Oh my sweetness

      Утро понедельника, за час до открытия кондитерской, сложно назвать добрым. Несмотря на весеннюю капель, весёлое щебетание ранних пташек и скидки в стоковом магазине напротив, Читтапон пылает тайским драконом и готов убивать по причине, преследующей его вот уже без малого месяц. То есть, причина не совсем его преследует – она приходит на работу в десять и уходит в четыре, но и за шесть часов шесть дней в неделю успела надоесть так, что теперь даже ореховое печенье в качестве транквилизатора не работает.       – Брось, Тэн, он душка.       – Душка?!       Никакой реакции.       – В нём почти два метра сарказма!       Всё ещё никакой.       – Он занимался с людьми сексом по телефону. С тонной людей!       – И что?       – А то, что нормальные кассиры не говорят «Будьте осторожны с нашими эклерами, они нежны и чувствительны до последней капельки крема».       – И что в этом такого?       Читтапон не выдерживает и несколько раз стучит собеседнику по голове крошечным кулачком, перегнувшись через кассовый аппарат:       – Энибади хоум?       Недоумевающий изгиб бровей ему в ответ.       – Вот видишь! Из-за него трогаются умом! Вы все сошли с ума! В другое время ты бы мне за такое уже руку сломал.       – Послушай, Тэн. – Юно продолжает печатать сообщение и глуповато улыбаться экрану телефона. – Джонни около четырёх лет проработал в одной небезызвестной кофейне, и мне многого стоило переманить его сюда. Дорого стоило. Мы делаем ребрендинг, кофе-машины я скоро на всех точках поменяю, и…       – Дорого? Как минет на проводе или чуть дешевле?       – Что, прости?       – Ой...

***

      – Тэн, может, ты домой уже пойдёшь? У тебя выходной, вроде. – Чону на время прикрывает ноутбук, поправляет сползшие с переносицы очки и вздыхает, наблюдая за тем, как самоуничтожается вредной едой лучший (без преувеличения) из сотрудников «Jeff’s».       – У меня больше нет дома. – Режим кхалиси драмы включён, страдальческие интонации прилагаются, краснота носа и глаз обновляется трением рукава в крошках картофельного пюре с приправами. – Ты лишил меня крыши над головой, когда поменял график кассиров на два через два и привёл мне позавчера Куна.       – Кун хороший.       – Я не спорю, но у меня больше нет дома два через два. – Тэн запускает руку в огромную пачку чипсов с паприкой по локоть и трамбует их в рот с отрешённым видом.       Он лежит на крошечном диване в новом кабинете Чону, светит свежим синяком на скуле и пытается порадоваться в этой жизни хоть чему-то, что не связано со слогом «со». Вот только, как назло, солнце светит высоко, Хансоль – сосед по съемной квартире – готовит вечером сочную говядину под острым соусом, а совестливость и грамотно поставленная перед Юно речь Чону на днях сыграли решающую роль в сохранении оклада Тэна на прежнем уровне. Со, со, со, со…       Со Ёнхо, мать его, свои щупальца по всему миру раскидал.       – Ты получаешь те же деньги, но теперь у тебя в два раза больше свободного времени. Радуйся, – миролюбиво предлагает Чону под агрессивный хруст, сочувственно улыбается, хочет идти на мировую. – Ты можешь съездить на какую-то автобусную экскурсию, загулять в ночном клубе и успеть выспаться перед сменой, сделать много добрых дел.       – Если я накачаю Джонни снотворным и побрею его налысо, это будет считаться за «много добрых дел»?       – Не очень.       – Тогда и дальше буду злым.       Чону возвращается к работе, смирившись с тем, что раньше обеда от Тэна он не избавится. Он честно не знает, как помочь чужому горю, потому что, собственно, горя не видит. Есть только маленькая проблема, и она заключается в том, что:       – Знаешь, Юкхей мне в колледже тоже первое время не нравился. Обзывал меня Ранго, спрашивал, из какого террариума я сбежал. Я его ненавидел.       – Я не сомневался, что у него нет чувства юмора, но, по крайней мере, он не снимает тебя со стула, когда ты пытаешься достать банки с зефиром с верхних полок, и не называет кунг-фу феей, когда я попадаю ему на нервах кроссовком по лицу. – И дальше хрум-хрум-хрум.       – Лучше быть кунг-фу феей, чем Ранго. – Чону подпирает ладонью подбородок и поддувает отросшую чёлку.       – А кто такой Ранго?       – Загугли.       Хохочет Читтапон так, что давится чипсами и минуты три не может прокашляться. Он обнимает Чону, звучно чмокает его в щёку и благодарит за то, что уже два дня не ржал так, как сегодня. «Что? Нет. Я не буду называть тебя ящерицей, не переживай», а сам переименовывает контакт в записной книжке телефона сразу же, как только выходит из здания.       Ранго, надо же... Не забыть бы перед сном с Хансолем этот придурковатый мультик глянуть.       Хансоль не помогает. Тэн считает, что его старые кроссовки, дырявые в шести местах, с грязью школьного двора ещё в Бангкоке и то полезнее, чем Хансоль. Ими хотя бы тараканов можно давить, а эта каланча глазастая только визжать умеет при виде первого же рыжего (таракана или японца – как получится) и с интонацией заправского алкоголика поучать после второй бутылки пива:       – Он красивый? – Торжественно икает.       – Урод с бритыми висками, – бурчит Тэн, заедая стресс своего первого выходного дня посреди недели кислой помидоркой. Если честно, он и сам не понимает, что в новом напарнике его конкретно раздражает. Юкхей тоже был не идеальным, но не улыбался так паскудно, так, словно Читтапон по одному щелчку пальцев должен был упасть на колени, расстегнуть чужую ширинку и заняться полезным делом. Не позволял себе подходить со спины и делать вид, что уточняет у клиента, с сахаром или без, кофе крепче или мягче, а по факту – держать кое-кого за бёдра и наслаждаться безнаказанностью за довольно высоким прилавком. Если бы Тэн совершил убийство при посетителе – Юно его собственноручно закатал бы в паркет, поэтому он терпел и был добрым, не бил американских животных с двойным именем.       Наверное, поэтому.       – Красивый. Ты мне показывал его инсту. Он умный? – Хансоль привстаёт с пола и пытается заглянуть другу, развалившемуся поперёк кресла, в глаза.       – Тупой.       – Умный, раз Юно его на работу взял. Так вот...       – Хансоль, ты мне не помогаешь, Хансоль. Принеси чего покрепче с кухни, будь зайкой.

***

      Нацепив передник и повесив на входной двери табличку «Открыто!», Тэн первым делом бьёт себя по лицу раскрытой ладонью. Получается не больно, но обидно, и парень зарекается думать о Джонни, иначе придётся назначить себе более жестокое наказание. Не есть сладкое неделю, например.       Когда он – Джонни, он же Со Ёнхо, родившийся в Чикаго, – впервые появился на пороге своей новой работы, то Читтапон буквально за пару секунд успел влюбиться. Высокий, с интересной стрижкой, проколотым ухом и в чёрных скинни, всего лишь на год старше, он выглядел если не как бог, то где-то около. Но потом наваждение спало, потому что Джонни Со оказался на язык острее Тэна, постоянных клиенток на диеты кофейные усадил с лёгкостью, организовал целую очередь на новый латте с вишнёвым сиропом и по итогу дня с «пузатой» кассой залепил напарнику по заднице. Мол, американская традиция такая, символ слаженной работы, корпоративного духа, все дела. Тэн ещё где-то неделю осознавал себя в параллельной вселенной, где не он, а его называли «сладким кокосиком», «сахарной бубочкой» и дальше по списку. Он был попросту в шоке.       Сошёл ужас – пришло смущение. Не то чтобы у Тэна давно не было стабильных отношений и интимной жизни, но да, не было. Так что тело само как-то предательски реагировало на каждый шепоток на ухо, от «Ты сегодня замечательно выглядишь» до «Ты передал ей сдачи», на каждое джентльменское открытие двери перед носом, подачу куртки с вешалки и убранный с кончика любопытного носа мазок крема. Несколько раз Ёнхо провожал его до метро, парочку даже подвёз до дома, а после неудачной попытки поцеловать – сменил тактику.       Тэн, честное слово, не собирался закрывать лицо тарелкой для мелочи, так вышло, с перепугу. Не каждый день к тебе, крошечной и беззащитной горошинке, лезут бамбуковые люди, сложив губы не трубочкой – угрожающим тромбоном. Но Джонни на тарелку обиделся, и с тех самых пор всё изменилось. Лёгкий флирт обернулся полем для битвы, где обе стороны так и норовили друг друга поддеть как можно больнее, словесно или физически, и конца этой войне не видно до сих пор. Идёт вторая неделя активной фазы, мирных переговоров в планах ни у кого нет, только боль и унижение.       Чем ближе к десяти часам, тем больше Тэн нервничает. Спасает, что очень неожиданно, Донхёк, который приходит с перезвоном колокольчиков за четверть до времени «Хэ», просит две булочки с клубничным джемом и целый заварник мятного чая. Говорит, засядет здесь надолго.       – Разве ты не должен быть на уроках? Сегодня же четверг.       Донхёк закатывает ясны очи:       – С точки зрения одного не по годам эрудированного индивидуума, три пары биологии подряд – это пиз...       – Короче, ты прогуливаешь.       – Да.       С Донхёком весело болтать, обсуждать музыку, когда появляется свободная минута. Настроение стремительно взлетает вверх, Тэн снова чувствует себя богиней на все триста, а затем невидимые часы бьют десять, и Золушка превращается в милую картошку, потому что в дверях появляется Джонни, и у него новая стрижка. Очень хочется плюнуть на указательные пальцы и пригладить собственные брови, чтобы на каплю чувствовать себя увереннее, но Читтапон сдерживается. Вытирает салфеткой грязный левый кроссовок и убеждает себя, что он тоже красавчик. Да ещё какой! Не то что некоторые, с чёлкой.       – Там Чону принёс коробку с новыми колбами, глянь в кладовке, - бросает пренебрежительно и гордится собой.       Джонни смотрит на него, смотрит внимательно, без тени улыбки, будто чего-то ждёт.       – Кладовка, – повторяет Тэн, как для идиота, и тычет в нужную сторону пальчиком. – Вон та дверь, слева, если ты вдруг топографически окретинился.       Дверью Ёнхо хлопает за собой так, что дребезжат витрины.       Донхёк ненавязчиво интересуется:       – Хён, а ты хочешь его склеить, или мне показалось?       – Что? – хмурится Тэн.       – Ну, всё, как ты меня учил прямо. Корчишь странную рожу, притворяешься тупым, и бинго!       – Я не притворялся! То есть...       – Камон, хён, он хотел, чтобы ты ему комплимент отвесил на тему причёски, а ты так толково сделал вид, что не понимаешь, что даже я поверил. – Хихикает.       – Но...       – Сколько за вами наблюдаю, всё никак не наудивляюсь. Короче, ситуация такая: Джонни-хён привык подкатывать и укладывать в телефонном режиме – я знаю, кем он подрабатывал, ха! – а тут ему вживую надо действовать. Страшно же. Попробовал так, попробовал сяк, уж больно нравишься ты ему. Подстричься даже решил, чтобы выглядеть серьёзнее. Разве не мило? Всё ради тебя, хён! Тебе не понравилось?       – Хёк, ты себе нафантазировал.       – Нет, я вчера с ним разговаривал. И Кун тоже. Кун вообще сказал, что вы идиоты, давно бы в кладовке уже разок потра...       – Донхёк!       – Что? Мне уже есть восемнадцать. И это не я, а Кун сказал. О, Джонни-хён, ты давно вышел? Ой, убери коробку, не надо меня бить. За это сажа-а-а-а-а-а-а-а...       До самого вечера Тэн и Джонни не разговаривают. Не прикасаются друг к другу, не норовят заколоть вилками, не швыряются мокрыми тряпками во время уборки перед закрытием с воплями. Тэн устанавливает сигнализацию, опускает ролеты, а когда оборачивается, то понимает, что его всё это время ждали с сигаретой в зубах. Ну вот спрашивается, чего не свалил уже на своём мотоцикле? Смотреть тошно. Или нет. В груди странно ноет, когда Ёнхо, выбросив окурок, подходит ближе и смотрит сверху вниз, чуть прищурившись.       – Ладно, – решается Тэн. – Прости. Я правда не хотел разбивать тебе губу грязной подставкой для монеток. Я запаниковал, понятно? А ещё я люблю, чтобы у меня разрешения спрашивали, перед тем как трогать. И печенье люблю.       – С орехами, я знаю.       – А кофе не люблю.       – Облепиховый чай.       – Люблю запах кожаных курток, когда меня обнимают за плечи, а не держат за руку, люблю таскать свитера и перчатки, дарить странные подарки не по праздникам и перебивать, даже если интересно рассказывают, и... Может, ты меня уже поцелуешь наконец, чтобы я заткнулся?       – Ты же сказал, что надо сначала спрашивать, а я тупо не могу! – хватается за щёки Ёнхо. У него голова кругом идёт от этой низкорослой занозы, во всех смыслах, так и с ума сойти недолго. Он бы и признался, что ещё ни разу не встречал столько искренности, жизнелюбия, хитрости и соблазнительности в одном-единственном человеке, да только ему и слова вставить не дают, условия диктуют. Ещё и ударить коронным похоронным могут.       – Да господи! – тянет-ноет Тэн.       И привстаёт на носочки.

***

      – Чону, если ты не прекратишь так на меня пялиться, пока я пакую тебе эклеры, это плохо кончится, обещаю.       Чону со вздохом заканчивает считать засосы на бледной шее Тэна, укладывает локти на столешницу, а подбородок – на сложенные «цветочком» ладошки и пакостно хихикает. Говорил же: первое время ненавидел. Ох уж эти сопротивляющиеся.