heaven's a lie

Если проанализировать всю жизнь, Чон Хосок с уверенностью мог бы назвать себя нормальным, совершенно психически здоровым, адекватным и разумным человеком. Да, он не пустая картонка с рисованной улыбкой: у него бывают проблемы с контролем гнева, порою абсурдные перепады настроения, пара затяжек после стресса — миниатюрный нервный срыв, сопровождаемый слезами, соплями, чужими кроватями и бургерами в час ночи. Но он никогда не хотел придушить котёнка, обнимать дерево из лучших чувств, мешать майонез с мороженым, и уж тем более никогда не страдал галлюцинациями. Последняя из его так называемых галлюцинаций — это слуховая, оказавшаяся всего лишь звонящим мобильником, глухо прижатым подушкой и забытым в недрах кровати. За волосы Хосок тогда не схватился, но перепугался от души и, обнаружив источник звука, только посмеялся. Реагировать на всё смехом — лучшая защитная реакция. Устроив себе оздоровительную утреннюю прогулку по пустому летнему парку чудесным воскресным утром, затолкав наушники в уши, а Кендрика Ламара в трек-лист, Хосок впервые не реагирует смехом на то, что прямо под его ноги, откуда не возьмись, вот так просто — словно с неба — валится парень и размазывается об асфальт не в кровавую лужу, а симпатичную помятую французскую булочку. Точнее, корейскую — разрез широко распахнутых от шока глаз у него совсем не европейский. Хосок охает громко и делает инстинктивный шаг назад, чтобы не наступить на… На… Что это вообще такое? Его брови изгибаются, а nobody pray for me в треке кажется ироничным сопровождением первой в его жизни настоящей Галлюцинации, вяло развалившей белые крылья по земле и пытающейся отдышаться. Хосок смотрит на это чудо в перьях даже не ошарашено, а просто никак, потому что вчера он выкурил достаточно марихуаны, чтобы поймать такой приход — Чимин никогда не подгоняет плохой травы. А сегодня он даже не смог нормально выспаться и с какого-то перепугу подскочил в пять утра с желанием бегать по парку, но вразумил себя успокоиться и просто погулять. Если это галлюцинация, то Хосок рад, что такая, а не гигантский паук, готовый сожрать его заживо, или как у Хёчжона — его больная мать алкоголичка. Это всего лишь тонкий мальчик с широкими плечами, покрытыми белой тканью какого-то ультра-доисторического платья, с золотым обручем вокруг шеи и белыми ангельскими крыльями. Наверное, это просто знак свыше, что надо меньше бухать, потому что даже ангелы валятся с неба от того, что Чон Хосок, некогда солнечный мальчик из Кванджу, мамин любимый сын, попал в плохую компанию, которую он считает замечательной. — Ох, — он вздыхает, снимая один наушник, утирая лоб и прикрывая глаза напряженно, чтобы скинуть образ, вырисовавшийся на асфальте. — Надо показаться врачу, или я даже не знаю… Как правило, это помогает: моргаешь часто, жмуришься — то, чего ты видеть не хотел, исчезает. Но то, что он не хотел видеть, начинает разговаривать, и Хосок открывает глаза моментально, вылупляясь на незнакомца с очень низким голосом, контрастирующим со всем его видом — тонким и звонким, миловидным, не агрессивным ни разу, даже очаровательным. Хосок бы точно подкатил, если бы они встретились на какой-нибудь вечеринке. — Да иди ты к кому угодно, но сперва спрячь меня. — Что? — Спрячь меня! — низкий голос, до того звучащий спокойно и тихо, срывается на крик. Парень бросается как дикий, каким-то образом подмахнув крыльями и тем самым легко отрываясь от асфальта, хватает за ногу и смотрит загнанно. Хосок дергается от такого напора, но не может сделать ни шага вправо, ни влево — он чувствует отсутствие баланса от того, как сильно держат его пальцы слабого на вид человека. Не человека, а птицы. Птицы-человека. Ангела? Как вообще называть это существо, которое оказывается слишком реальным и слишком материальным для галлюцинации? — Чувак, чувак, дыши спокойно, — Хосок выставляет руки вперед, находя себя в самой тупой ситуации: он не понимает, что происходит, и как на такое реагировать он тоже не знает. Крылатый не выглядит страшным, опасным, он не хватает нож, и вообще он корейский парень, одетый в платье, и у него с какого-то перепуга крылья — может, это муляж? Может, он косплеер? И Хосок его просто не заметил? И он ниоткуда не свалился, а валялся тут изначально? Может, ему правда нужна помощь? У Хосока сердце такое же большое, как умение оправдывать и находить объяснение самым диким поступкам и событиям — он же Водолей, должна же быть у рождения в феврале хоть какая-то польза. И он садится на корточки осторожно, чтобы не ударить коленом по лбу дышащего тяжело, панически оглядывающегося по сторонам и с ужасом смотрящего в небо косплеера, периодически заглядывающего в глаза Хосока щенячьим взглядом, от которого большое сердце становится маленьким от судороги и трескается на мелкие кусочки. — От кого тебя нужно спрятать? — он спрашивает ровно и стараясь звучать как можно милее, говорить осторожнее, подбирать интонации аккуратнее; у Хосока большой опыт общения с людьми, принявшими непосильные дозы, которых нужно вразумить, что всё в порядке. — Скажи мне, где ты живешь, я помогу тебе добраться до дома. Он, конечно, понятия не имеет, насколько этот мальчик в порядке. И Хосок, пусть и любит потусить среди непонятных людей в непонятных местах, — не идиот, и он осматривает бегло на предмет каких-либо травм, крови, но держащий его за голеностоп ангел сияет от количества белого: на белоснежных волосах ни пылинки, это его… платье — идеальное, без единой мятой складки, и даже искусственные крылья выглядят натурально и чисто, ступни босые и гладкие — не тёмные от земли, не покрытые мелкими ранками; при такой светлой и бархатной на вид коже — удивительно. Удивительно здесь всё: отсутствие людей ранним утром и то, что Хосок нашёл на земле парня, сбежавшего с какого-то комик-кона, и что он вообще всё ещё не вызвал полицию, потому что страшно найти кого-то в таком состоянии, потерянного и орущего. Но это Южная Корея, и здесь все по умолчанию должны следить за другими. Что сказала бы мама Чон, узнав, что её младший ребёнок прошел мимо того, кому нужна была помощь? А Хосок любит свою маму и, несмотря на периодические пьянки, никогда не хотел её разочаровывать. — Меня нужно спрятать от тех, кто может помочь мне добраться до, блять, дома, — он выдыхает низко и уставше, и испуганно, потерянно, быстро перебирая звуки, проходится языком по побледневшим губам. Ему явно страшно, а Хосоку — ничего непонятно. Хосок моргает удивленно. Сбежавший из дома подросток-косплеер? Он зачесывает волосы назад, смотря на восьмое чудо света у его ног, и единственное, о чем может думать, поняв, что это не прикол сознания — что помешанный на ангельской теме парень в шоке, и что он — действительно по-ангельски красивый. Большое сердце Хосока не такое большое, чтобы с улицы подбирать подбитых взлохмаченных воробьев, но он не понаслышке знает, что такое бежать от родителей, от дома, от семьи, и не понаслышке знает, как можно оказаться в одних только перьях посреди сквера. У него бывали тяжелые дни, заканчивающиеся веселыми ночами и сумасшедшими пробуждениями в одних трусах на другом конце Кореи, панические попытки добраться до Сеула, чтобы не проебать работу. Ему двадцать пять, но он повидал в жизни достаточно, чтобы не считать спонтанные решения неправильными, а иногда — самыми верными. Хосок не смотрит на парня долго, он кивает уверенно, видя его страх настоящим, и пусть эта ситуация на грани комедии — он во всём разберется, а в чём не сможет сам — разберутся вдвоем. Он же даже может быть его хёном: судя по тому, как неловко выглядит горе-анимешник в косплее ангела. Хосок бы не удивился, окажись он старше. — Хорошо, без проблем. Чон Хосок. — Юнги. Он за руку помогает Юнги подняться, беспокойным взглядом очерчивая босые ноги — Хосоку было бы больно стоять на асфальте так. Юнги, кажется, это беспокоит в последнюю очередь. Почему он вообще нарядился как ангел? Глядя на него во весь рост, одетого в платье и держащего крылья раскрытыми, Хосока пробивает на «ха-ха». — Без фамилии? — Ты чё ржешь, человек? — Юнги почти выплевывает в лицо, подаваясь вперед так близко, что Хосоку приходится сделать шаг назад, хотя он бы скорее — вперёд, и протянул бы руку, свободную от ладони Юнги, чтобы потрогать, из какого материала сделаны перья. Но это невежливо как-то, лапать малознакомых парней за крылья. — Ты одет в платье. Нет, ты не подумай, я вообще толерантный, но тебе как… — Хосок смеется, сжимая руку Юнги в своей. — Нормально? Брови Юнги вздрагивают, а губы чуть приоткрываются. Он смотрит в глаза Хосока пристально всего пару секунд и растерянно оглядывает себя после. — Это не платье, а хитон, — Хосок удивляется, как резко меняется тон Юнги из озлобленного в совершенно нормальный, немного ленный и будто бы снисходительный. — И почему ты… В хитоне? — Да у нас все в Раю так одеваются. — В смысле?.. — Да не знаю я, у отца моего спроси. — В смысле? — Хосок чувствует себя тупым. — Кто твой отец? — В смысле, в смысле. Бог. Вы же делаете вид, что можете с ним общаться, — Юнги мямлит в ответ, осматриваясь, отпуская руку Хосока и поворачиваясь к тому спиной, чтобы снова посмотреть в небо. — И я не понял, ты собираешься прятать меня или мы будем стоять и ждать, пока за мной не спустится какой-нибудь ублюдок, чтобы… Его белые крылья торчат из ровных прорезей. Белые перья сшиты со светлой кожей, едва колышутся на легком, теплом ветру. У него нет ни одного шрама, и золотой ошейник отражает солнце будто бы ярче, чем простое золото. Ровная осанка, и тяжесть крыльев не тянет вниз. Юнги складывает их медленно, и мышцы на его спине едва заметно перекатываются под тонкой кожей. Если проанализировать сегодняшний день, Чон Хосок с уверенностью мог бы назвать себя нормальным, совершенно психически здоровым, адекватным и разумным человеком. Мог бы, но он смотрит на Юнги как сумасшедший, распахнув глаза так широко, кажется — вывалятся, выкатятся. Кажется — лишится чувств; хочет протянуть руку и коснуться спины, убедиться, что ему не кажется, что крылья правда торчат оттуда, из-под кожи, возле острых лопаток. Он вспоминает момент, как увидел Юнги: он увидел, как тот упал прямо перед ним, а сверху — Хосок не может поднять голову, чтобы убедиться, но знает точно — ничего, кроме ясного неба. У Хосока подкашиваются коленки. Он стекает на землю, слыша оглушительное биение собственного сердца: так было, когда он впервые влюбился. Теперь он напуган так, будто увидел не ангела, а дьявола во плоти. Господи, помилуй… Он же грешил направо и налево… Он смеялся над воскресными мессами и над параноидальным бредом друзей, под лёгкими наркотиками уверовавшими в Ад и Рай. Господи, Боже… Стоит ли начать молиться прямо сейчас? — Пожалуйста, будь просто галлюцинацией… — Я буду для тебя кем угодно, если ты отдашь ключи от своей кварти… Эй, чел, нет-нет, не отключайся. Скажи хотя бы адрес! Хосок не может оторвать от Юнги плывущего взгляда, сидя перед ним на коленях, видя вокруг его головы ореол из солнечного света. Юнги — самое прекрасное и ужасное, что видел Хосок в своей жизни. И он впервые не смеется, а только дышит, пытаясь осознать, что смотрит ребёнку Бога в глаза и не слепнет, и ладони, обхватывающие его лицо, не обжигают святым пламенем, а греют ласковым теплом.

***

— Так значит тебе не нравилось в Раю? Юнги сидит на диване, подобрав ноги, поджав их под себя, и Хосок сидит перед ним на коленях — на полу. Не потому, что ему плохо, но потому, что он не уверен, что вообще имеет право сидеть рядом с созданием божьим, которое, обхватив бутылку соджу, выглядит больше комично в своём белом платье, чем свято. За несколько часов общения с ним Хосок понял, что Юнги — прикольный ангел, и что его представление о них, святошах, помешанных на вежливости и правилах хорошего тона, можно сравнить только со стереотипами о русских и их близких отношениях с медведями. Хотя, может это Хосок, пребывая в шоке, на рефлексе сунул в руки Юнги бутылку, и именно соджу в руках ангела лишает Юнги той невинности, о которой Хосок воображал, раз в пятилетку представляя образ «ангела». Ну, а зачем ему вообще было думать об ангелах вне контекста роллплея? — Нет, — Юнги отвечает уверенно и без тоски в голосе, но каждую минуту бросает нервный взгляд в окно. — Кому там вообще может понравиться? Унылое место. — А мне казалось, Рай — это что-то такое… — Хосок упирается локтями в разведенные бабочкой колени, ладонями обхватывает щеки и смотрит на Юнги неверящим взглядом. Да, он пришёл в себя, да, он вроде бы как убедился, что Юнги не подделка и не галлюцинация, но осознать это — совершенно другое, и Хосок не уверен, что такому простому человеку, как он, дано осознать, что такое Юнги на самом деле. Не говоря уже о том, чтобы понять, что делать с ангелом в своей съемной квартире, который шарахается от каждого звука и параноидально пытается кого-то высмотреть. — Райское? — Ну, типа?.. — Не, чувак, — Юнги качает головой и делает смачный глоток соджу, не морщась, будто пил его всю жизнь, только вот замирает и смотрит на горло бутылки заинтересованно и приятно удивленно; Хосок умиляется при виде его надутых губ. — Я был готов повеситься от скуки. Куча правил, никакого веселья, заставляют работать и не платят. Хосок пытается высмотреть в Юнги что-то — сам не знает, что. Наверное, подсознательно ищет подтверждение своего ментального расстройства или какой-то наебки: что Юнги, на самом деле, не ангел вовсе, а какой-то уж больно удачный гик, сделавший так, что крылья выглядят максимально натурально и даже могут двигаться. Но видит только красивого парня, бесстыдно развалившегося на его диване в лучшем духе малобюджетных порнофильмов с сюжетом — только Хосок не демон. Рядом с ангелом, он, конечно, чувствует себя таковым, и сейчас ему немного стыдно за то, что Юнги пришлось приводить его в чувство, убеждая, что он пришёл не за душой Хосока, и никто не собирается тащить его на великий суд, где вынесли бы приговор о вечном заточении в кипящем котле со слезами его бывших. — И выбираться дают только архангелам и хранителям, остальным по специальным разрешениям, а с этой бюрократией получить их — да пиздец, проще вырвать крылья Михаэлю, — продолжает жаловаться кивающему Хосоку Юнги и для убедительности взмахивает рукой перед тем, как снова сделать глоток. — Этот напиток… — Соджу, — отстраненно вставляет Хосок, скептически косясь на сложенные за спиной крылья, вздрагивающие и чуть торчащие над плечами. — Соджу, — Юнги смотрит на бутылку так же, как Хосок смотрит на Юнги, и если это не любовный треугольник, то Хосок не знает, что это вообще такое, — лучшее, что случалось со мной в жизни. Хосок встряхивает головой. Так, его потенциальная галлюцинация ещё и потенциальный алкоголик? — А как ты сбежал из Рая, если вас не выпускают оттуда? — Да у нас есть один придурок… Я не знаю как, но, навалившись на защитный барьер, он просто сломал его и свалился. Орал так, будто режут. И я спрыгнул следом, когда понял, что никто не палит. Юнги не подбирает выражения помягче. Это особенность всех ангелов и от своей тяжелой жизни они начинают ругаться бесконтрольно, или это только Юнги такой? Хосок давит улыбку кулаком. — Это была попытка суицида? — уточняет Хосок бестактно. Бля, да он неосознанно хватается за волосы одной рукой, пытаясь в своей не выспавшейся голове уместить то, что говорит Юнги. — Попытка суицида — это согласие на твой допрос, — у Юнги в голосе ни злобы, ни недовольства; он смеется легко и чуть пьяно, и Хосок невольно улыбается шире, кусает себя за костяшки, видя ровную, белую линию зубов, необычную форму челюсти, и такое идеальное, прекрасное несовершенство ангельского лица. — Нет, я просто спрыгнул. Не думаю, что какая-то из ваших лужаек способна убить меня. В его голосе проскакивает самодовольство. — И как ты собирался жить в мире людей? Ты серьезно думаешь, тут никто бы не удивился тому, что у парня в платье растут крылья из спины? Юнги замолкает и опускает взгляд, опускает бутылку и давит дном в бёдра, открывающиеся из-под складок хитона. Он перекладывает ноги, садится удобнее и боком, отчего показываются худые голеностопы, острые колени; он упирается одной рукой в диван — Хосок жалеет, что не может просто взять и достать мобильник, сфотографировать это. Хосок жалеет, что следит за этим жестом; его взгляд падает на молочную кожу, на худобу ног, которые выглядят лучше, чем у красоток из EXID. И это ужасно — думать об ангеле в таком контексте. Хосок одергивает себя, поднимает взгляд на лицо Юнги, думая, что тоскливое и отстраненное выражение того немного собьет странный ход размышлений, но это не помогает совершенно. Поджатые губы и прикрытые глаза, пушистые ресницы, кончик языка проходится по верхней губе, задумчивый вид, белые волосы — мягкие, наверняка шелковые на ощупь — вид куда более жестокий, чем какие-то бёдра, коих Хосок повидал за жизнь немало, но ни одни из них не были мужскими, выглядывающими из-под складок хитона, и ни одни из них даже теоретически не могли обещать Райского Наслаждения. Хосок мысленно ударяет себя по лицу; он, конечно, то ещё животное временами, но не настолько же! Отделить тело от души не сложно: он вникает в причину тоски Юнги, в причину его грусти и того, что он боится и не хочет возвращаться домой, а не в причину, почему Господь Бог создал его таким тонким на вид и красивым, и одновременно — спрятанным от всех глаз, недоступным, по чистой случайности упавшим с неба. Хосок благодарит Бога за то, что он свалил Юнги под его ноги. Не потому, что Хосок влюбился с первого взгляда или потому что хочет оставить Юнги себе навсегда. Но потому, что не уверен, как бы повел себя кто-то другой. Кто-то более наглый, менее открытый; старой закалки или наоборот молодой и сумасшедший. В мире много безумных и страшных людей, и кто-то — не Чон Хосок, способный от страха лишиться чувств, а из сострадания собрать всех дворовых кошек и собак себе домой, — мог бы забрать к себе Юнги не для того, чтобы помочь. А Бог только знает, зачем. Хосок, глядя на его лицо, немного потерянное и растерянное, от допитой бутылки немного пьяное, размякшее; покрытые румянцем щёки — не Бог, конечно, но представить может, что человеческий мир был бы способен дать тому, кто не знает греха. Или что он мог бы у него забрать. — Придумал бы что-нибудь, — говорит тот, кто зайдя в квартиру смотрел на всё так, будто глаза готовы вывалиться из орбит, но тщательно делал вид, что вообще ничему не удивляется и всё в квартире Хосока примитивно до ужаса. — Всё, что угодно, только бы не вернуться туда. Быть человеком намного круче. Хосок бы поспорил. Он, читая комиксы, всегда представлял себя то в том амплуа, то в этом: супер-сила, способности, что-то, что помогло бы ему стать сильнее, найти опору тогда, когда не поддерживал никто. Но перед ним сидит тот, кто жил в лучшем месте во Вселенной — Раю, где, как известно из историй, нет проблем, где душа отдыхает, где можно было бы не думать об ошибках и последствиях, и даже ангел — самое чистое, что могло бы быть создано миром, говорит об обратном, разбивая детские надежды на то, что где-то может быть лучше, где-то может быть идеально. Наверное, Хосок всё ещё не отошел от обморока, иначе он не может объяснить, почему он выпрямляется и храбрится. Почему подползает к Юнги на коленях и осторожно протягивает руку — никакого подката, никакого намёка — он касается его голени и дружески сжимает её пальцами, выбирая странное место для проявления братской поддержки. В жизни Хосока всё банально и просто: работа чередуется тусовками, друзья — танцами, знакомые, какие-то лишние люди, пустые и бессмысленные, день за днём и ничего личного. Кризисы самооценки и тоски от одиночества, всё как у всех: попытки стать кем-то, разбавить свою жизнь чем-то — лёгкие наркотики, лёгкий секс, выпивка, — чтобы стало легко. У него перед глазами шанс на что-то, что может изменить жизнь кардинально, и дело даже не в том, кто Юнги такой. Хосок бы напоил его кофе и, если бы не было крыльев, если бы Юнги был таким же обычным — человеком, — притащил бы его к себе, если бы узнал, что он прячется от близких. Хосок не уверен, что возможно скрыться от глаз Бога, но раз за несколько часов в него всё ещё не ударила молния, а Юнги не растворился в воздухе, то у них есть время на одну ночь вместе, две или три, — Хосок ненавидит загадывать на будущее. Время может разбить сердце сильнее, чем его отсутствие, поэтому он решает забрать от каждой секунды всё, что она может дать. В конце концов, даже если Юнги никак не повлияет на его жизнь, Хосок может — как-то на жизнь Юнги. Если тому не понравится в мире людей, то хотя бы осознает, насколько паршиво жить на дне, и он вернется туда, откуда свалился, без внутренних метаний и желания променять райские сады на берег Хангана. — Если хочешь — оставайся, я всё равно живу один, — Хосок не жалеет, что предлагает это вслух. И уверяется в том, что не жалеет, когда Юнги резко переводит на него восторженный взгляд; Хосок видит такой впервые, и эмоции на лице Юнги нравятся ему так же, как ровное и скучающее выражение. — Я тебя не выдам. — Серьезно? — Совершенно. Только… — Что? — Юнги напрягается; Хосок через ладонь чувствует и иррационально с нажимом поглаживает большим пальцем, жестом уверяя, что всё в порядке. — Нам нужно что-то сделать с твоей одеждой и крыльями, иначе тебя даже в клуб не вытащить.  — Клуб? — уточняет Юнги, прищуриваясь. Хосок тянет низкое «ооо» и смеется. Если это и галлюцинация, то ей хотя бы можно показать лучшее, чем болеет человечество. И заодно проверить: если Пак Чимин, продающий Хосоку траву, предложит ему на двоих, то можно будет лишиться чувств ещё раз, убедившись, что Юнги не просто фантазия, вклинившаяся в мозг усталостью, дымом и подсознательным желанием связать себя с кем-то, вылить всю свою заботу и внимание на кого-то. Но Хосок уверен. Кожа под его ладонью — настоящая и теплая, и даже если Юнги ангел, в нём куда больше человека, чем описаний из Библии. Потому что бутылка в его руках лежит как родная, а на диване Хосока он смотрится идеально.

***

С Юнги оказывается весело выпивать. Несмотря на то, что он ангел, или как раз потому, что он ангел, их одна бутылка на двоих выпита по большей части именно Юнги. А у него ни в одном глазу, только голос звонче, говор громче, размахивает руками, описывая что-то. И ударил по барной стойке один раз так, что девочка слева от него чуть не свалилась со стула, но только посмеялась, видя, как он — парень с белыми волосами и теперь одетый в рубашку и тонкую ветровку сверху, скрывающую горб из туго перетянутых крыльев, судорожно извиняется. Никто не замечает, как подрагивает на спине куртка Юнги, и Хосок чувствует себя единственным знающим, по-детски гордится этим. Он так и не рискнул трогать крылья Юнги — это признак святости не для какого-то Чон Хосока, и не в его праве говорить, что золотой обруч на шее смотрится не в тему с уличной одеждой, а Юнги даже и не подумал снять его, оставить дома. Они пытались играть в «я никогда не», но они оба жили в слишком разных мирах, чтобы найти точки соприкосновения. Выпивший Хосок смотрит на Юнги восторженным взглядом, подперев голову рукой; под алкоголем он особенно не верит в то, что Юнги реальный, и дело не только в крыльях. В его чувстве юмора и дьявольской красоте — но в крыльях, конечно, тоже. И совсем немного в том, что ангел спустился с неба не за тем, чтобы забрать душу грешного человека, но утонуть в грехах точно тех же, в которых Хосока могли бы обвинить на страшном суде. Он, конечно, ещё более далек от алкоголизма, чем Юнги. Юнги подливает себе воодушевленно, покачиваясь под громкий бит музыки, и что-то подсказывает пританцовывающей ноге Хосока, что ещё пара рюмок, и Юнги вывалится на танцпол. До того, как ноги Юнги унесут его в толпу, они находят игру подходящую им обоим. Точнее, её находит Хосок с игривым настроением; обычно, падая в такое, он ищет, кого бы снять. Теперь центр его мира сосредоточен на одном парне, которого он одновременно может представить под собой и не может совершенно — как вообще можно так думать о ребёнке Бога? — В Раю нет алкоголя? — Нет, там вообще ничего нет. Юнги мир людей не так интересен, как мир ангелов Хосоку, и он согласен на все сто, чтобы не отвечать Юнги на вопросы о том, что так заколебало его. — А что ты ешь? — Ничего? — То есть, тебе не нужно есть? — Да и пить тоже. — Тогда зачем ты пьешь? — Потому что это весело? — Поспорить сложно… Сын Бога разрушает все шаблоны Хосока, и тот покусывает губу, видя, как смачно Юнги причмокивает, залив в себя виски, и хочет задать вопросы про анатомию, но находит это сильно неловким. Пока они пили, Хосок уже два раза сгонял до туалета отлить, и пару раз задумался так сильно, что едва не пришлось застрять в туалете на подольше — жестко обрубить себе фантазии о сексе с крылатым Юнги в платье. А Юнги сидит, не ерзает и пьет столько, что Хосок не представляет, как в таком маленьком теле может умещаться так много выпивки. Наверное, это правило тысячелетий: Юнги напивается за всё то время, что ангелов жестоко держали в сухом законе. Хосоку его даже жалко, потому что в рассказах о Рае нет ничего хорошего. — Сколько у тебя братьев? — Да дохрена, ты бы стольких не прокормил. — А тебе приходилось? — Они же не жрут. А мне не платят за работу. — А чем ты занимаешься в Раю? — Да всяким… Ты серьезно хочешь послушать мои вьетнамские флэшбеки про эпоху чумы? — Когда буду очень пьян, — да уж, Хосок-а, ты точно этому парню не хён; он говорит расстроенно и в качестве моральной поддержки неловко гладит Юнги по плечу. — Это довольно мерзко. — Ты даже не представляешь, чел, — тянет Юнги и трагично потирает глаза ладонью, но сменяет свой наигранный драматизм на нейтральное, пьяное, расслабленное. — Но это же в прошлом, и теперь ты здесь. — Да-а-а… Спасибо, что подобрал меня. Только не зазнавайся слишком — я просто много выпил и всё такое… Хосок краснеет, видя, как смущенно мямлит Юнги, моргая чаще, опуская взгляд в рюмку и переводя взгляд на Хосока будто бы нехотя. Он, конечно, не гей — бисексуал, но смотря на то, как мнётся Юнги, чувствует себя максимальным пидорасом, и уводит тему подальше от благодарностей, но в ответ благодарит Юнги за то, что тот свалился именно перед ним. Так же, как Юнги было нужно сбежать, Хосоку нужно бежать от самого себя. Только в отличие от Рая, не преследующего Юнги, Чон Хосок преследует себя самого двадцать четыре на семь. — Ты же понимаешь, что это субъективно, — очень умным голосом говорит Юнги, наклонив голову и принимая лицом выражение умудренного жизнью старика. — Кому-то там нравится. Особенно тем, кто раньше был человеком. — Ого, то есть, у вас там и люди есть? — Хосок подается вперед, но не дает себе надежд на то, что однажды станет ангелом — ему далеко до Рая; накормить тысячу монахов и бездомных животных придется. — Да, некоторых посвящают в ангельскую хрень. Радуются, как дети. Был у нас там один, который аж расплакался от чувств, — Юнги ворчит, а Хосоку смешно от тона его голоса, — когда ему надевали нимб. Хосок внимательно смотрит на голову Юнги — никакого нимба. Может, потерял по дороге? — Да плевать, я больше не вернусь туда! — Юнги заявляет так громко и так решительно, что на них с Хосоком оборачиваются в десятый раз, потому что низкий голос Юнги перекрывает шум музыки и других людей. Но Хосок не тянет указательный палец к его губам, не просит быть тише, потому что на половину заявлений своего нового кореша-ангела ржал так громко, что впору бы почувствовать стыд. Хосок хочет сегодня что угодно, но только не чувствовать себя виноватым перед кем-то. Особенно перед Богом за то, что сидит слишком близко к его детищу, коленом к колену, подливает ему виски и травит байки о своей жизни, рассказывая о том, как на Земле весело. И врёт, на самом деле: на Земле плохо, тяжело и временами безнадежно, одиноко, но ему иррационально и эгоистично хочется, чтобы Юнги задержался здесь как можно дольше. Просто потому что… Юнги не такой, как все. С ним не хочется на один день, на одну бутылку. Не хочется на один раз, не хочется проснуться утром и забыть его имя. Хосок порядком пьян, он рассматривает без остановки болтающего пьяного Юнги задумчиво, почти влюблённо, не ощущая этого чувства — наверное, это эффект Юнги, и Хосок находит не только себя, поглядывающим на Юнги дольше положенного, дольше приличного. Он притягивает взгляды. Что-то в нём притягивает их. То, как он говорит: всегда чётко и громко, уверенно, эмоции скованы сдержанностью, но горячие и чистые. То, какой он — чистый при ругани, при, кажется, хроническом недовольстве и критике. Хосок натерпелся, примеряя всю свою одежду на Юнги, чтобы скрыть крылья — как-то уместить их под тканью, и затолкать его широкие плечи в узкие свитера, купленные в женских отделах. Но он готов терпеть это каждый день. Хосок не святой — он никогда не подписывался на уход за потерянными и беспомощными, но Юнги не такой. Он уверен, хотя не был сегодня днём: если бы Юнги не нашёл его, он бы не растерялся. Он бы шатался по городу, он бы понял, что пугает людей и заставляет их глазеть — он бы выкрутился из любой проблемы, так же, как бойко отшил охранника, который требовал его документы. У Юнги нет дара убеждения, Хосок ставит под сомнения его неосторожные о Рае фразы, но с Юнги невозможно спорить. И, честно говоря, Хосоку и не хочется: если Юнги говорит, что в Раю плохо, то кто Хосок такой, чтобы отрицать это перед ангелом, свалившемся с небес? И он просто наливает ему ещё, чтобы через каких-то полчаса улететь от градуса и пожать друг другу руки. Стать друзьями. Хосок улыбается Юнги ярко и широко, а Юнги мнётся напротив него. Хосок обнимает Юнги за плечи, а тот, почувствовав кольцо из рук вокруг своих плеч, обнимает в ответ и, похлопав по спине, зовёт танцевать. Хосока не нужно приглашать дважды — он хватает Юнги за руку и рывком тащит его на танцпол. И Хосоку следовало бы быть внимательней, потому что смешно двигающийся Юнги в порыве снимает куртку, бросает её Хосоку в руку и, пьяно тряся головой, рвёт крыльями его любимую рубашку. Последнее, что помнит Хосок — это визги, вопли и смех людей с вечеринки, щелчки камер на телефоне, не прекращающую играть музыку, руки Юнги на собственном поясе, два тела близко друг к другу и, финальной точкой — удар спиною о кровать, вертолёты и полную отключку под звон тревожного колокола, предлагающего поставить к кровати ведро. Но Хосок слишком счастлив в сейчас и в сегодня, чтобы думать о завтрашнем похмелье.