Старые отцовские часы

      Зимнее солнце проре́залось сквозь пыльные окна и тонкий тюль, наполнив комнату холодным утренним светом. В воздухе пылинки водили причудливые хороводы, купаясь в прохладном воздухе.       Настя поёжилась и поджала ноги — ступни сводило от холода. Плечи покрылись мурашками.       Полностью завернувшись в одеяло, она нырнула внутрь с головой. Собственное дыхание начало согревать, и Ася задремала. Но долго это не продлилось.       Через двадцать минут грубый мужской кулак глухо постучал о сухую доску дверного косяка. — Подъем! — заспанный с хрипотцой голос порезал воздух, раздражая с первого звука.       На кроватях зашевелились женские тела. Голые пятки опустились на холодный деревянный пол — девушки поднялись с постелей. Небрежно сшитые ночные рубашки еле прикрывали поцарапанные колени. Синяки на ногах казались ещё ярче из-за бледности молодой кожи. Растрёпанные волосы лезли в глаза, а тонкие нижние конечности не желали слушаться. — Заправляйте койки, — самопровозглашенный командир вздёрнул подбородок. Януш стоял, облокотившись на выступ, и наблюдал за тем, как двадцать с лишним девушек, сломленных, униженных, как по щелчку начали выполнять команду, словно бездушные марионетки.       Настя бегло взглянула направо.       Худощавая блондинка в сорочке, которая была больше нее настолько, что ее можно было обернуть вокруг тонкой талии примерно дважды, изредка нервно поправляя ниспадающие белесые волосы и заправляя их за ухо, застилала белое тяжелое одеяло и костлявыми руками взбивала твердую пуховую подушку.       Олеся почувствовала на себе чужой взгляд и тоже повернула голову, аккуратно улыбнувшись своей новой знакомой. — Быстрее! — уши вновь потревожил противный мужской голос.       Девушки вздохнули и принялись дальше расправлять белье.

***

      За столом сидели около двадцати пяти человек. Все были одеты в юбки-карандаши грязно-серого цвета и пиджаки, застегнутые на крупные пуговицы почти под самое горло. Белье было чуть велико; сидеть было некомфортно и жёстко, но жаловаться не приходилось. Перед каждой стояла жестяная, исцарапанная грубой губкой, тарелка; лежала ложка, немного погнутая, но вполне пригодная для использования. В каждой посудине находилась противная вязкая овсяная каша, больше походившая на слизь, чем на еду. Сверху расположился небольшой вчерашний ломоть черного хлеба и кусочек сыра.       Настя запустила столовый прибор в сероватую жижу и поморщилась: ложка почти стояла в тарелке, нарушая весь аппетит. Желудок девушки издал протяжный и болезненный стон. Анастасии ничего не оставалось делать, как взять хлеб и сыр, и, как учили в приюте, взять небольшой кусок за щеку и постараться растянуть его вкус как можно дольше, дабы обмануть организм. Но это не сильно помогло. Желудок вновь издал голодный клич и обиженно забурлил. Насте показалось, что это было слишком громко, так что она бегло подняла взгляд на окружающих.       Сидевшая напротив Олеся немного улыбнулась и продолжила ковырять в тарелке, пытаясь хоть немного настроить организм на принятие этой дряни.       В дверях показался Януш. Его волосы были немного взлохмаченны и щеки порозовели от температуры на кухне. — Ты! Иди сюда, — он пальцем указал на сидевшую ближе всех девушку со светло-русыми волосами.       Та изумлённо подняла брови, предчувствуя нечто ужасное. — Ну же! Пошевеливайся! — раздражённо выпалил сутенёр и подзывающе махнул рукой в свою сторону.       Девушка поднялась из-за стола и вошла в дверь.       Все напряжённо начали смотреть в сторону, куда исчезли Януш и его подопечная. — Настя, — до ушей Розовой донёсся еле слышный шепот. — Как ты?       Ася перевела взгляд на соседку. — Куда это она? — шепнула в ответ Анастасия, кивнув в сторону двери, тактично проигнорировав вопрос. — Сейчас увидим… — Олеся наклонила голову на бок, переведя глаза куда-то в сторону.       Через несколько секунд дверь раскрылась и русая внесла поднос с железными кружками. Поставив их на край стола она прошептала: — Помогите, передавайте дальше.       Сидящие рядом девушки начали одну за другой аккуратно передавать кружки. Там было всего пятнадцать. — Там ещё второй. — шепотом пояснила русая и, когда поднос опустел, она вновь исчезла за дверью. Уже через минуту все сидели с кружками горячего, сладкого, разбавленного кипятком чая. «Единственный источник энергии на сегодняшнее утро» — вздохнула Настя, аккуратно отпивая жидкость, от которой шел пар.       Желудок вроде успокоился, пальцы согрелись, из носа начало течь. Организм начал просыпаться. Пальцы на ногах все ещё были холодными, но, в основном, стало намного теплее. «Хоть что-то хорошее за сегодня» — подумалось Насте и она легонько улыбнулась. Судя по режиму, установленному в этом заведении, такие минуты будут большой редкостью…

***

— Hallo Leute! (Привет, народ!)       В просторную комнату с желтоватыми обоями и деревянным полом, где стояли, зажавшись в себе, около семнадцати девушек, отобранных для публичных выступлений, вошла женщина лет тридцати со светлыми волосами средней длины и правильными чертами лица. Местный эталон красоты, жена Януша, лучшая танцовщица, любимица публики. Арийская внешность даёт большие возможности, только вот внутри она не такая утонченная, как обязывает происхождение.       Она стервозная, капризная, но весьма самодостаточная, именно такую женщину искал Януш, у него была не то что любовь, скорее обожание своей царицы, принявшей его под свой властный каблучок; она гордая, и муж выпускает ее на панель исключительно из-за того, что знает, что его госпожа не даст себя в обиду. Брак не только скрепил союз двух людей, но и даровал возможность человеку с польскими корнями жить и работать на территории третьего рейха. Несмотря на гонения «недостойных», Януш был сыном коренного немца, а брак, за который ему пришлось заплатить круглую сумму, только способствовал тому, что он чувствовал себя увереннее на земле Германии.        Чертовка, качая бедрами, вошла в помещение, окинув присутствующих оценивающим взглядом. Она перевела глаза на стоящего неподалеку мужа, улыбнулась, когда тот послал ей воздушный поцелуй. Ирмхилд ухмыльнулась и вновь посмотрела в сторону удивлённых девушек.  — Heute… (Сегодня…), — она запнулась.       Блондинка стала просматривать каждую молодую особу, ежесекундно все выше и выше поднимая светлую бровь. — Ты кого мне привел?! — спокойно, но с претензией, на немецком спросила женщина. — Где ты их нашел? Тощие, плоские, что я из них должна сделать по-твоему? Они трясутся как лысые курицы. — она шлёпнула одну из девушек по плечу, отчего та отшатнулась и покрылась румянцем. — Хильди, дорогая… — залепетал Януш, но был тут же заткнут женой. — Не говори со мной так. Посмотри! Посмотри на них! Они на сцену не выйдут, не то что раздеваться начнут. Они одетые шугаются друг друга. Ты думаешь, я буду их спаивать? — женщина явно негодовала, нервно сверкая серыми глазами и размахивая белоснежными ручками, как будто ей не хватало воздуха. — Хильди, ты знаешь, я делал все, что мог, — начал оправдываться Януш, но жена одарила его таким взглядом, что он отвёл глаза.       Белобрысая нагло распихала девушек, выстроив их в две шеренги в шахматном порядке, вздохнула и начала свой урок. Узкие юбки и пиджаки уже с час как сменили белые майки и шорты до колен. На ногах были лишь носки, которые явно были растянуты, но выбирать не приходилось — довольствовались тем, что было. Плечи покрылись мурашками, то ли от холода, то ли от волнения.       Блондинка поставила руку на талию и вытянула в сторону правую ногу. Все девушки проследили за ее действиями, но не шелохнулись. На что женщина закатила глаза, вновь вздохнула и скорчила гримасу, выражающую крайнюю разочарованность. Она перевела взгляд на толпу и дернула вверх головой, призывая к повтору своих действий. Девушки нехотя, неуверенно, поставили руки на пояс и тоже вытянули ноги, правда, некоторые запутались, какую именно надо было вытягивать, но по раздражённому взгляду блондинки сразу поняли, что сделали что-то не так, как надо. — Ein (Раз) — нога плавно скользнула чуть дальше от своего изначального положения.       Девушки тут же повторили. — Zwei (Два), — бедра перенеслись на другую сторону, меняя центр тяжести.       Это движение получилось намного лучше и более синхронно. — Drei (Три), — тело совсем зафиксировалось над правой ногой.       Стоять было непривычно и неудобно. Хотелось сейчас же прекратить это и убежать на край света.       Что мешало?

Страх.

      Обыкновенное животное чувство. Никто и не думал о том, что выйдет отсюда, хотя всем так этого хотелось. Совершить массовый побег? А что дальше? Денег нет, еды, одежды… На улице подмораживает, зима затянулась, фермеры боятся за урожай. А они куда? В леса? В поле? Здесь у них есть те, кто в случае необходимости вступится за них, предъявит фальшивые документы, заплатит за них. А на свободе их никто не ждёт. — Vier (Четыре), — свободная рука грациозно поднялась над головой, делая в воздухе кокетливый завиток.       Настя стояла во втором ряду с боку, она не видела никого знакомого, все были ей чужие. В то же время их всех роднило что-то общее, несчастная судьба, позор, бесчестие, отсутствие желания жить, ни одна не улыбалась, ни одной не хотелось смеяться. Был лишь страх, голод, разочарование в жизни, в самих себе… — Fünf (Пять), — женский голос прогремел как будто над самым ухом Насти, вырывая ее из потока мыслей. Бедра опять вернулись на свое изначальное положение. Настасья несколько раз моргнула, пытаясь очнуться от дум, и, подняв подбородок, принялась разучивать этот мерзкий танец.

***

      В кру́жке был противный кофе, заваренный полчаса назад и уже успевший остыть. Хлеб и несколько завалявшихся в шкафу галет дополняли это сухое, по настроению серое утро.       Александр шуршал газетой двухдневной давности. Желтоватая бумага с темными закорючками не поведала инженеру ничего интересного, лишь помогла скоротать очередной одинокий завтрак. — Langweilig… (Скучно…), — вздохнув, Карстенберг свернул газету и бросил ее в угол, где уже находились несколько экземпляров прошлых дней.       Это был пятый день его отпуска. От сна уже тошнило, но и на работу раньше времени идти не хотелось. Честно говоря, недельный отпуск — это лучшее, что могло с ним случиться. Но вместо того, чтобы куда-то поехать или с пользой провести свободное время, Карстенберг, либо спал, либо шатался по своей квартирке в поисках действительно нужного занятия. Но, не найдя ничего, что могло бы хоть как-то его заинтересовать, он опять ложился на кровать и начинал читать сборник правил и техник производства по механике и инженерии.       Разбираясь в цифрах и буквах, он проводил часы на подушках, не заботясь о еде или уборке. Пару раз доходило до того, что к вечеру у него от голода кружилась голова, провоцируя бессонницу и крайнюю раздражительность или, напротив — безразличие по отношению ко всему, что его окружало.       Седьмой раз прочитывая один и тот же параграф, Карстенберг понял, что не может связать и слова из того, что он вычитал. Вроде слова знакомые, а смысл не понятен. Противно. — Так. Пора бы выйти на свет, — сказал вслух Александр и, кряхтя, выполз из одеяла.       В ванной он умыл лицо, привел волосы в порядок, несколько раз проведя по ним расчёской, ободрительно похлопал себя по щекам и направился в комнату к большому платяному шкафу, откуда он достал приличного вида штаны и старый шерстяной джемпер. Натянув носки, Александр направился к двери, напялил на голову шляпу, доставшуюся ему от отца; накинул своё немного потрёпанное временем серое пальто, доходившее ему до колен, и, затянув шнурки ботинок как можно туже, отправился на прогулку.       На улице было тихо и безлюдно. В паре дворов издавали свой рокот худощавые курицы и где-то вдалеке лаял старый пёс. Его глухое чавканье отлетало от облупленных стен и разносилось по улице, приглушённо отражаясь от темных окон. Пару раз, проходя мимо чужих домов, Александр мог слышать чей-то голос — то были старики, ругающиеся между собой по одному им известному поводу. Старая пара доживала свой век здесь, в глуши, вдали от суеты злосчастной столицы. Они приехали сюда лет двадцать назад, Александр всё ещё помнит, как сварливая сорокалетняя жена гоняла своего мужа за чемоданами то вниз на улицу, то вверх по лестнице. Вредная женщина.

Сандро тогда было не больше семи лет. Они бегали по улицам с друзьями, озорничали и воровали с деревьев яблоки. Неизвестно почему, но они ни разу не попадались на глаза взрослым. Возможно, это было лишь детское везение, а, может и нет. Видимо, старая фрау Мюллер не хотела, чтобы родители ругали своих сорванцов, когда те, заигравшись в тайных агентов, топтали ее и без того еле живые розы или собирали с гряд клубнику, предназначенную совершенно не для этих сладкоежек. Или молодая пара, которая угощала краснощёких ребятишек печеньем, не желала им зла. Возможно, если бы не эти добрые люди, у нынешних инженеров, банкиров, солдат, врачей не было бы столько тёплых воспоминаний о беззаботном детстве.

      Александр пнул ногой покрытый утренним инеем камешек. Тот отлетел всего на пару метров и упал в канавку, после чего Карстенберг решил оставить его в покое. Он брёл по пустынной улице почти родного города, задумчиво всматриваясь в отражающие серость этого дня окна домов.       Рукам стало зябко, и Александр сунул покрасневшие кисти в карманы пальто. Помимо ключей от входной двери, он нащупал там несколько металлических монет, и, достав их из кармана, приятно удивился, когда обнаружил на ладони небольшую, но приличную, сумму денег. Опустив монеты обратно, он решил отправиться в дом к весьма интересной даме, торговавшей лучшим табаком в этом захолустье.       Дорожка из гравия вела в сад, где на небольшой пристройке к дому красовалась бледная доска с красивой надписью: «Травы госпожи Раухэр»       Звонкий колокольчик над дверью оповестил хозяйку о посетителе. Пухлая светло-русая женщина лет пятидесяти в цветастом домашнем платье поспешила подойти к кассе. Подняв глаза она узнала своего постоянного покупателя: — Сандро! Мальчик мой, как ты похудел! Почему такой серый? — старушка-немка тараторила, широко раскинув руки и улыбаясь своими жёлтыми от курения зубами. — Марта! Не кричите, я тоже рад вас видеть, — немного устало пробубнил Карстенберг. — Что на этот раз? — женщина оперлась на локоть, свесившись через небольшой стол, на котором стояла шкатулка, заменяющая кассу. — Как обычно, — тихо сказал Александр, посмотрев в пол. Вместо привычных досок была цветная узорчатая плитка. В дождливые дни здесь было небезопасно ходить, ибо пол становился невероятно скользким, поэтому инженер инстинктивно посмотрел на ноги.       Старушка вздохнула и осуждающе посмотрела на молодого человека: — Ух, Сандро. Будут у меня проблемы из-за тебя, засранец, — она поплелась к двери, ведущей в погреб.       Гитлеровцы проводили много кампаний по борьбе с курением, продажа табака была делом затратным и крайне неприятным в отношении бумаг. Но это не останавливало тех, чей доход строился на продаже курева.       Пока хозяйка искала в подсобке товар, Александр не без улыбки начал рассматривать лавку, которую к весне приукрасили разными травами из парника. Под потолком висели кисти лавровых листьев. В вазе был пышный букет из петрушки и укропа. Сзади на стеллаже стояли цветастые баночки с табличками всяких пряностей и трав. В жестяных коробках стояли различные виды чая, от обычного черного до красного или особо дорогого, с примесью роз и цукатов. Лекарственные настои стояли в специальном шкафу со стеклянными дверцами и замком, ключ от которого хранился непосредственно у хозяйки лавки.       Из чулана появилась запыхавшаяся Фрау, с серой паутинкой на фартуке. У нее в руках был небольшой брусок, завёрнутый в жёлтую бумагу с выцветшей от времени этикеткой. — Мальчик мой, давно тебя не видно. — Со мной все в порядке, Марта. Как чувствует себя ваш сынок?       Тридцатилетний нахлебник ещё дрых наверху, не собираясь помогать матери ни в одном вопросе, который не касался его персоны. Розовая щекастая физиономия не вызывала ни капли интереса, напротив, он казался уродливым и наглым. — Этот поросёнок совершенно не хочет шевелиться, — пробурчала деловая госпожа, — Ленив, как его папаша; оба слюнтяи и ничего не смыслят в жизни. Если бы не бизнес…       Надо сказать, что брак по расчету в те времена — не такая уж и противная вещь. Захомутав богача, можно было жить за счет его доходов и спокойно ждать старость, вместо того, чтобы пыхтеть и надрываться на заводе, на благо родине и военным силам. После кризиса тридцатых годов, деньги были в приоритете у большинства людей. — Что же он не женится? — насмешливо хмыкнул Александр, вспоминая широкий нос и губы «жениха». — Не поверишь — определиться не может, ухлёстывают за ним тут три девицы… — на этих словах Карстенберг удивлённо поднял брови, — Одна тупая, как пробка, вторая — потолще этого кабана будет, как раз под стать ему личиком, — ехидно усмехнулась старая сплетница, имея в виду родного сына. — А третья — и умна, и красива, да только отец у нее фармацевт, химик, видишь ли. Боюсь я за этого идиота. Что может она ради моих денег сделать?       На этих словах Карстенберг понял, что мамашу беспокоит совершенно не будущее сына, а судьба капитала, так бережно накопленного ее персоной после смерти никогда не любимого ею мужа.       Александр скривил рот и кивнул головой. Выбор действительно трудный. Всю дорогу домой он будет думать, кого бы он сам выбрал, но к концу пути придет к мнению, что лучше останется холостяком. — А ты, дорогой, когда хочешь?       Вопрос чуть было не заставил Карстенберга поперхнуться воздухом. Он лишь немного нервно пожал плечами и быстро спрятал брусок в карман под пальто. — Эх вы, молодежь… Когда других обсуждаете, так смелые. А сейчас… — старушка состроила хитрую улыбку и прищурила глаз.       После того, как они неловко обменялись несколькими сплетнями и последними новостями, Александр попрощался с хозяйкой, обняв ее напоследок, и зашуршал гравием, направившись к выходу из этого уютного немецкого дворика.       Придя домой и сняв с себя верхнюю одежду, он достал небольшой истрепанную книжечку с закруточной бумагой фирмы «Efka», больше походившую на крошечный альбом для рисования, и, соорудив пару сигарет, уселся на кухне, подставив старую плошку в качестве пепельницы. В пальцах зашипела спичка и конец папироски окрасился в цвет пламени. По воздуху поползла дымчатая полоска. Обгоревший кусок дерева отправился в пепельницу, а Карстенберг сделал первый вдох.       Лёгкие сжались, и через мгновение их охватила щекочущая пелена, во рту загорело, появился неприятный металлический привкус, издали напоминающий жженую траву. Орган дыхания раздуло, начало не хватать воздуха. Мозг почувствовал знакомый токсин и неприятные ощущения сменились расслаблением в нервах. Из губ мужчины вырвалось первое облако пара. Он глубоко вздохнул и, закинув правую ногу на соседний стул, принялся задумчивым и усталым взглядом сверлить светлеющее окно, в которое проглядывало солнце, сквозь старые пожелтевшие занавески. Темные брови напряглись на бледном лбу. Кухню заполнил дымок сигареты, а инженер без чувств вдыхал в себя отравленный воздух, думая о чем-то своём.

Он курил не часто, бруска хорошего табака хватало примерно на один-полтора месяца. Куда чаще приходилось брать бумагу, благо деньги у него имелись, налоговая совершенно спустила с поводков проценты. Вся эта кампания раздражала. Воспитанный в среде гуманизма своей матери, Александр совершенно отказывался принимать тот факт, что немецкое правительство пытается контролировать процесс курения в стране. Убивая ежедневно сотни невинных, правящая верхушка заботилась о здоровье солдат, которых завтра останется в живых половина, а то и меньше. Русские с каждым днём всё упорнее и упорнее сражались, не желая подчиняться убийственной силе фашизма. Газеты пестрели заголовками о «плохих» советских людях, не желающих сдаться всей страной разом.

      Прикончив одну папиросу, Карстенберг потянулся было за второй, но ему чертовски не хотелось ее начинать. Одной сигареты хватило для быстрых размышлений. Убрав оставшуюся папиросу в железную шкатулку, стоявшую на столе, Сандро спустил ногу со стула и поднялся, задвигая за собой мебель. — Черт, я совершенно забыл, какой сегодня день… — пробубнил себе под нос инженер, пытаясь вспомнить, какое нынче число.       После нескольких попыток заставить мозг думать, он встал и подошёл к висевшему в коридоре небольшому самодельному календарю. Сегодня была пятница.