In the name of love

If I told you this was only gonna hurt If I warned you that the fire's gonna burn Would you walk in? Would you let me do it first? Do it all in the name of love.

"LOSER" – написано на гипсе у Эдди Каспбрака. И, знаете, он этот титул полностью заслуживает. Ведь: 1. Только истинный лузер может страдать психосоматической астмой; 2. Только истинный лузер может в 15 лет полностью зависеть от мамочки-паранойички, уверяющей, что её сыночек болен всеми болезнями мира и должен всегда таскать с собой кучу лекарств, дабы выжить в этом мире пирующих микробов; 3. Только истинный лузер может посещать больницу не реже чем два раза в месяц, раздражая уже всех врачей; 4. Только истинный лузер может, никогда не лазавши по деревьям, забраться на оное и благополучно с него свалиться (а всему виной друзья, которым он проспорил); 5. Только истинный лузер может заполучить такую позорную надпись на гипсе от малолетнего хулигана из соседней палаты, решившего провести бурную ночь в чужих комнатах с тюбиком пасты и чёрным маркером (на случай если паста для рисования усов закончится); 6. Только истинный лузер может заработать приступ астмы, лишь вспомнив, что ингалятор остался лежать на тумбочке в палате, а его обладатель сейчас находится за три коридора от него; 7. Ну и, наконец, только истинный лузер может, несясь по больничному коридору чуть ли не со скоростью света, врезаться на повороте в незнакомого пациента и сбить его с ног. – Чёрт, прости, пожалуйста! – подскакивает Эдди к распластавшемуся на полу темноволосому мальчишке, который, похоже, неплохо так приложился головой о начищенный добросовестной уборщицей до блеска кафель. – Прости ради бога, я не хотел! Кудрявый парень с его помощью с трудом принимает вертикальное положение, потирая ушибленный затылок. – Смотри, куда несёшься, блин! Куда скакал, мустанг хренов? Эдди немного теряется от неожиданной грубости, хотя тут же убеждает себя, что заслужил её. Он уже открывает рот, чтобы ещё раз извиниться, но в проёме ближайшего врачебного кабинета вдруг возникает фигура обеспокоенной медсестры: – Что здесь происходит?.. Мистер Тозиер! Вам же врач ясно сказал: не выходить из палаты без сопровождения! Боже, парню пятнадцать лет, а глаз да глаз нужен, как за трёхлетним... – Вот и радуйтесь, что у вас глаза есть! – грубо огрызается "мистер Тозиер", отворачиваясь от немного шокированного Эдди. – А меня достало целыми днями сидеть на одном месте! – Ну будет, будет, – неожиданно мягко реагирует медсестра, беря мальчика под руку и уводя его дальше по коридору к палате №6. – Это ведь ради вашей безопасности. Попросите отца пройтись с вами. – У него и так хлопот по горло, – мрачно отрезает Тозиер. Медсестра только вздыхает, и они вдвоём исчезают за дверью палаты, оставляя Эдди в компании свистящих лёгких и саднящей боли в сломанной руке. *** – Эддичка, милый, просыпайся! – раздаётся над ухом астматика мамин голос, вырывая мальчика из объятий сладкого сна. – Нам пора на консультацию! Эдди нехотя разлепляет глаза, щурясь от яркого утреннего света. Боже, ну на кой ему нужна ещё одна консультация? Соня Каспбрак таскала его на неё и вчера, и позавчера, и всё надеялась узнать для себя что-то новое. Собственно, практически всё время приёмов говорила она, выражая свои опасения насчёт лечения сына и осложнений его травмы, пока врач и Эдди обменивались сочувственными взглядами "боже-мой-как-ты-с-ней-живёшь" и "простите-что-вам-приходится-это-выслушивать". Недовольный, Эдди выбирается из-под одеяла, умывается и старательно чистит зубы (три минуты!), после чего суёт в карман ингалятор (пожалуй, после вчерашнего происшествия он больше никогда не будет его забывать) и понуро следует за матерью. По дороге они натыкаются на медсестру, приставленную к Эдди (угадайте с одного раза, кто об этом позаботился), и Соня о чём-то с ней заговаривает. Понимая, что это надолго, Каспбрак приваливается спиной к стене коридора, рядом с дверью в очередную палату, надеясь чуть-чуть подремать. – Да послушай же меня! Нам придётся остаться здесь ещё на какое-то время! Ведь это ради твоего же здоровья! Громкий голос из-за двери палаты резко приводит Эдди в чувство. Похоже, подремать всё-таки не удасться. – Меня достало здесь торчать! Эти кретины в халатах только и обещают, что станет лучше, но ведь не станет нихрена! Почему нельзя просто забрать меня домой? – Сын, пойми, так... так будет лучше сейчас. После всего, что произошло, полиция фактически поселилась у нас, тебе нечего там делать. Меня заваливают какими-то бумагами на подпись, а ведь мне ещё надо работать... – Да, тебе всегда надо работать! Тебя никогда не было рядом из-за этой долбанной работы! А будь ты тогда дома... Голос говорящего неожиданно срывается, и Эдди не выдерживает: незаметно заглядывает в дверное окошко. На кровати сидят двое: мужчина с рыжеватой бородой и уложенными назад остатками волос, и кудрявый темноволосый бледный мальчик, утыкающийся, видимо, своему отцу в плечо. – Тише, тише, ковбой, – слышит Эдди приглушённый голос мужчины. – Всё образуется. – Нифига подобного, – всхлипывает парень, резко отстраняясь и поворачиваясь лицом к двери. Эдди мигом его узнаёт - тот самый Тозиер, которого он сбил вчера в коридоре... И он может его сейчас заметить! Каспбрак мигом отрывается от окошка, параллельно замечая номер палаты - "№6". Какая ирония... – Эдди! Что ты там застрял? Я тебя жду! Вздыхая, Эдди нехотя отлепляется от стены и топает за матерью. Родители, такие родители... *** Врач отпускает его довольно быстро, в этот раз принимая удар на себя, и Эдди мысленно благодарит его за понимание. Не слушая возражений Сони, Каспбрак покидает кабинет и с облегчённым сердцем шагает по коридору в свою палату. Сегодня ему везёт! Эдди останавливается возле автомата с кофе, надеясь немного взбодриться, когда вдруг слышит полукрики из-за приоткрытой двери неподалёку. – Так, мистер Тозиер, успокойтесь и объясните, что с ним случилось? – Он... Мы просто разговаривали, а он вдруг схватился за голову и стал жаловаться на жуткую боль, стонать... Боже мой, да сделайте уже что-нибудь! – Спокойно... Кейт сейчас даст ему обезболивающее. Эдди уже собирается мысленно посочувствовать бедолаге в той палате, как вдруг видит уже знакомый номер на двери - "6". Тозиер... Разбираемый необъяснимым волнением и любопытством, Эдди тихо подходит к палате и осторожно заглядывает в окошко (интересно, им кроме него ещё хоть кто-нибудь в этой больнице пользуется?). – Значит, головная боль? В каком конкретно месте? Эй, дружок, ты слышишь меня? Можешь ответить? – Н-не знаю... Где-то сзади... И гл-глаза... – Так, понятно, – медсестра отводит мистера Тозиера подальше от кровати сына, возле которого крутится молоденькая санитарка. – Послушайте, это может быть серьёзно. Боюсь, операция угрожает оказаться бесполезной... Он вчера-позавчера нигде не падал, не ударялся головой? – Да чёрт его знает... При мне не падал. – Ладно, когда ему станет лучше, спросим. Потому что повторная травма головы может лишить его надежды на успешную операцию и повлечь за собой ещё и панические атаки, нервные расстройства... А он у вас и так импульсивный мальчик. Пожалуйста, поговорите с ним потом. – Да-да, разумеется... И тут Эдди ощущает холодок внутри живота. Он-то знает, когда этот несчастный Тозиер упал... И ещё знает, из-за кого. Разъедающее чувство вины подкатывает изнутри, неприятно разливаясь в грудной клетке, и Каспбрак ощущает, как дыхательные пути превращаются в соломинки. Ну нет, только не сейчас... Эдди быстро впрыскивает лекарство из ингалятора в рот. Дышать становится легче, но вот чувство вины никуда не девается. Ну, собственно, он же лузер, помните? Так что, наверное, ничего удивительного в том, в какое дерьмо он влип, потащив за собой ни в чём не повинного человека, нет. И всё же, надо извиниться и предложить какую-нибудь помощь, иначе Эдди будет заниматься самобичеванием до конца жизни. Но для начала надо хотя бы с ним познакомиться. Поэтому Каспбрак целый день торчит в коридоре, карауля его, но тот, похоже, выходить сегодня не собирается. Кажется, медсестра упоминала, что ему нельзя покидать палату без сопровождения, а его отец, судя по всему, ушёл. Что ж, Эдди терпеливый. – Милый, что с тобой сегодня? – с беспокойством спрашивает его мама, когда он уже лежит в постели, но как будто не замечает её присутствия, закопавшись в свои мысли. – Ты какой-то неразговорчивый и напряжённый. Наверное, заболел? Я завтра же назначу встречу с доктором! Этого ещё не хватало. – Мам, всё в порядке, не надо доктора. Я просто... думаю. – О чём? – Ну... Скажи, ты когда-нибудь совершала что-то такое, из-за чего тебя грызла совесть, хотя ты сделала это ненамеренно? Соня в недоумении смотрит на сына. – Многое я ожидала от тебя услышать, но только не это. Когда это ты успел что-то натворить? – Ты не ответила. – Ох, боже... Дай подумать... Ах, сейчас не вспомнить. Но если бы такое произошло, я бы, наверное, постаралась искупить свою вину. Впрочем, тебе нечего забивать голову такими мыслями, ты получил травму и должен отдыхать. Спи! Но Эдди не спит. Практически всю ночь. Его обуревают мысли о том, что Тозиер, наверное, сейчас лежит в своей палате и мучается головной болью. Какая операция ему нужна? Что с ним произошло? А вдруг из-за Эдди рухнут его надежды на выздоровление? И все эти нервные расстройства, про которое говорила медсестра... Это же сколько забот свалится на голову несчастного отца Тозиера! А всё из-за идиота Каспбрака, который нёсся как угорелый по коридору за ингалятором (Эдди кинул на лежащий на тумбочке баллончик взгляд отвращения). И всё потому, что он испугался своего приступа, своей астмы, а учитывая, что она у него ещё и психосоматическая, то стоит сделать логичный вывод: Эдди Каспбрак - конченый лузер. С придурковатостью. Он караулит Тозиера и весь следующий день, и день после него. Кудрявый всё не появляется. Но такими темпами сжигающая внутренности совесть сведёт Эдди с ума, поэтому он решается набраться смелости и подойти к медсестре, чтобы рассказать ей, когда и как упал Тозиер. Готовясь к этому ответственному шагу, Эдди очередным утром стоит перед кофейным автоматом дольше, чем обычно, тупо гипнотизируя кнопки на нём, задумавшись. – Эй, нельзя подвинуться? Каспбрак вздрагивает от настойчивого толчка сзади и грубоватого голоса и резко оборачивается, чуть не расплескав кофе. На него хмуро взирает Тозиер, с синяками под глазами, растрёпанными волосами и одной рукой в кармане больничной пижамы. Вернее, не то что бы взирает - Эдди никак не может понять, что странного в его взгляде, но не успевает об этом подумать, потому что решает воспользоваться единственным шансом познакомиться. Если это вообще возможно. – Привет... Извини. Тозиер на секунду застывает, как будто прислушиваясь, потом криво усмехается: – Это ты что ли, мустанг? Пришёл на водопой? Эдди старается не замечать его странное чувство юмора и сразу переходит к делу: – Слушай, я хочу ещё раз извиниться за то, что сбил тебя тогда. Я не хотел, правда... У тебя всё в порядке? – Тебе-то какая разница? Совесть гложет? Ну вот пускай гложет, не будешь теперь по коридорам скакать. – Это значит "нет"? – Это значит "отвали"! – огрызается Тозиер, слегка толкая Эдди в плечо, отчего тот невольно шипит (сломанная рука). – Что, проблемы с рукой? Ну, поздравляю, мы квиты. Он берёт пластиковый стаканчик и ставит его в проём автомата. А вот дальнейшие его действия взывают у Эдди некоторое недоумение: парень водит пальцами по кнопкам, как будто не решаясь, какую нажать; повозившись так с полминуты, он вдруг заезжает кулаком по автомату, хотя старается сделать это без громкого звука и не нанести невиновному аппарату увечий. Немного отдышавшись, он как будто через силу неуверенно спрашивает: – Эй, мустанг, ты ещё здесь? Эдди окончательно теряется. Он же стоит в полуметре от него! – Э-э-э... Да. – Ты можешь... сказать мне, на какой кнопке что написано? Эдди несколько секунд смотрит на него в некотором шоке, но потом, сражённый внезапной догадкой, покорно читает: – Первая - "горячий шоколад", вторая - "эспрессо", третья - "американо", четвёртая - "молоко". Ты что, плохо видишь? – робко добавляет он, надеясь не нарваться на очередную вспышку гнева этого странного грубияна. И с какой стати он должен беспокоиться за такого нахала? Но Эдди становится немного не по себе, когда Тозиер вдруг застывает со стаканом руке, захваченный вопросом врасплох. – Плохо вижу? – тихо цедит он. – Плохо? Знаешь, если бы я сейчас мог увидеть твоё лицо, то с удовольствием бы по нему врезал! Эдди на всякий случай делает шаг назад, но второй вопрос срывается с его губ прежде, чем он успевает подумать: – Ты что, слепой?! – и Каспбрак тут же захлопывает себе рот рукой, ужасаясь слову, которое он только что сказал. Браво, Эдди, ты завоевал его расположение. Тозиер сначала молчит, потом неожиданно вежливым голосом спрашивает: – Слушай, подскажи, пожалуйста, где находится сейчас твоё лицо? Я хочу выплеснуть в него кофе! – Прости... – лепечет Эдди, но кудрявый его перебивает: – Интересные у нас разговоры выходят, мустанг: ты всё время косячишь и извиняешься - я злюсь и грублю. Ну и кому из нас нужно такое общение? Лично мне - нет. Поэтому проваливай в палату к своей драгоценной мамочке и продолжай трястись о своём здоровье, плюя на чужое. Я достаточно наслышался о вас от врачей, и они, если хочешь знать, не в восторге. А ещё ты меня бесишь, поэтому прекрати задавать мне тупые вопросы и свали отсюда! Эдди поджимает губы, выдерживая поток грубости, но с места не двигается. Так значит, он слепой... Теперь всё ясно: скорее всего, Тозиер получил травму головы, из-за которой потерял зрение, и ему нужна операция, а благодаря Эдди его выздоровление под угрозой... Наверное, в таком положении даже можно простить защитную грубость. – Ты, наверное, переживаешь из-за операции? – несмело озвучивает свои мысли Эдди, заставляя уже отошедшего Тозиера снова остановиться. – Из-за повторной травмы всё может ухудшиться? – Мамочка не говорила тебе, что подслушивать нехорошо? – не оборачиваясь, раздражённо вопрошает кудрявый. – Я просто чувствую вину за то, что могу стать причиной серьёзной проблемы... Это ведь из-за меня ты упал. Могу я... что-нибудь сделать? – Закрыть свой девственный рот, засунуть свою жалость себе в задницу и не лезть не в своё дело. Больше Эдди выдерживать этого не может и позорно ретируется из коридора. *** Ну, ладно, стоит признать, что первая попытка провалилась. Итак, что мы имеем: Тозиер - незрячий, стал таким после какого-то несчастного случая; у него явно проблемы в семье, судя по услышанному Эдди разговору; он - нахальный грубиян, но это, скорее всего, защитная реакция; он явно никому не доверяет. Подборочка так себе, но Каспбраку необходимо избавиться от пожирающей его совести, поэтому придётся игнорировать потоки грубости, льющиеся изо рта Тозиера, и всё-таки попытаться снова. Кстати, благодаря последнему разговору (хотя, кого он обманывает - это был их первый нормальный разговор) Эдди понял, что ему нужно заполучить прощение именно из уст самого кудрявого и оказать ему хоть какую-то помощь. Как только чувство вины себя исчерпает, Эдди прекратит общаться с этим нахалом и продолжит своё существование уже без его общества. Дни идут, и Эдди видит Тозиера в коридорах крайне редко. И каждый раз ему не хватает духу подойти к нему и попытаться снова завести разговор, потому что ответом будет неизбежное "отвали". Но один раз у Каспбрака всё-таки не остаётся выбора. Так получается, что он становится свидетелем крупной перепалки между отцом и сыном, происходящей прямо в коридоре. – Отстань от меня! Уйди! Я знал, что ты ничего не сможешь сделать, ты никогда не можешь ничего решить! – орёт Тозиер, вырываясь из рук отца. – Я знал, я знал, я знал... И она всегда знала! – Прекрати, – тихим, напоминающим раскаты грома голосом просит мистер Тозиер, но сын его не слушает: – Сколько раз ты уже лажал, даже и не помнишь! Всегда пустые обещания, чуть ли не клятвы, а в итоге - хрень собачья! И теперь то же самое! – Сын, я понимаю, что ты расстроен... – Расстроен?! Да с чего ты взял?! Я счастлив, я абсолютно счастлив! Ты видишь счастье на моем лице? А я вот на твоём не вижу! С этими словами Тозиер резко разворачивается и решительно идёт к своей палате, по пути нечаянно налетая на как всегда не вовремя подвернувшегося под руку Эдди, отчего тот вписывается прямо в стену. Тозиер на это не обращает никакого внимания и скрывается в палате, громко хлопая дверью. Эдди жутко хочется пожалеть бедного отца, бессильно опустившегося на ближайший диван и уткнувшегося лицом в руки. Каспбраку даже кажется, что его плечи подрагивают. Робея, Эдди неловко подходит к удручённому мужчине и осторожно спрашивает: – Простите... У вас всё в порядке? Мистер Тозиер поднимает голову и в удивлении смотрит на неожиданного собеседника чуть красными глазами: – У меня? Да, всё хорошо, я просто свечусь от счастья! Иди по своим делам, мальчик. Но Эдди в этот раз так просто не сдастся. Он садится на диван рядом и снова открывает рот: – Вы, конечно, простите, что я лезу не в своё дело, но у меня есть на это причина. Понимаете, я... Что такое с вашим сыном? Я уже не в первый раз его встречаю, и каждый раз на меня выливают водопад ругательств. Мистер Тозиер печально усмехается, не поднимая на Эдди глаз. – Да, это в его духе. Что ж, прошу прощения за него, если это то, что ты хочешь услышать. Поверь, мне сейчас не до скандалов и жалоб на сына. Надеюсь, не засудишь нас? – Да что вы, я вовсе не об этом! – пугается Эдди (кажется, странный юмор у этих Тозиеров - семейное). – Наоборот, это я хочу попросить у вас прощения! Видите ли, не так давно я бежал по коридору и... ну, налетел на вашего сына. Он упал и ударился головой, а потом я случайно услышал, что это может очень плохо повлиять на его здоровье. И вот я уже как неделю пытаюсь найти того, кому можно об этом сказать, потому что сам он посылает меня, если я предлагаю помощь. Может, вы меня простите и скажете, могу ли я что-нибудь для него сделать? Мистер Тозиер наконец поднимает глаза и смеряет собеседника удивлённым изучающим взглядом. Спустя полминуты он наконец открывает рот: – Так это... из-за тебя? Эдди несколько пугает его тон и выражение лица и он стыдливо прячет глаза, спеша оправдаться: – Поймите, я нечаянно... я не хотел. И меня уже который день мучает совесть. – Почему ты раньше никому не сказал? – Я думал... я думал, ваш сын скажет. Мистер Тозиер глухо смеётся, и Каспбраку от этого смеха становится не по себе: – Чтобы он мне что-то рассказал? Нет, мой мальчик, это не про моего сына. Он скорее помрёт, чем скажет мне о своих переживаниях или о том, что ему что-то угрожает. Раньше, конечно, рассказывал, но это было до его десятого дня рождения, когда его мать впервые выпила... – мужчина неожиданно обрывает сам себя, маскируя запинку под приступ кашля. – Впрочем, без разницы. Так ты говоришь, что хочешь помочь? – Да, чем угодно! – горячо заявляет Эдди. – Если надо, я могу попросить маму перевести вам деньги на лечение... – Вот уж подачек мне с вашей стороны не нужно! – неожиданно рявкает мистер Тозиер, но, заметив испуг мальчика, старается взять себя в руки. – С этим я точно сам разберусь. А что до тебя, то... Знаешь, лучшей помощью для меня и для Ричарда, хоть он этого никогда не признает, был бы хороший друг. Понимаешь, у него никогда не было нормальных друзей... То есть, были, но так, знакомые. А теперь, после всей случившейся чертовщины, он остался совсем один и никого к себе не подпускает. Так что, если действительно хочешь помочь, постарайся стать его другом. Ему очень нужна поддержка, но он никогда об этом не скажет, особенно сейчас, когда стало понятно, что операция ему не поможет... Эдди изумлённо смотрит на мистера Тозиера, и тот поспешно добавляет: – Это не только из-за того удара... Он, конечно, тоже повлиял, но травма и в целом была тяжёлой, а шансы очень низкими... Так что Ричард останется слепым на всю жизнь. – Ричард? – машинально повторяет Эдди впервые услышанное имя Тозиера. – Значит, из-за этой новости он был сейчас так расстроен? – Это мягко сказано, – мрачнеет мужчина. – Я не хотел, чтобы он узнал об этом так, случайно подслушав. Теперь я ему враг. Так что, сможешь помочь? Уверен, что хочешь потратить себя на нас? – Да, – твёрдо заявляет Эдди, понимая, что если не искупит вину, то никогда не сможет жить спокойно. – Я постараюсь. Судя по вашему лицу, будет трудно? – Ты и не представляешь, насколько, – усмехается мистер Тозиер. – Ну, удачи. Пойду выпью кофе, всю ночь не спал... Как хоть тебя зовут, герой? – Эдди, сэр. Эдди Каспбрак. – И как же тебя угораздило сломать руку, Эдди Каспбрак? – Да так, – мнётся Эдди, прикрывая надпись на гипсе. – С дерева неудачно слез. *** Итак, отлично. У Эдди было много вариантов, какую помощь предложить Тозиерам, но вариант с дружбой он рассматривал в самую последнюю очередь. И, разумеется, выпал ему именно он. Ну, лузер, помните? Эдди бредёт в свою палату, глубоко задумавшись. Как подружиться с Ричардом? Каспбрака ведь пошлют в первую же секунду разговора, какая уж там дружба... Если он даже с девчонками никогда не умел проговорить дольше тридцати секунд, то что ждёт его здесь? Но раз уж дал слово, придётся выполнять. Эдди бессильно садится на кровать. Руку саднит, как напоминание о том злосчастном столкновении с Тозиером в коридоре: в конце концов, Эдди тоже пострадал, едва не раскрошив гипс о рёбра Ричарда. А всё из-за дурацкого ингалятора... Кстати, где он? Эдди шарит рукой по карману, в котором обычно носит баллончик, но привычной выпуклости там не ощущает. Ингалятора нет ни в заднем кармане, ни в кармане кофты, нигде. По спине пробегает холодок, и астма костлявой рукой медленно сжимает горло. Боже, неужели снова?!.. Надо быть конченым лузером, чтобы сдохнуть от приступа астмы, начавшегося из-за забывчивости. Впрочем, для Эдди это вполне подходящий исход. Он даже не может подняться и выйти в коридор, чтобы кого-нибудь позвать - так сильно астма у него редко разыгрывается, но почему бы не сегодня? Перед глазами начинают мельтешить мушки, и Эдди полностью оседает на пол, держась за спинку кровати и отдалённо слыша свои жуткие хрипы. И почему матери всегда нужно отлучиться именно в самый неподходящий момент?.. Проходит минут пять, и Эдди уже готовится отойти в мир иной, держась за истерзанное горло, как вдруг слышит тихий скрип двери: – Эй, я... Что с тобой? Будь у Каспбрака побольше сил, он бы попытался распознать принадлежность голоса, но нет, он ведь умирает, забыли? До затягивающей бездны осталось совсем чуть-чуть, нужно сделать только один шаг... Чьи-то руки резко встряхивают его за плечи, а в рот с силой впихивают пластиковую трубку, стукая ею о зубы. Затем раздаётся пшик, и Эдди вдруг выныривает со дна сознания на поверхность, хватая воздух ртом и давясь неожиданным приливом кислорода. Проморгавшись, Каспбрак видит в потёмках перед собой чей-то кудрявый силуэт. – Всё в порядке? – неуверенно спрашивает незнакомец, и до Эдди вмиг доходит, кто перед ним. – Да... – выдыхает он дрожащим голосом. – Как... Откуда у тебя мой ингалятор? – Я случайно наткнулся на него в коридоре - он валялся на полу возле моей палаты. Ты его, должно быть, выронил. – А... – тупо произносит Эдди, вглядываясь в скрытое тенью лицо Тозиера. – Да, наверное, выпал, когда я в стену впилился... – Мне интересно, ты по приколу во всё подряд врезаешься? – В стену я бы не врезался, если бы ты меня не толкнул. Ричард секунду молчит, на миг изменившись в лице. – Так это я тебя толкнул? Что ж, теперь мы точно квиты. По крайней мере, я только что спас тебе жизнь. Так что я реабилитирован. – Ты намекаешь, что из нас двоих один я до сих пор не реабилитировался? – Я ни на что не намекаю, я зашёл вернуть тебе ингалятор, а ты тут изо всех сил пытаешься помереть. – А как ты понял, что я... – Слушай, я, конечно, слепой, но не глухой. Твои хрипы слышны даже в соседнем коридоре. – Странно, что услышал их только ты. – Слепые более чувствительны к звукам, знаешь ли. – Не называй себя слепым, – морщится Эдди. – Это слишком грубо. – Ты сам меня так назвал. – Нет, я... я не хотел, это случайно вырвалось. Уж если как-то называть, то хотя бы незрячим. – Пфф! – фыркает Тозиер. – Это звучит ещё отвратительнее. Ладно, держи свой аппарат и не теряй больше. Я пойду. Тозиер поднимается на ноги и делает шаг по направлению к двери, но на секунду замирает, как будто борясь с самим собой. Потом, раздражённо выдохнув, поворачивается обратно к Эдди и протягивает руку. Каспбрак бросает на него удивлённый взгляд, но руку принимает, и Ричард помогает ему встать на ноги, после чего поспешно возвращается к двери. – Спасибо, – произносит ему вслед Эдди, и Тозиер опять застревает на месте. – А... Да не за что, – кудрявый ещё немного молчит, не оборачиваясь. – Я Ричи, кстати, – еле разборчиво добавляет он, ни к кому не обращаясь и неистово желая наконец выйти за дверь. – Я Эдди, – улыбается Каспбрак, изумляясь такой скорой удаче. – Будем знакомы, мустанг. *** Если Эдди надеялся, что после такого незапланированного знакомства дела сразу пойдут на лад, то он ошибался. Тозиер игнорирует его постоянно, как будто ругая себя за проявленную слабость, и Эдди не понимает, не замечает он его в коридорах из-за слепоты или намеренно. Сколько Каспбрак не пытается заговорить, Ричи тут же находит какую-нибудь причину уйти или торопливо кивает головой, спеша ретироваться. Нередко после неудачной попытки Эдди замечает на себе взгляды мистера Тозиера издалека, и ему очень хочется крикнуть: "Зато он уже знает моё имя!". Утешение, правда, так себе. Проходит два дня, и Эдди уже совсем было отчаивается, как вдруг судьба снова сталкивает его с Ричи нос к носу. Вообще, она выбрала какой-то оригинальный стиль, будто специально предназначенный для Эдди - со всем и отовсюду его сталкивать. Но в этот раз виноватым оказывается не Каспбрак. Прогуливаясь по больничному коридору, Эдди видит, как из-за угла возникает Генри Бауэрс - последний человек, на пути которого Эдди когда-либо хотел оказаться. Завидев жертву, главный хулиган Дерри ехидно улыбается: – Господи Иисусе, кого я вижу! Малыш Каспбрак в месте своего естественного обитания - больнице! Какая радость, что я тебя встретил, дорогой! А ты знаешь, что перелом твоей руки хотели повесить на меня? Твоя мамаша лично звонила моему отцу! И, кстати, ты за это огребёшь. Я как раз в настроении! Эдди не успевает скрыться в своей палате, когда ладонь Генри смыкается на его больном предплечье. – Ого, кто это такой умный написал тут "лузер"? Я хочу пожать ему руку! Эдди морщится от его железной хватки, заживающая рука нестерпимо болит, хочется заскулить. – Ну, давай же, заплачь! Иначе я сломаю её заново! Эдди уже собирается с готовностью выполнить приказание, как вдруг его спасает грубый мужской голос: – Генри, куда ты там делся? Я не собираюсь ждать вечно! Бауэрс мигом тушуется, выпуская жертву, но успевает злобно прошипеть ему на ухо, брызжа слюной: – Мой отец тебя только что спас! Я до тебя доберусь, малявка! И с этими словами он изо всех сил толкает Эдди, не заботясь даже о том, чтобы посмотреть, куда он врежется. А врезается Эдди в... – Ай, чёрт, осторожно! ...Ричи. Только на этот раз они оба удерживают друг друга от падения. – Только не говори, что это снова ты! – стонет Тозиер, ставя Эдди обратно в положение равновесия. – Уже нихрена не смешно! – Прости! Это всё Бауэрс... – Каспбрак, морщась, потирает больную руку. – Мы всегда будем разговаривать, только когда столкнёмся? – Похоже, да: ты другого пути не находишь. – А ты в других ситуациях не отвечаешь. Ричи закатывает глаза. – Зачем тебе я? Слепой, грубый, беспомощный? Я ведь даже благодарностью не отвечу! Ну и нафига тебе такой друг? Тебя вот сейчас толкнули, а я бы даже и заступиться не смог, если бы он сделал это при мне. – Ты слишком замкнутый. Даже твой отец так считает. – Так ты уже свёл дружбу с моим папочкой? Ну так я тут тем более не нужен! – Да нет же, ты не понял! Не собираюсь я дружить с твоим отцом, я хочу дружить с тобой! Пожалуй, такого искреннего удивления Эдди на лице у Тозиера ещё не видел. – Зачем? Ну скажи мне, зачем тебе это надо? Я ничего не могу, я - обуза! – А я могу! Я могу тебе помочь. Почему ты отталкиваешь от себя людей? С поддержкой ведь легче жить! – Нет, с поддержкой жить в десять раз сложнее, потому что ты понимаешь, что везде лишний, и доставляешь всем одни хлопоты! – Да с чего ты так решил? Ты ведь только недавно потерял зрение - откуда тебе знать? – Я просто... знаю. Уж поверь. – Ничего ты не знаешь! – Нет, это ты ничего не знаешь! – Так расскажи мне! Ричи некоторое время молчит, тяжело дыша и прожигая Эдди взглядом невидящих глаз. – Мы даже не знакомы толком. – Так можно познакомиться, – Каспбрак ободряюще берет его руку, но тот отдёргивается, как от удара током. – Тебе такая жизнь не нужна. – А ты меня об этом спросил? Может, нужна! Ричи только фыркает и решительно закрывает дверь палаты прямо у Эдди перед носом. – Что, не получается? – Каспбрак вздрагивает от внезапно раздавшегося рядом голоса. Он оборачивается и видит приближающегося мистера Тозиера с папиросой в зубах. – Не говори врачам, что я тут курю, – просит он, косясь по сторонам. – Нервы шалят, сам понимаешь. Меня это успокаивает. А с тем мальчишкой Бауэрсом будь поосторожней - он у меня на учёте в полиции стоит. Я шериф, как видишь. – У меня никогда не получится подружиться с Ричи, – печально качает головой Эдди. – Лучше нам не разговаривать об этом тут, у двери - подслушает ведь. Как ослеп, так не перестаёт удивлять меня своими слуховыми способностями - получше ищейки будет. Мистер Тозиер недолго молчит, стряхивая пепел себе в ладонь, потом продолжает: – Знаешь, я бы дал тебе один совет: Ричи не верит словам, никогда. Поэтому, разговорами его убалтывать бесполезно. Другое дело - реальные поступки. Попробуй доказать ему, что он не одинок. Я, пытался, но без толку - отец из меня никудышный, да и кто верит отцам? Тем более, в вашем возрасте. Ладно, пойду я. Рука сильно болит? Эдди задумчиво качает головой. – Ну смотри, если что - обращайся. Уж я найду на этого Бауэрса управу. *** Сказать по правде, эта надпись на гипсе Эдди порядком бесила. Чернеющая на белом фоне, она постоянно напоминала Каспбраку, кто он есть. А теперь к этому напоминанию прибавился ещё и Генри Бауэрс, ставший посещать больницу с завидной регулярностью, причём явно по его душу. Стоило Генри замаячить на горизонте, Эдди каждый раз стремился куда-нибудь ретироваться - в палату, в соседний коридор, или хотя бы просто за угол. Эдди ругал себя за трусость, но понимал, что всё равно ничего не сможет сделать: слишком хилый. Слишком лузер. Впрочем, как ни странно, удача пока была на его стороне: Каспбрак успешно избегал всех грозящих кровавой расправой столкновений с Бауэрсом. Нередко, прячась за ближайшим углом и ожидая, когда хулиган уйдёт, Эдди ощущал бешеное биение своего сердца, и стыдился самого себя. Хилый астматик. Неужели это клеймо так и закрепится за ним на всю жизнь? Случай проверить это выпадает спустя три дня после стычки с Генри. Эдди стоит перед кофейным автоматом, когда вдруг замечает в начале коридора хищно озирающегося Бауэрса. Бежать некуда: дернуться в сторону палат значит выдать себя, и Каспбраку ничего не остаётся, как скрыться за массивным автоматом. Наверное, никогда Эдди ещё так не благодарил небо за свою худощавость. Только бы Генри не вздумалось выпить чашечку эспрессо... Некоторое время Эдди напряжённо прислушивается, стараясь успокоить взбесившееся сердце и унять свист в дыхании, однако ингалятором воспользоваться не рискует - вдруг услышит. С минуту в коридоре царит тишина. Затем раздаётся тихий скрип двери и чьи-то шаги, а потом и голос Бауэрса не заставляет себя ждать: – Эй, ты! Стой! Шаги затихают. – Ты не видел здесь мелкого хилого мальчишку с идиотскими веснушками и сломанной рукой? У него на гипсе ещё "лузер" написано. – Нет, – Эдди с ужасом узнаёт голос Ричи. – Уверен? Не ври, а то хуже будет. – Уверен. – Ты со стеной, что ли, разговариваешь? Будь любезен повернуться, когда с тобой говорят! – Не вижу смысла. – Что-что? – голос Генри пугающе понижается, и Эдди, трясясь как осиновый лист, буквально на чуть-чуть высовывается из своего укрытия. – Ты со мной как разговариваешь? – Как хочу, так и разговариваю. – Знаешь, попридержи-ка язык и лучше беги... – Куда? К тебе в объятия? – Ты напрашиваешься? Я за себя не отвечаю! – ревет Генри, и Эдди, наверное, даже посмеялся бы над выражением его перекосившегося лица, если бы ему не было так страшно. – Что же тогда всё ещё стоишь на месте? – Вот что, урод... Да смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь!.. – Хорошо, – покорно соглашается Ричи. – Не подскажешь своё местоположение? – Чего?.. – Генри на секунду сбивается с толку, но потом его губы растягиваются в зловещей ухмылке. – Ааа, так мы имеем дело со слепым... Верно? Бауэрс начинает медленно подходить к Тозиеру, лениво разминая кулаки. Тот стоит, засунув руки в карманы, и как будто чего-то ждёт. – Ну да, верно. Хочешь избить? – Ха, – хмыкает Генри. – Не очень-то интересно бить того, кто даже не может сопротивляться, знаешь ли. Чёртов Бауэрс знает, как задеть за живое. Эдди видит, что ладони Тозиера в карманах сжимаются в кулаки, и хочет выпрыгнуть и предотвратить унизительное избиение, но парализующий страх не даёт ему пошевелиться. – С чего это ты взял, что я не могу сопротивляться? – Потому что в данный момент ты даже не представляешь, где я нахожусь. И вряд ли ты провидец, чтобы предугадать, с какой стороны, куда и какой рукой я нанесу удар. – Для начала, я представляю, где ты находишься. Я слепой уже достаточно давно, чтобы использовать эхолокацию. – Чего-чего? – Что, слишком умное слово для твоей тупой головы? – улыбается Ричи, но Эдди видит за этой улыбкой кипящую ярость. Генри предпочитает не отвечать, и через секунду Тозиер сгибается пополам от удара в под дых. – Не смей так со мной говорить, мразь, – чеканит Бауэрс, припирая жертву к стенке и хватая её за горло. Ричи резко брыкается и Генри отступает на пару шагов назад, но только для того, чтобы ещё раз с разбегу нанести удар, выбивающий из лёгких воздух. – Что, нравится, жабья морда? – в каком-то безумном припадке шипит Генри, снова замахиваясь. – Теперь будешь думать, прежде чем говорить? Ричи вместо ответа с силой бьет его в живот, отчего тот на секунду теряется и пропускает следующий удар Тозиера, теперь уже в скулу. – Плевать я хотел на тебя и на то, что ты хочешь! – сипло рычит Ричи, продолжая мутузить слегка растерявшегося Бауэрса. Но тот опять мгновенно вспыхивает и в следующий миг Тозиер отлетает в стену, сильно ударяясь спиной. – Тварь! Сука! – Генри валит его на пол и начинает бить ногами. – Я заставлю себя уважать! Эдди смотрит на это зрелище широко раскрытыми глазами. На его лбу давно выступил пот, внутри всё трясётся, а грудь разрывают сомнения. Нельзя же просто так трусливо сидеть в стороне? Не он ли порывался помочь Тозиеру всеми силами? И не тот ли сейчас момент, когда можно поступком доказать своё намерение? Но, с другой стороны, что хилый астматик Эдди может сделать? Только получить дополнительных тумаков да повторно сломать руку... Но нельзя же дать Генри избить Ричи до смерти! И почему в этой идиотской больнице в самый нужный момент коридоры всегда пустуют? Бледный, Эдди дрожит каждой жилкой, но всё-таки решительно утирает пот со лба и глубоко, со свистом вздыхает. "Будь что будет", – проносится в его голове. Не давая себе долго думать, Каспбрак выскакивает из-за автомата и бросается прямо на Генри, пока тот успевает что-либо сообразить. – Отстань от него! – отчаянно верещит Эдди, удивляясь громкости своего испуганного голоса. – Отвали, Бауэрс! Генри тут же приходит в себя. Безумие и жажда крови в его глазах удваиваются, и он лишает своего внимания загибающегося на полу Ричи: – Надо же, кого я вижу! Тебя-то мне и надо!.. Да прекрати колотить меня, сопляк! Бауэрс с лёгкостью отодвигает от себя Эдди и продолжает: – Я тебя тут третий день караулю. Наша бесценная училка поручила мне в наказание за... в прочем, неважно, за что: она поручила мне прийти к тебе сюда в четверг и дать домашку. Нашла, сука, репетитора, – он закатил глаза. – Короче, чтобы завтра не рыпался и делал то, что я скажу, ясно? Больно интересно мне с малявками на два класса младше возиться... Эдди в шоке смотрит на хулигана. Тот хмыкает, тесня его к стене: – Что ж, информацию я тебе передал, а теперь ещё довесочек от меня... – с этими словами он несколько раз с силой ударяет астматика кулаком в под дых (при этом в его глазах отражается пугающее наслаждение чужой болью) и, бесцеремонно отпустив его и дав ему сползти на пол, неспешно уходит прочь по коридору, засунув руки в карманы. *** В целом, Эдди должен чувствовать себя жалко. Он несколько дней непонятно зачем прятался от Генри, которому просто нужно было понести какое-то наказание, а вовсе не вытрясти из Эдди душу. Впрочем, это явно было его желанием номер два, но всё равно получается, что Каспбрак просто наивный трус. Причём, очень самостоятельный: сам придумал угрозу, сам её испугался и сам себя извёл. Ещё и облажался, пытаясь прийти на помощь Ричи. Ну, лузер, что сказать. Тозиер лежит на полу в полуметре от него, давясь воздухом. Эдди, уже воспользовавшийся ингалятором и кое-как пришедший в себя, подползает к нему и с трудом заставляет его разогнуться. На щеке у Ричи красуется порез, на скуле - наливающийся синяк, сам он держится за грудь, а запачканная текущей из носа кровью футболка совершенно точно скрывает ещё с десяток синяков. Ричи тихонько стонет и тяжело дышит. Эдди, пошатываясь, встаёт на ноги и помогает ему подняться, после чего, поддерживая, ведёт Тозиера в палату №6. Тот по пути молчит. Доведя пострадавшего Ричи до кровати, Эдди осторожно усаживает его и робко устраивается рядышком. – Очень больно? – неуверенно спрашивает он, слегка тронув кудрявого за плечо. Тот неопределённо мычит. Понимая, что должен что-то сказать, Каспбрак вздыхает и продолжает: – Прости, это всё из-за меня... Генри гонялся за мной, а напоролся на тебя, и я, как последний трус, прятался за автоматом и даже не смог вовремя тебе помочь... – Заткнись, – неожиданно перебивает его Ричи, внимательно изучая пальцами свои увечья на лице. – Ты тут не причём. Я сам напросился. И если ты думаешь, что я настолько слабый, что нуждаюсь в чьей-то помощи и не могу постоять за себя, то ты ошибаешься. – Тем не менее... – Эдди многозначительно дотрагивается до одного из его синяков, но Тозиер раздражённо отдёргивается: – Спасибо за поддержку. Наступает напряжённое молчание. Эдди нервно теребит свою штанину, а Ричи сидит, уткнувшись лицом в ладони. Видя, что разговор вряд ли продолжится, астматик неловко кашляет: – Я, пожалуй, пойду позову кого-нибудь из врачей, чтобы тебя осмотрели... Он уже делает пару шагов к двери, как вдруг его останавливает голос Ричи: – Тебе ведь тоже досталось от этого сукиного сына? – Эдди на эти слова удивлённо оборачивается. – Я слышал. – А... это... всё нормально, я почти не пострадал. – Такой хлюпик, как ты, и то смог что-то сделать... А я даже не сумел себя защитить! Грёбанная слепота! – вдруг с горечью впивается руками себе в глаза Тозиер, резко отворачиваясь. Эдди, дабы предотвратить экзекуцию, тут же возвращается к нему и усаживается рядом, кладя ладонь на чужое плечо: – Слушай, это совсем не так... Ты его тоже неплохо отделал! И потом, это же Бауэрс: он бьет всех и вся, у него какой-то странный фетиш на чужую боль... Так что ты не виноват в том, что он оказался чуть сильнее: просто у него больше опыта в драках. И это играет только в твою пользу: получается, что ты намного реже причинял боль другим людям, а значит, ты в десять раз лучше этого мудака. Ричи впервые бледно улыбается, но его последующие слова позитивом не отличаются: – Лучше? Смешно. Ты слишком плохо меня знаешь. Ох, если бы ты только знал... – он печально трясёт головой. – Ладно, неважно. В любом случае, спасибо, что попытался заступиться. И ещё: это уже становится странным, что при каждой нашей встрече ты извиняешься. – Так всё время получается, – разводит руками Эдди. – Такой уж я лузер. – Вот только не надо мне тут про лузера заливать. Знал бы ты, в каком дерьме я, то подумал бы... Кстати, что там такое этот Бауэрс говорил про твой гипс и надпись на нём? – А... – тут же конфузится Каспбрак. – Да это так... не повезло. – Что, кто-то мелкий пробрался ночью в палату? – хмыкает Ричи. – Знакомо. Скорее всего, этот сопливый Браун из девятой. Сто лет уже тут лежит со своим хрящом в носу - операций сделал больше, чем самая повернутая на пластической хирургии блондинка. – Сколько же ты тут находишься, что знаешь таких древних пациентов? – удивлённо вопрошает Эдди. – Уже почти месяц, – жмёт плечами Тозиер и тут же мрачнеет. – И никакого толку. Каспбрак уже открывает рот, чтобы спросить, что же всё-таки случилось, как Ричи поспешно говорит: – Наверное, тебе пора. Если увидишь кого из медсестёр по дороге, свистни их сюда, будь добр. Отвечая быстрым "угу", немного сконфуженный Эдди выходит из палаты, перед этим ещё раз оглядываясь на кудрявого. "Один из самых замкнутых и странных людей, которых я когда-либо встречал", – мысленно заключает астматик и со вздохом закрывает за собой дверь. *** Утро следующего дня Эдди проводит как на иголках. Сегодня должен явиться Бауэрс и не просто принести домашнее задание, а ещё и прозаниматься с ним целый час. А если учитывать его успехи в школе, Каспбрак предчувствует, что объяснять многие вещи придётся не Генри, а ему самому. В общем, первая половина дня проходит в томительном ожидании и внутреннем мандраже. Эдди даже на время откладывает мысли о ситуации с Ричардом и с откровенным страхом ждёт прихода Бауэрса. Кто знает, что взбредёт тому в голову? Одно неверное движение или слово - и тебя уже бьют. Генри заявляется в четыре часа, бесцеремонно распахивая дверь и нахально швыряя сумку на кровать. Забившийся в угол постели Эдди с недоверием смотрит на неё, как будто там могла быть бомба. – Ну, – начинает Генри, тучей нависая над Каспбраком. – Вот это и случилось. Эдди непонимающе глядит на него, а внутри вдруг появляется недоброе предчувствие. – Неужели ты думаешь, что я стал бы выполнять дебильные поручения нашей училки? – жутко улыбается Бауэрс. – Даже если бы она и приказала мне превратиться в репетитора на час, я бы и не пошевелился. Потому что мне похрен. А вот стать на час кое-кем другим... – Генри вдруг резко наклоняется, отчего их лица оказываются пугающе близко. – Я совсем не против. Эдди сдавленно сглатывает, не смея отвести глаз. На тело наваливается какое-то оцепенение, напоминающее паралич. – Знал бы ты, малыш, какой ты бесячий, – рокочет Генри, забираясь коленями на кровать. – Чистюля, послушный, такой отвратительно смазливый... – Эдди вдруг понимает, что парень вторгается в его личное пространство. – Мелкий мамочкин сынуля... Слишком сладкий и правильный... Каспбрак чувствует, как душу сковывает ужас, потому что, кажется, он начинает понимать... – Я тебя испорчу, – практически шепчет Генри; при этом на губах у него выступает избыточная слюна, в глазах горит безумный огонь и что-то напоминающее животную похоть, перенапряжённые конечности подрагивают. – Чтобы ты стал грязным... и больше не бесил своей ангельской мордашкой... Эдди инстинктивно выставляет перед собой руки, когда Бауэрс продолжает угрожающе переть на него. За спиной - стена, деваться некуда. Осознавая свою беспомощность, Эдди начинает тихо похныкивать, сгорая от ужаса и отвращения. – Давай, реви!.. – Генри без труда откидывает его руки со своего пути и садится так плотно, что Каспбрак ясно чувствует запах пота и... грязи, что ли... – Реви, сладкий... Я выбью из тебя правильность... Нет... вытрахаю! – Пожалуйста, перестань!... – в отчаянии лепечет Эдди, уже не сдерживая текущие по щекам слёзы и не оставляя попыток оттолкнуть мучителя или хотя бы отвернуться. – Не надо!.. Генри пропускает мольбу мимо ушей и резко хватает жертву за волосы, больно притаскивая к себе и втягивая носом их запах, после чего рывком тянет путающиеся завязки на штанах Каспбрака, рыча и хрипло дыша, напоминая перевозбуждённого бульдога, брызжащего слюной (явный признак психического расстройства). – Отстань... отвали!.. – уже почти кричит срывающимся от слёз, страха и отвращения голосом Эдди, брыкаясь изо всех сил. Но куда ему до сил Генри. Тот хватает обе его худые руки и фиксирует их на стене (гипс при этом жалобно скрипит по штукатурке), а сам толкается пахом вперёд, выбивая из Эдди чуть ли не визг. Тот уже не сдерживает рыдания, не имея возможности вырвать руки из хватки Бауэрса и просто молит Бога о том, чтобы его хоть кто-нибудь услышал... И тут раздаётся еле различимый скрип двери. – Что... что тут происходит? Голос Тозиера в данный момент кажется Эдди голосом ангела-хранителя, спустившегося с небес. Генри даже не оборачивается на звук, а просто ни с того ни с сего резко бьет Эдди кулаком в живот несколько раз, отчего у того вырывается свистящий хрип вперемешку с воздухом, и пытается продолжить начатое, но тут неожиданно всё смекнувший Ричи срывается с места и пытается отпихнуть верзилу от еле набирающего кислород в лёгкие Эдди. Поняв, что с таким качком ему не справиться, Тозиер выбегает в коридор и громко кого-то зовёт. Обратно в палату он врывается уже со своим отцом, который спешит к кровати и рывком оттаскивает Бауэрса от Каспбрака, который находится на грани обморока в безуспешных попытках дышать (астма давно дала о себе знать). Мистер Тозиер что-то кричит, обращаясь к Генри - кажется, про уголовную ответственность, изнасилование, полицейский участок и так далее - но Эдди не слышит. Он сидит на кровати, его бьёт крупная дрожь, а по щекам текут слёзы. Астматик машинально принимает ингалятор из рук присевшего рядом Ричи и впрыскивает лекарство себе в рот (попадая не с первого раза из-за трясущихся рук), после чего его кулак расслабляется и баллончик безжизненно падает на одеяло. Младший Тозиер осторожно поглаживает Эдди по плечу, шепча что-то успокаивающее вперемешку с вопросами о том, что случилось; Тозиер же старший в это время заламывает Генри и вызывает кого-то по рации на своей форме, но Эдди пока всё равно. Его взгляд устремлён в одну точку, истерика никак не желает проходить. – С тобой всё в порядке? Он не успел ничего сделать? Или... – Ричи в нерешительности запинается, выбирая слово. – Или он... И Эдди вдруг срывается: утыкается лицом в ладони, часто дышит, бесконтрольно плачет. Не иначе как приступ паники. – Эй, эй, тише, – Ричард берёт его руками за плечи, чувствуя кончиками пальцев каждую вибрацию тела Каспбрака. – Всё хорошо, ты в безопасности... – Сейчас сюда приедет полиция, я вызвал своих людей, – констатирует факт мистер Тозиер, обращаясь к мальчикам. – Эдди, ты в состоянии давать показания? Каспбрак растерянно кивает, понимая при этом, что вряд ли сможет что-то из себя выдавить. В палату вбегает кучка каких-то докторов с медсестрами, и старший Тозиер что-то им говорит, продолжая держать Бауэрса, а Эдди всё сидит лицом вниз, ничего не слыша и ни на что не реагируя. Чувствуя, что астматик вряд ли изъявит желание что-либо рассказать, Ричи начинает первым: – Мы с отцом шли от врача, проходили мимо твоей палаты. Я немного отставал от него, поэтому первым услышал чьи-то стенания. Твой голос я уже могу узнать - достаточно общались - и сразу понял, что это ты где-то опять во что-то влип. Ну я и решил проверить твою палату - уж больно душераздирающие были вопли. А тут вы, и такие звуки... Ну, я и побежал за отцом. Эдди по-прежнему молчит, но руки от лица уже отняты, и Ричи, чувствуя это, осторожно добавляет: – Ты как? – А на что похоже? – с горечью спрашивает Каспбрак сиплым голосом. – Где моя мама? – Не знаю, я её не видел... – отвечает Ричи, но на последнем слове раздражённо запинается. – То есть, не слышал. – Значит, ещё на работе, – вздыхает Эдди. – Блин, с ума ведь сойдёт, когда узнает... – Лучше о себе подумай, – советует Тозиер и поворачивает лицо Эдди к себе, аккуратно ощупывая. – Успокоился? Пальцы Ричи острожно вытирают слёзы и чувствуют под собой дрожащую улыбку. – Психотерапевт не помешает. Тозиер слегка улыбается и проводит рукой по каштановым волосам Каспбрака: – Не переживай, теперь этот Бауэрс точно загремит по всем статьям. Ещё и в психушку ляжет. Больше он тебя не тронет. Он ещё несколько раз успокаивающе гладит чужую голову, после чего вдруг спрашивает: – Слушай, а ты и правда какой-то миниатюрный... Тебе сколько лет-то? – Пятнадцать, – ворчливо отвечает Эдди, отодвигаясь. – Серьёзно? Эй, да не обижайся! Мне тоже пятнадцать, но ты просто... не знаю... быть невысоким не так плохо... наверное, это даже мило. Многим девчонкам понравилось бы. Эдди закатывает глаза: – Нашёл, о чем говорить. Я с девчонками в жизни-то почти и не общался. – Зато ты отвлёкся, – добродушно замечает Ричи, и Эдди невольно улыбается, вытирая слёзы. – Спасибо, что услышал и зашёл. Если бы не ты, не знаю, что бы здесь произошло... – его передёргивает. – Я бы подох тут на месте. Сначала от стыда, а потом Генри бы меня добил. – Забудь о нём, – советует Ричард. – И не за что. Ты меня тоже один раз спас. Похоже, нам по жизни придётся компенсировать поступки друг друга. Эдди усмехается. – Знаешь, ты на самом деле очень добрый. Не понимаю, почему ты не хочешь заводить друзей. Мог бы дарить своё добро другим. Тозиер слегка мрачнеет: – Да кому нужен слепой друг? Одна морока. – Неправда, – возражает Каспбрак. – Кто-то может нуждаться в том, чтобы кому-то помогать. Вот врачи, например: не зря же люди в них идут! А воспитывается это с детства, – он недолго молчит, потом добавляет: – По-моему, мы уже достаточно сделали друг для друга, чтобы стать друзьями. Не думаешь? Ричи мнётся, отводя невидящий взгляд в сторону. – Не знаю. Подумаю. Тут в палату входят несколько полицейских, и разговор мальчиков прерывают. *** Это происшествие влечёт за собой некоторые последствия. Генри Бауэрса забирают в участок, после чего Эдди его больше не видит; миссис Каспбрак целыми днями кудахчет над сыном, боясь оставить его одного хоть на секунду; Эдди проходит целый курс осмотров врачей по настоянию матери, включая психотерапевта; Ричи... с ним пока всё непонятно. В один из дней к Каспбраку в палату приходит мистер Тозиер (явно первоначально испросив разрешения у Сони). – Ну что, как жизнь? – садится он к астматику на кровать, добродушно тыкая того в нос пальцем. – Вроде ничего, – пожимает плечами Эдди. – Не всё так, как хотелось бы, правда. – Ты про какую из своих проблем? Каспбрак закатывает глаза, усмехаясь: – Ха-ха-ха. Пожалуй, про все. Но больше всего беспокоит Ричи. Мы ведь уже столько раз друг друга выручали, сами того не планируя! Неужели этого недостаточно, чтобы подружиться? Мистер Тозиер задумчиво рассматривает пол под ногами, поглаживая окладистую бороду: – Знаешь, Ричард, он... ему очень трудно кому-то открыться. Тем более впустить в свою жизнь. Особенно после потери зрения... Я видел, как он успокаивал тебя в тот день, и, если честно, мне хотелось позорно разреветься. Я так давно не видел его таким... Маленьким Ричи был очень ласковым, добрым, открытым, смешным - его все любили. А его шутки - ох, это отдельная история. У него с детства было не самое лучшее зрение, и мы купили ему очки. Они были не по размеру - слишком большие, но мы не могли противостоять сыну, потому что он выбрал их сам и был страшно доволен своей самостоятельностью. Ричи никогда не сидел на месте, вертелся как юла - я даже сводил его к врачу, и ему поставили диагноз: синдром навязчивых движений. Мы так смеялись тогда... Но годам к восьми у него стала проявляться волнительность. Знаешь, такое состояние: всё время чувствуешь нервозность, чрезмерно реагируешь на громкие звуки, часто появляется нервный тик, колотится сердце и всё такое. Волнительность приходила и уходила приступами, которые постепенно стали перерастать в приступы паники. Доктора говорили, что это из-за его чрезмерной живости и эмоционального характера, и я старался помочь ему, как мог: подолгу сидел с ним перед сном, успокаивал, не давал перевозбуждаться и так далее. До сих пор помню, как во время приступов он часто дышал, смотрел на меня своими огромными глазёнками, полными непонятного страха, забирался ко мне на колени, плакал. Иногда лунатил по ночам, и не просто ходил, а носился и резко останавливался, как будто его преследовали невидимые монстры. Но вскоре приступы стали проходить: я так думаю, мы хорошо над этим поработали. Ричи рос, радовался жизни, и так продолжалось до его десятого дня рождения... – мужчина глубоко вздыхает и смотрит на Эдди долгим испытующим взглядом, как будто колеблясь. – В тот день его мать впервые выпила... напилась, если быть точнее. В хлам. У неё и до этого была склонность к алкоголизму, но я пытался это контролировать. А в те времена у нас наступил нелегкий период в финансовом смысле, и мне приходилось работать с утра до вечера, поэтому возможности следить за женой не оставалось. Ну, видимо, она и сорвалась. В день рождения Ричи, пока я был на работе, вечером, она разбуянилась: что-то громко кричала, ломала вещи для удовольствия и, естественно, напугала сына до невозможности. Потом ей вздумалось танцевать: она сначала пыталась сама, а потом вытащила Ричи - то ли как партнёра, то ли как опору, чтобы не упасть - ну он и испугался ещё больше, вырвался, а пьяная мать разозлилась и стала гоняться за ним, шатаясь и вопя, по всему дому. В итоге, догнала и начала бить, причём жестоко, как будто этого вовсе и не её сын. В это время я вернулся домой, услышал крики и плач со второго этажа и вовремя подоспел: жена как раз замахивалась на Ричи настольной лампой. Я думал, что он после того дня станет бояться её, как огня, и больше не захочет оставаться с ней один. Тем вечером он долго сидел в со мной в спальне, плакал, но, вопреки своему обыкновению, ничего не говорил. Я попытался объяснить ему, что у мамы проблемы, что с ней теперь будет трудно, и мы должны помочь ей. Ещё я добавил, что вынужден буду сменить профессию, чтобы чаще бывать дома, но тогда финансовые дела ухудшатся. Я был настолько выбит из колеи, что хотел посоветоваться с сыном о том, что нам теперь делать, и он меня откровенно удивил: неожиданно вытер слёзы, не по-детски серьёзно взглянул мне в глаза и заявил, что сам будет присматривать за матерью, чтобы я не шёл на крайние меры. Я спросил его, уверен ли он в этом, и Ричи ответил, что самое страшное с ним уже случилось и осталось только принять это. Я удивился, и мне сделалось тоскливо: из-за работы я как-то пропустил момент, когда мой сын повзрослел. С того дня Ричи начал меняться: стал серьёзным, менее беспечным, более ответственным. Поначалу я радовался такому взрослению моего мальчика, но вскоре эти, как мне казалось, улучшения стали менять направление: Ричи начал замыкаться в себе, мало с кем разговаривал, отстранился ото всех знакомых, почти всё время сидел дома; его юмор стал перерастать в сарказм, а порой и откровенную грубость. С вступлением в переходный возраст с ним стало ещё труднее общаться. Он больше не рассказывал мне о том, как прошёл день, что его тревожит, что он чувствует. Думаю, на него влияли те часы, которые он проводил, приглядывая за матерью. Та напивалась почти каждый день, и ему нередко приходилось выслушивать много интересных вещей от этой пьяницы: если до моего ухода на работу он бывал просто в невесёлом настроении, то во время моего возвращения выглядел откровенно мрачным. Шли дни, и не раз ко мне приходили мысли о разводе с женой; но видя, как сын пытается заботиться о ней и любить её, несмотря ни на что, я каждый раз отбрасывал эту идею: не хотел лишать ребёнка матери. Очень часто я видел на теле сына следы побоев и, пока его не было рядом, проводил особые беседы с женой. Какое-то время Ричи пытался предотвращать её попойки, но все эти попытки заканчивались особенно тяжёлыми увечьями, и он стал просто следить за тем, чтобы она, напившись, не свернула себе шею, или не задохнулась, засыпая на спине. Но вот, недавно... С месяц назад произошёл несчастный случай. Ричи был дома с мамой один. В тот раз она особенно сильно набралась и буквально ползала по стенке, в очередной раз гоняясь за сыном с целью выместить на нём свой гнев. Ну и на пролёте лестницы её повело, и она, перевалившись через перила, упала вниз. Закончилось, естественно, летальным исходом. Ричи побежал к ней вниз, но по пути поскользнулся и, проехав немного вниз, очень сильно ударился затылком об угол ступеньки... Или что-то в этом роде, он так говорит. К моменту, когда я пришёл домой, он уже ничего не видел. Мистер Тозиер недолго молчит, задумчиво глядя в окно, потом продолжает: – После этого - больницы, врачи, операции, консультации, осмотры, лекарства... Собственно, вот мы и тут. Мне еле удалось вывести сына из депрессии, хотя до конца она до сих пор не прошла. Но он уже привык в слепоте, навострился в ориентировании, хорошо развил осязание и, я бы даже сказал, интуицию или что-то в этом роде. Он может только по тому, как ты скрипнул дверью, сделал шаг или вздохнул узнать твоё настроение. Не знаю, как быстро это развивается у других, но Ричи определённо преуспевает. Однако, мы сильно отдалились друг от друга. Все мои попытки поговорить заканчиваются провалами, а я просто хочу видеть его счастливым, – Каспбрак видит, что глаза мужчины покраснели и заблестели, когда тот смотрит на него почти с мольбой. – Эдди, если ты сможешь стать его другом, помочь ему разобраться в себе, да хотя бы просто заставить улыбнуться - это будет высшим счастьем для меня. И для него, но он, конечно, не скажет об этом вслух. Эдди сидит, уставившись на мистера Тозиера в некотором шоке. – Ох... вот это да... я и не подозревал... разумеется, я сделаю всё, что в моих силах! Так значит, Ричи потерял маму?.. – Ну, как тебе сказать, – вздыхает шериф. – По факту - да. Конечно, нам обоим тяжело потерять мать и жену. Но, с другой стороны... наверное, так говорить неправильно, но я бы сказал, что для нас это некоторое облегчение. Больше не надо ни за кем следить, каждый день выносить пустые бутылки, собирать осколки от разбитых. Ричи больше не нужно прятаться и терпеть побои, а это, поверь мне, огромная гора как с моих плеч, так и с его. Он любил мать, действительно любил, но она сделала всё, чтобы это испортить. Наступает молчание. Эдди переваривает поступившую информацию с трудом и волнением. Сколько же настрадался за свою жизнь Ричи... После такого его поведение становится совершенно понятным - Каспбрак вообще удивляется, как тот умудрился сохранить чувство юмора, пускай и немного странное. Уважение к Ричарду резко возрастает, а совесть начинает разъедать Эдди ещё сильнее, чем в день столкновения с Тозиером - боже, да астматик же стал очередной кувалдой, ударившей по его и так искалеченной жизни! Лишиться надежды на восстановление зрения - что может быть хуже? После всего этого Ричи можно простить всю его грубость и замкнутость. – Почему вы думаете, – наконец спрашивает Эдди, – что именно у меня получится подружиться с ним? Поверьте, я теперь не меньше вашего хочу помочь (это не считая моей вины перед ним), но вы уверены, что мне это под силу? Я делаю всё, что могу, но он постоянно меня отталкивает. Как пробить такую стену? – Я видел многих мальчишек из соседних палат примерно его возраста, – задумчиво отвечает шериф. – Но почему-то именно ты показался мне... подходящим, что ли. Особенно после того, как ты подошёл ко мне с извинениями. Не все могут вот так взять и признать свою вину, а то, что ты заставил себя признаться даже в такой мелочи, делает тебя непохожим на остальных. Не знаю, как обьяснить... наверное, отцовское чувство шалит. Интуиция. Он замолкает, а Эдди молчит, погрузившись в размышления. Мистер Тозиер с минуту наблюдает за ним, потом произносит: – Знаешь, я многим рассказывал историю Ричи. Преимущественно, конечно, врачам, но случалось и полицейским, и социальным работникам, просто близким друзьям, но ты - первый, кто выслушал с таким вниманием и участием, – мужчина неожиданно берет здоровую руку Каспбрака и крепко пожимает. – Спасибо. – Да что вы, – мешается и одновременно смущается Эдди. – Было бы за что! Я ведь даже и не сделал ещё толком ничего - только навредил... – Что-то мне подсказывает, что ты сделаешь гораздо больше, – подмигивает ему мистер Тозиер. – Если не для нас, то для других. У тебя доброе сердце, Эдди. Человеку, которому ты его в будущем подаришь, очень повезёт. *** После такого откровенного разговора Эдди понимает, что с Ричи нужно поговорить. Узнать его получше, стать ближе, а там и до дружбы недалеко. Правда, план этот составился легко, а вот воплощение его в жизнь поставило астматика в затруднение. Как поговорить с тем, кого почти не видишь? Плюс стоит учитывать то, что Эдди почти не выходит из своей палаты: после происшествия с Бауэрсом у него развилась некоторая паранойя. Ну или посттравматический стресс, как уверял доктор. Более того, за последние дни Эдди обнаружил, что любое чужое прикосновение к его коже в области от пояса до колен вызывает громадный дискомфорт и чуть ли не панику. Соня Каспбрак, впервые заметив это, ударилась в слёзы, а сын ничего не мог поделать - против природы не попрёшь, ничто не проходит бесследно. Однако судьба как будто наслаждается засовыванием Эдди в самые разнообразные ситуации и обстоятельства. То ему ни с того ни сего несказанно везёт, то всё рушится и разбивается вдребезги. Как будто Каспбрак - марионетка, а жизнь решила попробовать себя в профессии режиссёра. Так или иначе, одним вечером Эдди преспокойно спит у себя в палате, но в девятом часу вечера что-то заставляет его проснуться. Открыв глаза, Каспбрак первым делом до жути пугается, видя перед собой сумрачный силуэт, и чуть ли не вопит, но тут включается прикроватная лампа и астматик видит, что перед ним всего лишь Ричи. Что так же неожиданно, как если бы сюда заявился маньяк. – Эй, спокойно, это я, – негромко говорит кудрявый, усаживаясь на колени на пол рядом с кроватью. – Что ты тут делаешь? – спрашивает Эдди, мысленно радуясь, что Тозиер не может видеть его нелепого заспанного лица. – Пришёл проведать. Наступает пауза. – И-и? – многозначительно тянет Эдди, практически видя насквозь внутреннюю борьбу Ричарда. – Ну... как ты? – Сойдёт, спасибо. Ты? – Тоже. Опять молчание. – Хорошо болтаем, – несколько нервно замечает Эдди, не зная, чего ожидает Ричи и чего стоит ожидать самому. – Я... – Тозиер опускает голову, чтобы Каспбрак не заметил краснеющие щёки. – Я тут думал насчёт твоих слов... – Стать друзьями? – живо вставляет Эдди и тут же упрекает себя за поспешность. Тозиер поднимает голову, но не глаза. – Ну... да. Предупреждаю, друг из меня хреновый, так что больших надежд не питай. Но отчего-то в последние дни я только и думаю об этом мудаке Бауэрсе и о том, что он сделал. И каждый раз жутко злюсь. Не знаю, из-за чего, но мне почему-то хочется отомстить ему за тебя. Чувство для меня новое, если честно. В смысле, хотеть отомстить не за себя, а за другого. В общем, вот. Эдди смотрит на смущающегося Ричи с умилением. Наверное, ему стоило громадных усилий признаться в таком. Чем же Каспбрак заслужил столь неожиданное внимание? Опять судьба играется? Пожалуй, Эдди не удивится, если она в конечном итоге разлучит их с Ричи - скажем, отправит кудрявого в какую-нибудь супербольницу на другом конце материка, где ему вернут зрение, и оставит там жить навсегда, а Каспбрак будет вянуть в захолустном Дерри. – Наверное, это странно, но есть ещё одна вещь, – вдруг продолжает Тозиер. – Я очень хорошо тебя представляю, – Эдди удивлённо поднимает брови. – Понимаешь, обычно сложно составить в голове образы других людей, потому что они все какие-то неоднозначные, но твой сложился сам собой и как-то совсем просто. Не знаю, может ли зрячий человек это понять, и нужна ли тебе вообще эта информация, но я слишком отвратителен в душевных разговорах. Эдди улыбается и кладёт ладонь Ричи на плечо, отчего тот даже вздрагивает. – Что ж, возможно, пока ты в них и правда не совсем хорош, но это можно исправить. Я помогу. – Всё еще не понимаю, зачем тебе это нужно, – качает головой Тозиер. – Если тебе так уж надо извиниться за то столкновение, то я тебя уже давным-давно простил. – Знаешь, – задумчиво произносит Эдди, – мне раньше казалось, что, только получив от тебя прощение, я смогу дальше жить со спокойной душой. Но теперь я понял, что для этого должен простить себя сам. Случай с Бауэрсом, можно сказать, - моё наказание, но его всё равно недостаточно. Насилием такой вопрос не решить. Мне нужно что-то сделать. И я хочу помочь тебе. – Я слышал, мой отец приходил к тебе, – вдруг немного вызывающим тоном вставляет Ричи. – Судя по всему, он жаловался тебе на тяжёлую жизнь и во всех красках расписывал мои адские страдания? – Он просто рассказал мне, как вы жили и что случилось. – И ты мигом решил, что я тону в этой жизни и меня надо спасать, – с ироничной полуулыбкой вздыхает Тозиер, стряхивая с плеча руку Эдди. – Ну, теперь всё ясно. Только мне не нужна ничья жалость! – Я тебя не жалею! – возражает Каспбрак. – Те, кто жалеют - только сочувственно вздыхают и гладят по голове, а потом продолжают заниматься своими делами. Разве я так делаю? Если ты не заметил, я больше недели пытаюсь заговорить с тобой. Ричи, я очень хочу помочь тебе и твоей семье, и это даже не из-за вины или жалости: я просто хочу. Разве плохо желать видеть другого человека счастливым? От звука своего имени Тозиер чувствует, как по спине пробегают мурашки. Эдди готов поспорить, что раньше к нему мало кто обращался так по-личному. – Ты странный человек, Эдди, – наконец произносит Ричи, и Каспбрак тоже чувствует табун мурашек. – Чудак, я бы сказал. Но очень добрый. Тозиер слабо улыбается, и Эдди вдруг ощущает дежавю и видит, какую простую вещь они только что совершили. Просто назвали друг друга по имени - и связь уже установлена. Вот что нужно было сделать ещё с самого первого дня, а не искать сложные и тернистые пути сближения. Каким же важным порой может оказаться сущий пустяк! – А можно этому чудаку с данной секунды считать мистера Неприкосновенность своим другом? – улыбается Каспбрак. – Мечтай-мечтай, – ухмыляется в ответ Тозиер, в знак поддержки похлопывая Эдди по ноге, отчего тот вдруг резко вздрагивает и невольно отдёргивается. – Что-то не так? – Нет, просто... это не из-за тебя: моё тело всё никак не хочет забывать Генри. Ричи тут же убирает руку: – Оу, прости! Я не подумал... – Нет-нет, всё в порядке! – Точно? – Да! Наступает короткое молчание. – Ну, и кто тут из нас мистер Неприкосновенность? – наконец произносит Тозиер, видимо, желая разрядить обстановку; Эдди нервно хмыкает. – Что ж, я, наверное, пойду уже... – А... да... Спокойной ночи! Ричи неопределённо кивает, поднимается на ноги и через полминуты скрывается за дверью, а Эдди опускается на подушку с улыбкой на лице. Ну, для начала неплохо. *** Начало - это хорошо, но ещё лучше, когда есть продолжение. А Эдди, как вы знаете, в этом плане очень везуч. Следующим утром, проснувшись и собираясь выйти из палаты, он обнаруживает под дверью немного мятую бумажку. Каспбрак поднимает её, и его взору представляется чей-то вкривь и вкось нацарапанный адрес. Пробежав его глазами, Эдди замечает постскриптум: "Меня выписали. Это на случай, если твои намерения не были шуткой". Каспбрак застывает с запиской в руках. Конечно, такой кривой трудночитаемый почерк может принадлежать только незрячему Тозиеру... Так значит, его выписали? И как давно он знал? Наверное, потому вчера и пришёл... Эдди пулей вылетает из палаты и спешит к двери с номером 6, но видит, как туда завозят на каталке какого-то старика под капельницей. Уехал...