heaven's a lie

Хосок — жаворонок, но только не тогда, когда вечер с алкоголем перетек в алкогольную ночь, и только с рассветом его голова коснулась подушки. Он — жаворонок, пропивший свой режим, сломавший его ранними подъемами на работу и поздними засыпаниями, периодическими ночными пробежками, призванными снять стресс. Почему Хосок уснул так поздно сегодня, до него доходит не сразу. Его телефон не запускает неприятную мелодию будильника, а будит гуччи гэнгом. Хосок ворочается, ерошит волосы и трется щекой о подушку, мычит мучительно, слепо щупая ладонью по кровати, где по привычке должен был оставить телефон спать рядом как своего единственного постоянного партнера, забитого селфи и фотографиями. Какой придурок звонит ему так рано? Сегодня же выходной, а у его смены лаборантов есть понедельник отгула из-за каких-то проверок. Хосок облизывает пересохшие губы, во рту сухо и в горле дерёт, глаза еле разлепляются, но экран телефона не слепит — свет пробивается через неплотные шторы в очень маленькой спальне, которая когда-то по планировке наверняка была частью основной и единственной комнаты. Кровать почти зажата стенами, но Хосоку нравится эта комната: здесь он чувствует себя в изоляции от всего мира, и даже ему, вроде бы общительному и легко сходящемуся с людьми, нужно это. Кажется, даже чаще, чем обычным людям, не тратящим себя на работу и других, на всё, кроме самого себя. Хосок, лежа на животе, приподнимается на локте, запускает пальцы в волосы и, натягивая чёлку между пальцев, опухшими глазами смотрит в экран, кнопкой только сбрасывает громкость музыки до нуля, потому что музыка сейчас — бит по ушам. Он прицеливается взглядом в номер телефона и подписанное имя контакта, но… На экране нет номера телефона. Есть только имя — Тэхён. Без суффиксов, без обозначений группы, без фамилии, без смешного смайлика, указывающего на то, что Хосок пил когда-то с этим Тэхёном. «Доброе утро», — бодрый голос на обратной стороне линии, идеально звучащий, без единой помехи. «Чон Хосок-ши?» — Да, — Хосок отвечает коротко и мягко, немного паранойя, что это за странный Тэхён, у которого почему-то нет номера телефона, который знает, как его зовут, а Хосок в упор не узнает голос. «Вы вчера случайно не…» А что было вчера? Хосок закрывает глаза, трёт ладонью лоб. У него почти не болит голова, но как-то тошно и тяжело; нужно умыться, почистить зубы, выпить стакан воды, поторчать на толчке, свалиться в ванную и это пройдет — лёгкая форма похмелья, грузящая не голову, а весь организм сразу и умеренно. Вчера он пил — снова, и Давон-нуна наверняка наорала бы, если бы звонила узнать, как её брат после выходных. Давон-нуна звонит реже, и Хосок полностью винит себя в этом, потому что он очевидно не в себе. Он наивно списывает проблемы с алкоголем на загруз на работе, из-за которого не шагнуть ни вправо, ни влево, и из-за, видимо, убойной дозы виски, соджу — что там было вчера? — не может собрать мысли в одну кучу. Что было вчера? «…находили такого молодого человека, с белыми волосами, на улице?» Хосок резко открывает глаза. Далеко не от странного порядка слов. «Красивенький ангелочек, скверный характер?» — продолжает Тэхён. Он едва успевает не охнуть, и зажимает рот рукой, так же резко поворачивая голову в сторону — шея бы отвалилась, не танцуй Хосок когда-то сутками. Рядом с ним лежит Юнги и, смотря на него, Хосок моргает чаще, думает — сложнее. Юнги лежит на боку, подтянув колени к груди, подложив ладони под щеку, а за его спиной мирно покоятся крылья, не прикрытые одеялом — Юнги слишком жарко, видимо, и всё одеяло скомкано внизу, в ногах. На нём нет одежды, совсем, а у Хосока нет никакой веры, что всё, что было вчера — правда. Вернее, не было никакой веры. Потому что сейчас, глядя на Юнги, спящего возле него, до Хосока доходит бесповоротно и окончательно. Юнги — реален, он действительно ангел и кто-то без номера телефона по имени Тэхён звонит Хосоку, чтобы тот выдал его местоположение. — Нет, никого не видел, — отрывисто бурчит Хосок и, уже отлепляя телефон от щеки, под низкий гул голоса Тэхёна, почти кричащего «подожди, но я видел инста!…», говорит: — до свидания. И кладет трубку. Секунды тишины, сопровождаемой только дыханием Юнги, Хосок тратит на то, чтобы глупым взглядом уставиться на крылья. Всё это — реально, не дурной сон, не дурная галлюцинация. Хосок понимает, что не верил в это до последнего. Как ещё трактовать ангела, пьющего с тобой в клубе? Как трактовать то, что ты нашёл его посреди парка на каких-то отшибах, за десятки километров от Сеула? Хосок смотрит, но разрешает себе не только смотреть — коснуться. Он протягивает руку осторожно, кладет её на плечо и стекает вниз, боже, ближе к спине, чтобы коснуться крыльев. Он успевает потрогать перья кончиками пальцев, как Юнги вздрагивает мелко, и Хосок отдергивает руку, так и не успев распробовать крылья на вкус. — Хей, — сонно здоровается Юнги, Хосок переводит взгляд на его лицо и смотрит в глаза, заспанные, отчего Юнги выглядит ещё милее, если это вообще возможно. — Хей, — отвечает Хосок тише, но копируя интонацию. И чувствуя себя неловко от того, что это напоминает. Они с Юнги голые в кровати. Юнги, кажется Хосоку, смотрит на него с какой-то странной нежностью, а может, Хосоку просто хочется, чтобы на него так смотрели. Юнги сонный, трет глаза, зевает, не прикрывая рот ладонью, и вопреки пробуждению поджимает колени чуть ближе к груди, закрывает глаза снова. Он выглядит по-домашнему лениво, и Хосок ни за что бы не поверил, что этот парень летал над армией демонов, вооруженный мечом и защищенный доспехами. Хосок не понимает Бога: как можно было позволить такому мальчику, как Юнги, воевать против армий, которые Хосок может только представить? Мысли о том, что Бог может быть и женщиной, разбиваются о взгляд на Юнги. Только мужчина мог придумать войны, армии, кровопролития, извращенный ад и абстрактный рай, из которого бегут даже ангелы. Теперь Юнги у Хосока, он делит с ним вторую часть кровати, и Хосоку необычно от того, что кто-то спал с ним так просто, рядом, без одноразового секса, точно испортившего бы в будущем отношения. Что кого-то можно просто гладить, водить руками между лопаток, забираться в перья, в волосы на затылке. Хосок смотрит на Юнги долго, не понимая, в какую ситуацию он вляпался. Да Хосок вообще ничего не понимает: вчера он подобрал Юнги на улице, сегодня Юнги смотрится среди его мебели и вещей так, словно это правильно, словно он тут и должен был быть всегда, и у Хосока нет ощущения, что Юнги незнакомец с улицы. Возможно, он всё надумал себе, возможно, это просто потребность принадлежать кому-то, стать частью чего-то, гнусное социальное в человеке, но Хосоку с Юнги хорошо, и остальное — не важно. — Хей, — Хосок привлекает его внимание, Юнги приоткрывает глаза. Хосок ложится на бок медленно, упирается локтем в кровать и, чуть нависая сверху, смотря на полуспящего Юнги сверху вниз, натягивает на губы самодовольную ироничную улыбку, и касается локтя. — Мне тут звонили из Рая… Лицо Юнги меняется из сонного на застывшее. Взгляд — пустой и шокированный. — Говорили, у них пропал самый красивый ангелочек. Но я тебя не выдал. Хосок начинает смеяться легко, не выдерживая образ пикап-мастера, жмурится счастливо, смех перерастает в хохот, то ли нервный, то ли от бреда всей этой ситуации — еще чего, чтобы в Раю и был телефон — и не замечает, как под его смех Юнги пулей подскакивает с постели. Для ленивого и сонного парня со скверным характером Юнги слишком быстро двигается. У Хосока вырывается удивленное «о», он резко замолкает, глядя, как Юнги быстро добирается до окна и параноидально выглядывает из-за закрытых штор, в щель между ними. — Юнги-я? — Хосок спрашивает осторожно, приподнимаясь. — Это же шу… — Кто тебе звонил? — резко, напугано. — Не знаю, какой-то Тэхён? У Юнги вздрагивают крылья, и Хосок торопится подняться, чтобы выглянуть в окно вместе с ним. Вдруг этот Тэхён отвечает за апокалипсис? Хосок выглядывает в окно, но там всё мирно и спокойно, люди, улица, ничего необычного. Он смотрит на зашуганного Юнги, приподнимает одну бровь вопросительно. — Юнги-я? Кто такой Тэхён? — Это… — Юнги трет лицо, бьет себя по щекам ладонями легко и со вздохом отходит от окна, падает на кровать, крылья чуть раскрываются, удерживая баланс, и собираются снова. — Поисковый отдел. Я же говорил, что меня будут пытаться вернуть домой. Юнги вздыхает. — А почему у него есть телефон?... — Ты что, думаешь, у нас в Раю нет мобильного оператора? Хосок давится дыханием. — И кто твой оператор? КТ? ЭлДжи ю плюс? — Ваши земные не дотягивают до Рая и качество обслуживания позорное, — Юнги всё ещё выглядит помятым, бурчит недовольно, задумчиво пожевывает губу в паузе. — Санктумфон. Хосок садится рядом, Юнги скрещивает ноги в позе лотоса. Колено Юнги касается бедра Хосока, и если бы ситуация была другой, Хосок бы обязательно это колено потрогал — острое, красивое, идеальное к худому бедру. Но Юнги выглядит так, будто его жизнь разрушена, не больше, не меньше, и Хосок приобнимает его за плечи, вкрадчиво вглядываясь в лицо. — Слышишь, я тебя не выдам, — Хосок говорит с нажимом и честно. — Я же сказал, что ты можешь жить здесь. И если не хочешь возвращаться — мы что-нибудь придумаем. Тебя же не могут заставить? — Нет… — Юнги выдавливает из себя и вздыхает снова. — Сейчас не объявлено военное положение. — Ну вот и всё, чем бы это ваше военное положение не было, — он поглаживает ладонью по плечу, стараясь не оборачиваться на крылья, потому что куда сильнее хочется потрогать их. Перья на ощупь показались Хосоку очень жесткими и мягкими одновременно. — Значит, даже если Тэхён найдет нас, просто отошьем его. Юнги прячет лицо в ладонях разбито, давит пальцами на брови и сильным движением зачесывает белые волосы назад, не увиливая из объятий Хосока, комфортно прижимаясь к нему ближе, ближе к теплу, и в отличие от Хосока совершенно не смущаясь того, что на них обоих нет одежды. — Хорошо. Я твой должник, Хосок-и. У Хосока трескается сердце от обращения, за которое он готов продать душу, но так мало кто оказывается достаточно близко, чтобы обратиться ласково. Хосок привык отшивать людей, что лезут в душу, и тянет к себе тех, кто не хочет забираться глубже, но открывается нараспашку, ища поддержки. И Юнги первый, кто не просит помощи, Хосок чувствует так — хочет отдать всю помощь тому, кому она нужна по-настоящему, и кто не мерзкий человек, что раскрутит вокруг своей оси и подопнет ногой, роняя, получив всё, что ему будет угодно. Солнышко Хосок светит всем, но только запираясь в четырех стенах устраивает личные, приватные затмения, каждый раз обещая себе, что не будет больше счастья ни для кого из них — людей, что подводили не раз. Он обещает себе и Юнги, что не отдаст его никому. Просто потому что Юнги так хочет, а Хосок знает лучше всех, каково это — жить по чужому плану, чужим задумкам, чужими идеями, мечтами и целями, уступать, пренебрегать собой. У Юнги не было своей жизни, и его Рай — темница. — Тогда нужно научить тебя жить в человеческом мире, — Хосок легко трясет Юнги, пытаясь взбодрить его, а тот слабым ударом откидывает руки Хосока от себя, улыбаясь. — И сменить оператора, чтобы я смог до тебя дозвониться. Еще пара дней алкоголизма и мне нужно выходить на работу. — Бля, так ты работаешь. — А ты что, думал, нам пивас оплачивает Иисус? — Я думал, что смогу быть с тобой без перерывов на прислуживание другим людям. — Да ладно, у меня классный начальник. И если говорить о том, кто оплачивает периодические застолья, то он лучший Иисус на Земле.

***

Они вместе уже что-то вроде недели, чуть больше, чуть меньше, Хосок не считает дни, боясь, что однажды считать станет нечего. И это самая счастливая неделя, чуть больше, чуть меньше в жизни Хосока. Первым делом он купил Юнги телефон: залез в банковский счет, куда откладывал на квартиру в Сеуле; вторым делом — нормальных шмоток, и вкус у Юнги в одежде оказался достойным самого главного мрачного гея этого города. Юнги светит своими острыми коленями в драных джинсах, свалил на прилавок чёрных футболок с черепами, которые Хосок раскритиковал и предложил больше упасть в рубашки - они лучше скрывают крылья. Юнги внешне выглядит почти как нормальный человек, научился пользоваться всей техникой дома, со скоростью не особо заинтересованной улитки осваивает новые мессенджеры, и Хосок пытается заинтересовать его всеми способами, потому что общаться с Юнги хочется двадцать четыре на семь. Особенно когда на работе происходит какой-то треш. Весь отдел сорвался со своих мест на грохот чего-то в кабинете начальства и, конечно же, в том числе Хосок, но не подходили близко. Как сказала Хёчжин — в кабинете для совещаний рухнул светильник. Хосок делает селфи на фоне волнующегося начальника и какого-то парня, успокаивающего его, и стеклянных стен кабинета. Корчит испуганную и удивленную рожу, отсылает Юнги с информацией о последних событиях с работы. Не то чтобы Юнги это было интересно. Хосок вообще не рассчитывает, что Юнги как-то среагирует. Хосок просто любит селфи и проводить время с Юнги, а когда в одной твоей руке колба, а в другой — планшетный компьютер, сложно пообщаться с новым лучшим другом, единственным, кого Хосок может назвать другом в той самой странной форме, когда вы чуть ли не моетесь вместе, но переспать предложить страшно. На удивление Юнги отзывается быстро: «это кто?» «Не знаю, какой-то парень? Он тут не работает» «не, рядом с ним. он у вас работает?» «Да! Это тот самый, мой босс, Ким Сокджин» Хосок воодушевленно ждет ответа, но Юнги молчит целую вечность. И когда Хосоку рабочее время предлагает закругляться, кидает сладкое и то, что Хосок ждет каждый день — предложение выпить. Когда он пьяный, он может списать всё на алкоголь. Он трогает Юнги за задницу во время танцев потому, что пьян. Потому что пьян — смотрит на него, постоянно вспоминая его голым в своей кровати, и его крылья, и то, как он увиливает от разговоров о том, какие же отношения между ними. Юнги то ли издевается, то ли избегает, но он совершенно дьявольски трогает спину Хосока во сне, между лопатками, где у Юнги мешают прикосновениям крылья. Хосок никогда не был так растерян, как в эту неделю. Они выпивают не у Хосока дома, не в баре - у Хосока ощущение, что они что-то празднуют, судя по тому, как радуется Юнги, - а в снятом друзьями коттедже. Обычно его кореша из Пусана любят кататься к морю, но сейчас нет речи о выходных, почти все работают там, где дадут по шее за прогул. Вокруг слишком много чужих людей, стрелки часов бегут под бодрую музыку быстрее, переваливает за полночь, в Юнги столько бутылок, что Хосок даже не успевает следить за тем, как они пьют. Хосок пожалеет об этом, но он с рук кормит Юнги легкими наркотиками; у того устойчивость ко всему на грани предельной, но даже он улетает от такого комбо, и впервые за неделю, чуть больше, чуть меньше, добровольно уходит от Хосока в спальню — валяться, потому что ноги не держат. Юнги лежит на кровати, пьяный, потраченный. Белые волосы разбросаны по одеялу, Юнги не хватило сил подтянуть себя до подушки. Хосок стоит в дверях, оперевшись на косяк, навалившись на него всем весом, собственные ноги не держат совсем, и вид Юнги, тяжело дышащего, загнанного в угол, возбужденного лёгкими наркотиками, не помогает устоять. У Хосока колени готовы подкоситься, он не отводит голодный взгляд от лица Юнги, впервые в жизни пробующего то, что делает по-настоящему хорошо. Выглядящего так, будто прямо сейчас пробует самое лучшее. Его ноги широко разведены, колени согнуты, ступни упираются в матрас, будто ищут опоры — Хосок видит напряжение мышц сквозь дыры в джинсах, открывающие острые колени, те самые, на которые он не может смотреть спокойно. Ноги Юнги хочется закинуть на плечи, но Хосок не может позволить себе лечь сверху, придавить к матрасу ощутимо, чтобы Юнги задохнулся от тяжести, чтобы просил протолкнуть руку между тел, задыхаться от удовольствия. И он просто смотрит, как едва мечется Юнги на кровати, мотает головой из стороны в сторону медленно, издевательски хватает губами воздух, сжимает простыни в ладонях, и замирает, когда разбитый, плывущий взгляд останавливается на Хосоке, костяшки пальцев которого побелели, а в штанах приятно-больно от давящего. За спиной Хосока вечеринка, где он всегда желанный гость, но никогда — чей-то особенный. Он в этом мире никогда не был чьим-то, и каждые выходные бессмысленная попытка забыть об этом: пиво, соджу, виски, экстази от Чимина, и теперь наркотик, для которого не придумали химическую формулу. Мальчик, у которого под свободной рубашкой прячутся белые крылья, пьяный, гнущийся в пояснице просяще, и Хосок прикусывает губу, не в состоянии отвести взгляд, но просящий самого себя, умоляющий самого себя не смотреть, отпустить, подойти и сесть рядом, приложить ладонь к щеке и спросить, в порядке ли всё, предложить заказать такси и уехать домой отсыпаться. Но Хосок не хочет спать, он хочет Юнги, и готов поклясться перед Богом, что Юнги хочет его в ответ. Его язык проходится по мягким губам, наверняка пересохшим, но под кончиком языка они становятся розовыми, влажными, блестящими, и Хосок не хочет пробовать их на вкус, он хочет взять от их вкуса всё, что они могут дать. Он никогда не спал с кем-то в одной кровати несколько ночей, никогда не обнимался так много без контекста предложить встретиться на подольше, никогда не смеялся так открыто и не смотрел так влюблено, и он не уверен, любовь ли это. Очередная одержимость: Юнги — не такой как все, не человек, не знающий в этом мире ничего толком, но открытый всему новому. Хосок не хочет пользоваться этим и хочет одновременно: не в своем доме, не на своей кровати, с чужой упаковкой презервативов, в поисках чужой смазки в чужих ящиках, с тем, кто после одной ночи может стать чужим, но Хосок готов рискнуть всем, поставить всё на одну только попытку. Мучения выбора; он мечется внутри, стоя на месте заледеневшим, сжимая дверной косяк, смотря, как Юнги мучается от незнания, что сделать с собой, куда себя деть. Дистанция приносит боль, и Юнги тянет руку первый. Хосоку этого достаточно, чтобы сделать шаг вперед. Недостаточно, чтобы сесть на кровать, лечь рядом, извиниться и коснуться губ губами, спрашивая разрешения. Хосоку кажется, что ему никогда не бывает чего-либо достаточно. Особенно с тем, кто обещал попробовать в этом мире всё: Юнги распахнул руки для худшего, что может дать человеческий мир, и Хосок чувствует, как приятно тонет под чужим сумасшествием. — Потрогай меня. Хосок вздыхает так ощутимо, что ударяет в голову. Перед глазами темнеет, и кажется — ещё один шаг, и он упадет на пол. Но под коленом матрас кровати: Хосок не осознает, как забирается на неё, ближе к Юнги, не сводящему колени вместе, не опускающему ноги, не лежащему расслабленно, а прогибающемуся, прикрывающему глаза доверчиво. — Как? — Хосок выдавливает из себя вопрос, сидя возле Юнги на коленях, укладывая на его ребра ладонь. — Так, как вы это делаете. «Вы» — люди, понимает Хосок. «Всё это ошибка» — стоило бы понять Хосоку. Ладонь ползет по ребрам вверх неуверенно, Хосок переводит взгляд с лица Юнги на собственную руку. Ему всегда нравилась форма пальцев — хоть что-то в себе он считает красивым, но сейчас они, тонкие и ровные, длинные, смотрятся на теле Юнги неправильно. Они не должны этого делать; Хосок не должен этого делать, не должен пользоваться слабостью Юнги, его сорванной крышей, его манией, его отчаянием от пребывания в Раю. Он не должен укладывать подушечку большого пальца на сосок, поглаживать через рубашку и наслаждаться вздохом, закатывающимися глазами, напряжением в чужом теле. Теле ангела - у Юнги за спиной всё ещё крылья, он свят настолько же, насколько Хосок погряз в грехе, он утягивает Юнги туда за собой. Хосок уверен, что именно так и происходит, забывая, что это Юнги готов упасть лицом в кокаин и утопиться в алкоголе, только бы забыться. Хосок не может забыть, лаская ладонью грудь Юнги, не решаясь пробраться под рубашку, что Юнги — не человек, но именно это подогревает его ещё сильнее. Эгоистично, иррационально, чуждо, неправильно. Хосок хочет ангела, который не отпустит его грехи, не наденет нимб на голову, не поцелует в лоб, рисуя дорогу в Рай; Хосок встретил зло в лице самого себя, и наивный мальчик внутри него убился в университете, на работе, в попытках заработать денег, в простой и не смешной жизни. Он трогает Юнги, с каждой вибрацией, дрожью, сжатыми крепкими пальцами не забывая, что он ангел, а принимая, что даже ангелам можно ошибиться. Ночь с Хосоком не будет ошибкой: они доверились друг другу в первую минуту знакомства, и Хосок упал перед Юнги на колени от шока. Он готов упасть на колени перед ним от его красоты, и это банальное «хочу». Но Хосок не уверен, чего именно он хочет. Взгляд Юнги говорит, что он сам знает давно, чего ему хочется. Юнги призывно разводит ноги шире. Хосок не успевает понять, как бросается рывком, ложится сверху и припадает к губам Юнги. Он задыхается от непрекращающегося поцелуя, от того, как Юнги умело отвечает на него, как продавливает языком язык Хосока, не давая шанса подумать, что то, что он снизу, значит, что так и останется. Юнги не выглядит как тот, кто способен только поддаваться - он весь, вся его суть мечется между протестом и подчинением. Его колени возле бёдер Хосока, руки Хосока по всему телу — ладони гладят бока, бёдра, руки, просятся ниже с каждым тяжелым вздохом сквозь поцелуй - и Хосок не мазохист, чтобы отказывать себе, когда разрешение негласное, когда Юнги обнимает за шею, не дает отстраниться, жаром тела показывает, что всё в порядке, что белые крылья за спиной не делают из него святого. Хосок опускает ладонь на пах и замирает удивленно, резко открывая глаза. Он сам уже готов провести несколько раз ладонью по члену, плотно сжав тот в кулаке, и кончить от одних только пьяных поцелуев, от одного только вида Юнги с разведенными ногами и джинсами, содранными на коленях. А Юнги — Хосок мягко сжимает ладонь на его паху — даже не завелся. Хосок не успевает ударить самого себя по самооценке, как Юнги стонет в голос и запрокидывает голову, и в его стоне только смущение и обреченность, а во взгляде — растерянность не меньшая, чем у Хосока. Он бы никогда не подумал, что пьяный и под наркотиками человек или не-совсем-человек может симулировать, и Юнги действительно было хорошо и приятно, когда его трогали, гладили через одежду… Может, это реакция на алкоголь? — Ты совсем пьян? Это не страшно… — начинает Хосок, как Юнги возвращает голову так, чтобы смотреть прямо в глаза, и наклоняет немного смущенно набок и чуть обиженно. — Нет, просто я… Мы… — Мы? Я и ты? — Господи, зачем он спросил; Хосок поспешно убирает руки от Юнги и опирается на обе ладони, приподнимаясь над ним, отчего у Юнги начинается какая-то паника; он хватает Хосока крепче, ногами стискивает его бёдра, не давая уйти. — Нет, мы — ангелы, — он быстро отвечает, и жмурится, пытаясь собраться. — Мы не… Занимаемся сексом. — А… — Хосок не уверен, насколько именно глупо и потерянно выглядит сейчас по шкале от одного до десяти. — У нас нет такой… Потребности. — О… — Хосок всё ещё не уверен. — Я никогда… — Не спал с кем-то? — Хосок помогает подобрать слова. — Типа, да. — И то есть… Вы не можете?... — это звучит так ужасно. Мимика у Хосока наверняка сейчас тоже не лучше. — Я не знаю, я никогда даже не пытался, — Юнги поднимает взгляд в потолок. — У меня никогда не стояло. — Даже по утрам? — Никогда. — Даже после просмотра видео с Тинаше? — Кто такой Тинаше? — Такая, — поправляет Хосок и расслабленно опускается на Юнги обратно, утыкаясь носом в шею и легко смеясь. Боже, а он-то уже начал думать, что он настолько плох, что даже у обдолбанного гея-ангела не встает на него. — Мне плевать на Тинаше, Хосок-а, — тихо отвечает Юнги, и опускает руки с шеи на лопатки, гладит с нажимом, помогая лечь снова, расслабиться окончательно, хочет вернуть то чувство давления, которое казалось раньше только неудобным, теперь - желанным. — Если для тебя это… — Нет, не проблема. Хосок целует в шею, почти невинно, контрастно с тем, как они целовались до этого. Ну и что, что у Юнги не стоит? То есть, в мире же дофига парней с нестоящим членом? Импотенция и всё такое? Хосок перебирает в голове лучшие истории из гугла, убеждая себя, что всё в порядке, отбрасывая стереотипы, да вообще всё, что может встать между ним и Юнги. Он не хочет ничего между ними, кроме доверия и удовольствия и, может, чего-то большего, но Юнги не молчит о своих истинных причинах пребывания на Земле. Он не ангел-хранитель Хосока, он искал такого, как Хосок, чтобы тот стал хранителем-человеком, ручным развратителем, пропуском в клубы и магазины со спиртным, и Хосок не против спускать накопленные деньги, чтобы сделать жизнь Юнги лучше. Он не знает, как обозвать Юнги: другом, соулпартнером, любовником, но Хосок знает, что Юнги — лучшее, что с ним случалось. Безумный коктейль чистоты и грязи, удовольствия на двоих, нежелания делиться друг другом. И чтобы просто какой-то член его остановил, серьезно? — Сделаю всё, что в моих силах, — у него голос звучит темно и низко, а вопросы не дьявольские, достойные самого лучшего ангела, живущего на земле, — тебе же приятно? — Да, — Юнги выдыхает, подставляя шею под губы. — Значит… — голос у Хосока становится тише, мягче, — остальное не важно. Под плавный, жаркий выдох, Хосок спускается губами по телу, расстегивая рубашку. Он пробует языком соски, приятно твердеющие под губами: целует, вылизывает их по ореолу, и Юнги отзывчивый на каждое касание; Хосок чувствует его ладони благодарными, ласковыми, пальцами у себя в волосах, тянущими осторожно обратно вверх, ближе к шее. Хосок гладит языком ключицу и возвращается к шее, как просит Юнги, и его губы натыкаются на ошейник золотого цвета, мешающий оставить сочный след от укуса, чуть фиолетовое пятно от языка. Хосок, удерживая себя на одном локте, тянется за шею Юнги, к позвонкам, в поисках застежки на украшении. И хмурится, когда, ощупывая ту, не находит; из него вырывается что-то вроде удивленного и протяжного «эээ», пока он продолжает рассматривать ошейник и ощупывать его пальцами. — У тебя что, мозг заклинило? — недовольно и тяжело шепчет Юнги, приоткрывая хмурый взгляд, начиная ерзать. Да у него же не стоит, чем он чувствует удовольствие? Кожей? Хосок чуть встряхивает волосами, возвращая свои мысли к ошейнику, в котором уже, приподнявшись, пытается найти застежку обоими руками. — Может, ты снимешь свой… Ошейник? — Хосок качает головой, даже не зная, как эта райская хрень называется. — Он немного мешается. — Ошейник? — Юнги вскидывает бровь. — Это нимб. Его нельзя снять. — Нимб?! Он разве не на голове?! Юнги качает головой. — Но может ты и прав… Хосок проводит пальцами по металлу, золоту, что близко к коже, и взгляд из удивленного становится жалостливым, нежным. У Юнги вокруг горла действительно ошейник, без единого шанса избавиться от него. — Он правда душит иногда, — голос Юнги звучит почти безразлично, но Хосок слышит в нём то, что может и не слышали другие, если держали Юнги на цепи. И Хосок опускает голову, проводит языком по кадыку, отодвигая пальцами нимб вниз настолько, насколько это возможно, чтобы не передавить Юнги горло. Он думал, у него какой-то кинк: носить на себе сдерживающие элементы, кинк на асфиксию, на контроль над собой, и чёрт, каким же Хосок был мудаком. Он целует линию, на которой привык покоиться нимб, нежно и мягко, заботливо, говоря не словами, но губами, что не поступит с Юнги так же, как поступили в Раю. Хосок бы снял цепь с его горла, он бы пилил металл собственноручно, и он бы спросил у Юнги, хочет ли он избавиться от давящего, сдерживающего, постоянно напоминающего о том, что его контролирует кто-то, но не знает, как воспримет Юнги, как оскорбление или как заботу - насколько ценен ему нимб, насколько важны ему крылья, насколько сильно он хочет стать человеком? С каждым поцелуем Хосок надеется, что Юнги хочет не только стать им, но и остаться навсегда. Таким же, как Хосок; привыкнуть к миру, ужиться здесь, чтобы Хосок не был больше одинок никогда. Он слишком чувствительный в попытках не чувствовать вообще, и Юнги под ним — не одноразовый любовник, с которым можно не думать, а просто выебать и отпустить, поблагодарив за приятно проведенное время, предложив оплатить такси до дома. Юнги, за несколько дней ставший другом, успокаивающий своим присутствием — единственный, кого не хочется выгнать из своей кровати. Изгибы его острого тела идеальны для тела Хосока, идеально сложенная картинка, и Хосок готов дарить всё своё внимание одному — он догадывался об этом, просто только с Юнги стал в этом уверен. У Юнги красивые ноги, и Юнги знает об этом. Он помогает Хосоку раздеть себя: упирается ступней в плечо, держит ноги приподнятыми, пока Хосок ловко избавляет Юнги от джинсов и белья, оставляя его в одной расстегнутой рубашке и только на случай, если кто-то зайдет в комнату без замка, чтобы не увидели крылья Юнги. Но Хосок бы не хотел, чтобы кто-то вообще видел Юнги голым, видел его таким, как может видеть Хосок. С растрепанными волосами, покрасневшими щеками, губами зацелованными, розовыми, влажными, дыханием тяжелым, втянутым плоским животом, идеальной, совершенной худобой. Юнги словно создали для того, чтобы он лежал под кем-то — Хосок хочет верить, что Юнги был создан для него, и Хосок кусает губы, разглядывая Юнги сверху вниз любовно, а натыкаясь на взгляд откровенно возбужденный, с вызовом, просящий не прекращать — продолжать, выполнить своё обещание, попробовать всё, что есть у Хосока, и Хосока не нужно просить дважды. Он ухмыляется едва, уголком губ, приподнимается и стягивает с себя футболку, открывая пояс низких джинсов с торчащей резинкой белья. Хосок во взгляде Юнги, в том, как он обводит торс зрачками, облизывает губы, вздыхает, подбирает разведенные ноги к себе поближе и замирает, выглядя уязвлено, замкнуто, читает без слов: — Ты такой красивый. Хосок гладит колено ладонью, не смущаясь того, что услышал, но чувствуя себя более уязвимым сейчас, хотя не он полностью голый, открытый; не он разводит ноги, расслабляясь на кровати, прося внимания к себе. Он берет мягкий член в рот, сжимает губами у основания и проходится по длине языком, не ощущая им же реакции, но чуть жмурясь от реакции собственной — этот кинковый секс с односторонним стояком не дает его члену покоя, и Хосоку очень хочется ладонь Юнги себе между ног, хочется себя внутри Юнги, только взять его, даже не заведенного, будет не просто неправильно. Последнее, что хочется Хосоку, это сделать Юнги больно. Но он удивляется тому, как может реагировать Юнги. Он дышит тяжело и шумно, его поясница прогибается, отрывается от кровати, а бедра напряжены так, будто он сам готов кончить, и Хосок не хочет отстраняться, уверенный, что это сработает: на какого парня не работает минет? Хосок забывает, что Юнги не "парень" - у ангелов же, он читал, нет пола как такового, Юнги просто удобно это тело, симпатичнее женского, но Хосок сказал, что попробует всё, и он меняет перспективу у себя в голове, пытаясь воспринимать Юнги по-другому. Меньше губами, больше языком; Хосок гладит широкими, влажными движениями языка член, обрисовывает кончиком мошонку, отлизывает Юнги так, если бы он был девушкой, реагируя на каждый вздох, подмечая то, как ему больше нравится. Слюна стекает вниз по подбородку, поцелуи граничат с укусами на внутренней стороне бедра, и Хосок, несмотря на то, что в его рту член не становится твердым, входит во вкус. Ему достаточно того, что Юнги почти скулит под его губами, приподнимает бедра, пытаясь неловко толкаться, слишком неуверенно, раскрывая то, что у Юнги никогда не было секса - он не знает, как себя вести, и прячет своё лицо за локтем, прячется за собственной рукой, почувствовав взгляд Хосока на себе. Хосоку достаточно одного вида, он уверен в себе: ему хватит выдержки вылизать Юнги везде прежде, чем стянуть джинсы с себя и попросить Юнги помочь ему, сжать ладонь и провести вдоль члена. Но Юнги не спрятал губы, и оторвавшись, Хосок видит их — распахнутые, мягкие, красивые, созданные, чтобы между ними скользил член; язык блядский, касающийся верхней губы, облизывающий те и без того влажные, томные вздохи, — чёрт, чёрт, чёрт. Хосок утирает рот быстро, пальцы в собственной слюне; Юнги выглядит так, будто готов кончить, и Хосок припадает губами к паху снова — сжимает у основания, двигает головой, плотно сжимая, и совершенно теряется в ощущениях, когда проводит пальцем между ягодиц, не спрашивая разрешения, не ожидая его, только почувствовав, как рефлекторно сжимается Юнги, проталкивает в него палец. На удивление — легко, не встречая сопротивления, но тут же слыша над собой громкое шипение. Хосок пугливо отстраняется, но не отводит руку: замирает, обеспокоенно глядя на Юнги. — Всё в порядке? — задыхаясь, Хосок ломающимся голосом выдавливает из себя. Юнги не выглядит так, будто ему больно. Скорее… Он отводит руку от лица, опускает ладонь на губы и зажимает самому себе рот, и его глаза распахнуты широко. Грудная клетка вздымается, и Хосок видит, как сильно расширены темные зрачки светло-карих глаз. Он выглядит так, будто… Хосок опускает взгляд. И не до конца понимая, что именно произошло, пробует наугад: давит пальцем глубже, до самой костяшки, нащупывая по слизистой очертания простаты. — Хосок-а, — жалобное, едва различимое из-за стиснутого ладонью рта. — Да? — Только попробуй прекратить… — Трахать тебя пальцем? — Хосок не сдерживает самодовольной ухмылки и прокручивает палец внутри. Юнги фырчит недовольно, но довольно распластывается по кровати, собирает в обеих ладонях простыню и запрокидывает голову, подбирается, подставляет ноги ближе, чтобы опираться лучше, чувствовать себя хоть сколько-то увереннее. Потому что тяжесть в паху — самое стрёмное и самое прекрасное ощущение, и то самое единственное, в котором он совершенно не уверен. — У тебя встает на то, как я трахаю тебя, Юнги-я. Пальцем. — Заткнись, просто заткнись. — Юнги-я. Хосоку нравится звать его по имени, и он улыбается хитро, утыкаясь носом в его бедро. Без смазки сухо, неудобно двигать пальцем внутри; Хосок осторожно водит им кругами, прижимается щекой к бедру и смотрит на лицо Юнги, на то, как меняется его выражение с непонимания, попытки понять собственные ощущения, на томное, темное, плывущее, горячее. Губы распахнуты теперь по-другому: он не хватает ими воздух, но просто дышит поверхностно и звучно, шумно, и согнутые колени возле головы Хосока сводятся, стараются жаться друг к другу, Юнги пытается закрыться, а Хосок, считая это самым приятным, что он когда-либо делал, разводит их снова, широко давя ладонью на ногу. Хосок хочет больше: больше для Юнги, больше ощущений, чтобы кровь прилила к паху сильнее, чтобы напряжение стало сильнее, чтобы Юнги стал больше — под его губами. Хосок заводит языком член за щеку, упирается в головку, та тянет кожу, давит в мягкую, влажную слизистую рта, и плотно сомкнутые вокруг ствола губы впервые вырывают из Юнги стон. Низкий, тягучий, идеальный с его грудным голосом. Хосок закрывает глаза, двигая головой вместе с пальцем — как может, тянет тугие, но расслабленные стенки в сторону, податливые, — тело Юнги не пытается сопротивляться. У всех ли ангелов в мозгу установка на то, чтобы быть снизу? Хосок улыбается сквозь минет, медленный, размеренный, потому что не в быстром темпе Юнги начинает хаотично вздыхать, задыхаться, выгибаться навстречу, просить у Хосока опуститься ниже, сомкнуть губы на основании. Он всегда был обходительным: с девушками, с парнями, - он хотел запомниться хоть как-то, остаться чем-то хорошим для того, кого не увидит в своем доме больше никогда. Хосоку не впервой трахаться на чужой кровати, когда за стенами играет музыка, когда с десяток других корейцев делят одну пиццу на всех и выдыхают клубы марихуаны, зная, что никто не осудит, осуждение оставлено за дверями. Хосоку не впервой было бы застрять на кухне в клубах каннабиса с теми, кому на него плевать; зажимать какую-нибудь девчонку возле холодильника, только по обоюдному согласию устраивать глубокий петтинг, не надеясь, что она не отошьет — Хосок был уверен, что нет. У него неидеальное лицо, но тело — близкое к тому; он не бывает неосторожен, но прошёлся через столько тел — не помнит. Он всегда был внимательным к деталям, но впервые — внимателен к каждой реакции. И, может, дело в том, что у него никогда не было любовника, у которого никогда не стояло до него. У Хосока никогда не было девственников — насколько он знает. И это какое-то странное, человеческое, эгоистичное желание обладать: быть первым, оставить первый след на теле, и впервые — не человека. Юнги сможет снести ему голову за то, если Хосок уйдет на утро, и Хосок впервые не собирается. Это всё настолько впервые, что Хосок чувствует себя внутри таким же девственником, желающим свести колени. Но он отрывается от Юнги, чтобы поцеловать его, разделить его вкус на двоих, вылизать его рот широко, податься бедрами вперед мягко, чтобы не сделать больно, и услышать реакцию, стиснутую между губами: Юнги стонет в его рот, зажимая коленями бока. Хосок слышит, как трещит ткань рубашки, а смятые перья с характерным звуком трутся друг о друга. Юнги пытается расправить крылья. Хосоку хочется прикоснуться к ним. Но он поднимается с кровати, скомкано выдохнув «я сейчас», и будто с красным перед глазами кидается к тумбочкам, шарит в них в поисках презервативов и смазки. Да Господи — нет, никакого Господи в эту комнату — хотя бы смазки. Если кожу Юнги не режет даже ножом, а Хосок никогда не приходил в гости к любовникам без упаковки резинок, то вероятность, что случится что-то непоправимое, близка к нулю. Не существует же ангельского ВИЧа? А человеческим Хосок не обзавелся. Он находит смазку и салфетки. Спасибо Иисусу за то, что каждый парень дрочит. — Нет презервативов, — Хосок совсем не романтично шепчет на ухо, начиная снова целовать шею, успевшую покрыться мурашками от прохлады. — Похуй, я тебе ребёнка не вырожу, — Хосок смеется и слышит, как Юнги начинает смеяться в ответ, но тут же срывается на стон — Хосок проталкивает два мокрых от геля пальца внутрь. — Ты так уверен? — с тонкой, доброй ухмылкой. — Ты же никогда и ни с кем не пробовал. — Тогда это будет исполнение Божьего замысла угробить планету перенаселением. Хосок-а… Он бы выбрал не раздеваться в чужой квартире, но Юнги тянет руки к поясу, расстегивает его и тащит ткань вниз, и просит раздеться словами, не только движениями сильных пальцев. Один к одному: Юнги хочет хоть что-то взаимно, кожей к коже, и это меньшее, что Хосок может отдать ему за доверие. Они смотрят в глаза друг друга, пока Хосок раздевается, не оглядываясь на дверь: если кто-то зайдет, пьяный и расстерянный, то худшее, что может случиться — этот кто-то уснет на кровати, где Юнги будет закидывать ноги на бедра Хосока, где впервые отдастся человеку, и Хосок плохо осознает последствия. Какие они могут быть? Станет ли его член светиться, если он лишит Юнги девственности? И что вообще может случиться с Юнги, если он уже погрешил на все стороны? Хосок плохо думает, когда, раскачивая бедрами, трется членом о пах Юнги, гладит его ноги и целует так, как не целовал никого — медленно, успокаивающе, Хосок бы сказал — любовно, но такое чувство сложное, слишком непривычное Хосоку, он боится его, вынужден бояться, чтобы не разочароваться в людях ещё сильнее. Юнги ему нравится, и этого достаточно; он доверяет ему, и это намного больше, чем какая-то там влюбленность, способная выветриться за несколько дней. Юнги говорил, что ни с кем не было так, как с Хосоком — ни с кем не было так хорошо и так правильно, и это лучший из комплиментов после осаживающего, сказанного Юнги по-пьяни «я ненавижу людей». Хосоку достаточно того, что Юнги не ненавидит его. И ему уже давно плевать на весь остальной мир. Рядом с Юнги не нужен никакой мир. Хосоку всегда хватало кого-то одного - только этот один никогда не задерживался. Юнги под ним, хватается за плечи, ноги разведены и лежат на бедрах, и Хосок так близко, что трудно дышать от тяжести его тела. Грудь к груди, Хосок чувствует кожей сумасшедшее биение сердца. Минуты боли и то, как Юнги сжимается, как смаргивает дискомфорт, пытается увильнуть от губ Хосока, целующих его скулы и брови, от смущения и стыда за собственные эмоции. Хосок опирается на локоть, не делая Юнги легче, не желая подниматься над ним, но лежать на нём, двигаясь внутри, ощущая каждую дрожь, каждый спазм мышцы, влагу пота на животе, размазанные капли смазки. Ловить каждый стон и то, как закатываются глаза. Суетливые поцелуи, быстрые, смазанные, будто кто-то может увидеть, будто это то, что нельзя показывать никому, больше, чем размеренные движения, чёткие, не меняющие темпа, и голые бедра близко друг к другу. Смотреть друг другу в глаза: Хосоку кажется, что Юнги не видит его, смотрит в лицо удовольствию в человеческом теле, отдается ему, хватает дьявола за руку, сталкивается со злом лбами и целует. Но Юнги целует не темную сторону Хосока, он просто — касается ладонью щеки, ныряет в волосы пальцами и гладит так нежно, как не сможет ни один человек. Юнги действует на Хосока неправильно, но Хосок не чувствовал себя более правильным ни с кем другим. Он подхватывает Юнги под поясницу, садится и тянет на себя резко, и всё происходит в одно быстрое, мимолетное мгновение. Рубашка лопается, крылья раскрываются и сносят кончиками перьев ночной изогнутый светильник. Юнги не двигается на Хосоке, Хосок продолжает сам, обнимая ладонями его бедра, лаская губами ключицы, вжимая губы в ямочку между ними и не сдерживая стон, когда Юнги сжимается снова, пульсируя внутри от жара, от желания кончить, зажимая Хосока внутри себя, крепкими объятиями вокруг шеи прося не уходить, не останавливаться. Крылья смыкаются вслед за руками. Юнги касается губами лба, и белый свет, отраженный от перьев, закрывает Хосока от всего мира. Он не видит его за закрытыми глазами, но открыв их — слепнет от красоты мальчика перед ним. С белой челкой, прилипшей ко лбу, темными ресницами, выглядящего одновременно молодым и старым, с дном в глазах, до которого не дотянуться, не нырнуть так глубоко, не увидеть и за сотню жизней того, что видел Юнги. Но вокруг всё белое: его кожа, его крылья, и Хосок находит себя замершим, ошарашено застывшим в коконе из перьев. Пораженным до самого сердца, наполняясь этим светом, проникающим внутрь, чувствуя себя впервые чистым, целым, не разрушенным, не гоняющимся от собственных демонов, не ощущающим каждый шов на собственном сердце, счастливым по-настоящему, искренним, не ищущим покоя. Покой — он проникает в каждую клеточку, умиротворяя мгновенно, ставя все мысли на место, делая картинку этого мира совершенной. Хосок видит лицо Юнги, когда он кончает первым. И чувствует, целуя его, как из глаз две слезы рисуют мокрые, соленые дорожки.