heaven's a lie

Кажется, Юнги совсем не переживает по поводу потерянных крыльев, и вина Хосока выжигается радостью его… Любовника? Лучшего друга? Да, наверное, всё сразу: Юнги вписался в обе роли идеально. У него два шрама на спине, два шва, кожа сшитая Чимином, и Хосок готов пойти лично ругаться в академию, что отчислили Чимина всего-то за продажу наркотиков: из него бы вышел идеальный хирург. Но чем больше об этом думает Хосок, тем сильнее верит в Божий план и судьбу. Если бы Чимина не выкинули из академии, то кто бы спас Юнги неделю назад? Юнги бы умер, а теперь он после курса антибиотиков, профилактически сидя на обезболивающем, заливает в себя соджу и обнимает Хосока за шею, пьяно целуя. — Ты на вкус как пиво и чипсы, — Юнги пытается перекричать музыку, орет в самое ухо. — А ты — сладкий, — Хосок смеется, как-то рефлекторно опуская ладони на задницу Юнги. И тут же осекаясь: — Нет, то есть, это было без гейского контекста! — А то, что ты держишь меня за жопу — с гейским контекстом? Хосоку не верится, что несколько дней назад он выхаживал Юнги после операции, а теперь он подается вперед пахом, прижимается вызывающе, провокационно. Хосок не может не вестись на него. — Только если ты захочешь, — он звучит игриво, и Юнги хмыкает, кусает за мочку уха в ответ. — Нужно дождаться Чимина. — Контекст? — Блять, Хосок-а! Швы проверить, и можно валить отсюда. Без Чимина. Юнги больше не портит рубашки, те не лопаются под сильным размахом крыльев. Юнги больше не выпивает так много, как раньше — у него появился лимит. Юнги испытывает боль, ударившись пальцем ноги о стул. Юнги стал больше человеком, чем ангелом, но нимб всё ещё на его шее, волосы всё ещё белые, и он всё ещё прекрасен. Хосоку кажется, что он любит его. Но не решается сказать об этом. Юнги всё ещё ангел, пусть и менее, чем раньше, но у их отношений может быть срок годности. У Хосока есть срок годности, он стареет, а Юнги — будет ли взрослеть вместе с ним Юнги? Не надоест ли ему Хосок, когда он испробует все, что Хосок может ему дать? Не поймет ли он, что променял Рай на Ад на Земле? Хосока всегда терзают сомнения, он не уверен в отношениях, и вопреки тому, что уверен в Юнги как ни в ком другом, не может разбить себе сердце ещё раз. Он боится боли. А Юнги не боится, кажется, совсем ничего. Ни осуждающих взглядов, ни ночных прогулок по плохим районам; ему нравится ходить пешком — он просто ещё не всё в Сеуле видел своими глазами, не с высоты ангельского полета. Да, Хосок любит его. Он любит его улыбку, любит то, как он себя ведет. Любит грубость, граничащую с мягкостью. Податливость с твердым характером. Хосок — совершенно противоположные черты, состыкованные в его душе, но Юнги — внешне один, внутри совершенно другой. Это видно, когда он смеется; когда смотрит ночью из окна, долго и задумчиво; когда вставляет наушники и включает музыку; когда засыпает, когда просыпается, когда лежит под Хосоком, когда целует его, когда обнимает крепко, раскрываясь шире, и когда просит помочь кончить после Хосока, или когда кончает первым. Хосок выучил Юнги, разгадал загадку, как можно ругаться матом и издеваться чуть ли не над каждым действием, но быть самым добрым существом на планете. Юнги смотрит на Хосока так, будто видит его насквозь, и Хосок уверен, что так оно и есть. Юнги заглянул в глаза его демонам и не отвернулся. Юнги убивал этих демонов на полях боя, но держит Хосока за руку, и Хосоку никогда не было так тепло. Он совершенно точно любит его. Но Юнги ничего не говорит о любви, и поэтому слово из шести букв — табу. Хосоку достаточно того, что Юнги рядом с ним, и Хосок готов сделать всё, чтобы только смерть разлучила их. Он найдет Юнги, даже если тот по пьяни сбежит на другой континент. Чимин тусит где-то здесь же: занят со своими нарко-делишками и должными ему людьми, но обещал найти их в толпе сразу. Это происходит в одно мгновение. Хосок видит красную вспышку, чувствует волну удара в грудь, как сердце сжимается, раскрывается рот для глубокого вдоха, и все люди вокруг, включая него, разделяются в стороны под оглушительный взрыв. Хосок отлетает к стене, сильно ударяясь об неё спиной и затылком и, даже не успевая найти руками и взглядом Юнги, отключается моментально. * Легкие раздирает, он закашливается. Дышать нечем, кашель режет горло. Во рту привкус дыма и металла; Юнги сглатывает, жмурится, моргает быстро, пытаясь стянуть пелену с глаз, но вместо озарения, прозрения чувствует горячее на своей спине. Швы разошлись, кровь льется вдоль позвоночника и пропитала футболку. Он не может рассмотреть всё чётко, но подняв голову, прикрыв глаза козырьком ладони, видит всё вокруг оранжевым, жёлтым, чёрным, красным. Треск огня, густой дым поднимается к потолку, редкие стоны. Жар, боль, он чувствует чужую агонию на себе — он за последнее время никогда так много не чувствовал. — Хосок? Он хрипит и кашляет снова. Что, блять, случилось? Это что, Ад? Юнги пытается подняться на ноги, но валится на четвереньки. Из глаз льются слезы от дыма, сознание плохо и медленно приходит в себя, только этого достаточно, чтобы понять: всё горит. — Хосок! У Юнги низкий голос, севший ещё сильнее, на его крик никто не откликается. Все лица смазаны, покрыты серой пылью, завалены вещами, и никого в сознании: безвольные куклы усыпали пол клуба на окраинах, что когда-то был простым домом, переделанным под частные вечеринки одних и тех же компаний. И зачем они пришли сюда, зачем, зачем? Юнги панически оглядывается, ползет на четвереньках вдоль стен, переворачивает людей слабыми руками, ищет лицо Хосока среди них, но не находит — он где-то не здесь, их видимо взрывом откинуло в разные стороны. Юнги задыхается то ли от паники, то ли от дыма, забивающего горло, но у пола хотя бы ещё можно дышать, и шея какой-то девушки, попавшейся ему под руку, пульсирует всё ещё, пускай та и без сознания, и из носа тянется ровная струйка крови. Никто из людей не приходит в себя, даже не пытается двинуться, и Юнги чувствует себя посреди огненного озера. «Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть, и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим каждый по делам своим. И смерть, и ад повержены в озеро огненное». — Это смерть вторая, — голос разносится в голове Юнги, и он не слышит, звучат ли слова Откровения его голосом. Бог предстал перед грешниками, один на один, но здесь нет никакого Бога, и тот, кто должен быть судим, всего один. Юнги сжимает кулаки на собственных бедрах. Если это его суд, никто не должен пострадать вместе с ним. Он хватает девушку, чьего имени не знает, о чьей жизни не знает, не знает ничего о ней совершенно, и затаскивает себе на спину, что жжется и ноет от разошедшихся ниток. Он не свят больше, его нимб нагревается от огня и начинает греть кожу, но если Юнги отвернулся от Бога и он ответил тем же, Юнги не может отвернуться от людей. Он ненавидит их, он считает их низкими существами, они слабые, грешные, безвольные, потерянные, но они, как и он, дети его Отца. Они заблудшие, беспомощные, и попавшие под горячую руку того, кто строит козни против старших своих сыновей, и если Бог хочет одним взмахом ладони стереть с лица не только грешного ангела, но и всех, с кем он был рядом, Юнги не позволит. Просто, не позволит. Дом трещит по доскам, трескается, дымится. Юнги выкидывает на улицу приходящую в себя девушку и забегает обратно, прикрывая рот ладонью, зная, что нужна какая-то ткань, но нет времени её искать. Он бежит в ту комнату, где были они с Хосоком: большой зал с громкой музыкой, от которой теперь только треск и шипение, чтобы найти его первым, перебрать людей и лица, быть уверенным, что он спас самого главного. Эгоистично, ведь каждая жизнь стоит одинаково, но Юнги не может представить как жить дальше, если жизнь эта будет без Хосока. Он уже не видит смысла в своем падении, кроме как просто быть с ним; Юнги верит, что всё не просто так, что он упал с неба под ноги мальчика, чье лицо отражало солнечный свет, во имя чего-то. Своего и его спасения, найти наконец-то счастье друг в друге, найти покой, почувствовать на вкус, как ощущается… Любовь. Та самая, которой сорит Бог; Юнги видит его любовь в лицах умирающих людей. Это не любовь, это ненависть чистой воды. Юнги скрипит зубами, почти воет в голос, оттаскивая людей от стен, на которые лезет огонь, собирая их в кучу, ближе друг к другу, чтобы вынести было проще. У него больше нет его силы: он тощий и слабый, его кости скрипят, руки дрожат, а спина горит так, будто там ожог. На шее расцветает красная лента, перед глазами всё не обретает чёткость, только мутнеет, но он задыхается от счастья, когда под завалом из досок от стола находит Хосока. Целого, дышащего, грязного от пыли, с обожженной красной рукой, но главное — живого. Юнги тащит его так же, как вынес на улицу девчонку, тем же маршрутом, но меньшими усилиями. Хосок будто делает его сильнее. И намного сильнее Юнги делает потерянная вера в Бога. Он не злится на него, он в ужасе. Как можно так поступить с людьми? Как можно называться их отцом и поступать с ними, как со скотом? Как можно издеваться над жизнью Хосока? Юнги оттаскивает его подальше от дома, падает на колени, чтобы дать себе короткий передых, проверить, дышит ли он, бьется ли его сердце, целый ли он после взрыва, и находит его дыхание учащенным, сердцебиение таким же. У него нет времени приводить Хосока в чувство, он просто целует его бегло, одним коротким прикосновением губами ко лбу, и срывается с места. Если он единственный, в ком есть хоть капля нечеловеческой крови, он должен выжать её до последней, чтобы спасти тех, кто ни в чём не виноват. Юнги вытаскивает людей: третий, четвертый, пятый; он не считает их, только замечает, что девушка, пришедшая в себя, спасенная первой, забежала в здание так же — помогать другим выбираться, и Юнги думается, что вдвоем они правда справятся быстрее. Если бы Юнги, надышавшись дыма, вообще мог действовать быстрее. Он стоит посреди зала где, кажется, не осталось людей, но не может осознать этого, оглядываясь по сторонам. Все предметы расплываются, в голове пульсирует боль, тошнит ужасно, и Юнги поздно замечает, как, согнувшись пополам, выблевывает на пол всё, что выпил. Перед глазами пролетают тухлые воспоминания последних дней: походы в магазины, срезанные крылья, и дальше — назад, крик Намджуна, когда он сломал барьер, и его фотография у Хосока в телефоне. Юнги шепчет как не в себе, зовет его, своего единственного настоящего в Раю друга, но он не приходит на помощь — голос Юнги не ангельский больше, его не слышно на небесах, не слышно на земле. Юнги не слышит никто, даже он сам себя. Он падает на бок, задыхаясь. Пожар вокруг растет, пламя лезет на потолок, и Юнги, лежа на спине, смотрит на трещины в потолке, на их узор, на цветы огня, находя это даже красивым, но чувствуя дыхание уродливой смерти у себя на ухо. Неужели это всё так, как должно было закончиться? В подорвавшемся клубе, где Хосок целовал его, обещая провести ещё одну ночь вместе? После всех несказанных слов? После того, что с ними было? После того, что уже пришлось пережить? У Юнги льются слезы, но он не жалеет ни о чём, нельзя жалеть о том, что смог перед судом помочь избежать его тому, кого… Любишь. Юнги рыдает, задыхаясь, неспособный двигаться, даже перевернуться и поползти в сторону выхода, ему не хватает кислорода, не хватает места, на него давит со всех сторон, картинки путаются, мешается память с реальностью. Падает давление, голова кружится, и он хватается за грудь, в которой давит. Только его руки лежат безвольно на полу, а хватают — чьи-то чужие, вздергивают вверх, и пространство рассекает движением, звуки — чужого кашля, или своего собственного. У Юнги всё одно, всё смешалось, но он чувствует запах. Пива и чипсов. И того самого цветочного мыла, которым Хосок яростно натирает кожу два раза в день. Небо на улице чёрное. Ночь и дым смешались в палитре. Юнги открывает глаза с трудом и только потому, что кто-то с силой лупит его по щекам, повторяя уже ненавистное «дыши, дыши, дыши», но он не может сделать вдох полной грудью. Легкие забили гвоздями, и так больно, как не было, когда гнили крылья. Но он тоже слышал слезы, слышал, как плачет Хосок. Тогда он не надрывался, тогда он не шептал что-то хаотично, Юнги разбирал каждое его слово, только мутно переспрашивал от температуры, от марихуаны. Его руку стискивает ладонь тонкая, холодная, и под затылком так мягко, что Юнги закрывает глаза снова, не пытается открыть их и улыбается. В смерти нет боли. Перед моментом между будущим забвением и настоящим есть минута осознания. Минута полного спокойствия, внутренняя паника уходит с замирающим сердцем, с медленно, лениво текущей по венам кровью. Юнги слышит где-то вдалеке сирены, шум людей — совсем близко, сквозь него не слышно Хосока. — Нет, Юнги, не надо, не отключайся, оставайся со мной, ты слышишь меня? Не закрывай глаза. Он сделал всё правильно. Не важно, что стало причиной взрыва. Бог хотел судить его, забрать душу, даренную ему во имя благих дел. Юнги понимает, что виноват — он пытался попробовать жизнь такой, какая она есть, но жизнь для ангела — запретный плод, горячее сердце и удовольствие в сексе; тело создано для греха, и на всё был выбор, служить Богу или Дьяволу. Юнги не хочет служить никому, только самому себе и тому, что верит. Он верит, что любит Хосока, и верит, что никто среди людей не заслуживает смерти просто потому, что он позволил своим крыльям сгнить, своему нимбу оставить ожог на коже, алое кольцо на шее. Юнги не достоин Хосока. Он утягивал его дальше в пучину. В минуту между жизнью и смертью, он понимает, что душа его единственного человека не белела с каждым днём проведенным вместе, а становилась всё только более слабой, запуганной, больной. Юнги не сделал ничего хорошего в жизни того, кто сделал его жизнь. И за это он готов понести наказание; даже если сердце Хосока разобьется, потеряв Дьявола в ангельском теле, он станет чище, должен стать. У Юнги нет выбора. Его сердце замирает, лёгкие и разум отравились угарным газом, стекленеет взгляд, и Хосок не поднимает веки Юнги, ему не нужно, чтобы почувствовать, как тело в его объятиях застыло, перестало дышать, стало холоднее, как душа ангела, что делала Юнги прекрасным, растворилась. Хосок кричит. Он не кричал никогда так, заглушая пожар, разваливающийся дом, сирены, людей замолкающих, оборачивающихся на него, стискивающего того, кого он любит, не отпускающего его, не желающего смиряться с этим, льющего слезы на бледное лицо. Он не терял никогда людей так, никогда не чувствовал этой боли — сердце рвется, рвутся легкие, его тошнит от дыма, и от ужаса, от понимания, что вместо Юнги теперь только одно воспоминание, одно только ощущение, одна постель, где гнили его крылья, где столько ночей они не занимались сексом — любили друг друга, Хосоку хочется умереть прямо сейчас, прямо здесь, взорваться от боли, переполняющей до краев. Это слишком, это невозможно терпеть. Хосока трясет, он не чувствует тела, он чувствует его слишком ярко, он видит умиротворенную, застывшую улыбку на губах Юнги, и впервые так сильно ненавидит. — Ты, блядский выродок! — он орет в небо, стискивая руки на Юнги так, что болят пальцы. — Это всё, что ты можешь делать, урод?! Забирать… «Всё, что мне дорого». — Где твоя справедливость?! О какой сраной любви ты вообще можешь говорить?! Слова встают поперек горла. Хосок никогда не говорил, что любит его. Он никогда не говорил Юнги, что любит его. В нём океан слёз и нереализованных чувств, теперь сжирающих его заживо. Он прижимает Юнги к себе, склоняется над ним, упирается лбом в его лоб, как делал это раньше совсем по-другому: близко, смотря ему в глаза, двигаясь в нём медленно и размеренно, и надеясь, что не видно этой боли от осознанной влюбленности во взгляде. Улыбка разглаживается на лице Юнги, мимические морщины расслабляются под прикосновением: Хосок гладит его щеку большим пальцем, растирая собственные слезы по посеревшей коже. — Я люблю тебя, — он шепчет сумасшедше, сорвано, — я люблю тебя. Я так тебя люблю. Я люблю тебя. Золотой свет вспыхивает от нимба. Хосок дергается, откидывается назад, опираясь ободранными ладонями об асфальт, и с распахнутым ртом, с заплаканным лицом, красными, широко открытыми глазами смотрит, как белизна застилает тело Юнги. Он бросается к нему обратно, держа его снова обеими руками, видя, как выгибается его позвоночник, словно тело сейчас поднимется в воздух. Бог хочет забрать последнее, что осталось от Юнги — его тело, и пылая от ненависти к создателю, в которого Хосок был вынужден поверить, но теперь презирает его всем сердцем, Хосок держит Юнги ближе к себе, прижимает его, отказываясь отдавать его Богу. У него нет с Юнги больше никакого будущего, у него нет Юнги, у него нет смысла жить дальше, любить кого-то ещё, делать вид, что ничего не случилось. А Юнги резко распахивает глаза, светящиеся золотым. И вздыхает громко, так громко, что у Хосока закладывает уши, и все вокруг хватаются за свои, зажимают их, слыша оглушительный писк, словно ультразвуком проходятся по зубам. Но Хосок не может разжать руки, держащие Юнги изогнутым над собственными коленями, он не может даже допустить того, чтобы отпустить его. Лучше он оглохнет, чем позволит Богу забрать Юнги. Он забирается рукой под футболку, чтобы надавить на грудь, попытаться избавить от этого болезненного, мучительного изгиба в спине. И чувствует ладонью, как бьется сердце Юнги. Хосок не успевает осознать, что происходит, что сердце Юнги бьется, что его рот распахнут, что он, возможно, дышит, как его дергает вверх, не хватает силы удержать. Хосок в панике подскакивает, хватается за футболку, игнорируя боль в ушах и глазах, и то, что золотой свет рассеивается вокруг, заставляет других людей зажмуриться, закрыть глаза, и только Хосок единственный, кто видит, как сияет тело Юнги, будто вздернутое в воздухе, выпрямляющееся заново. Футболка лопается, и Хосок с безумной улыбкой впивается взглядом в огромные, распахнутые белые крылья, прорезавшиеся из-под разошедшихся на спине швов. Свет пропадает по щелчку пальцев, вокруг становится темно и дымно, и Юнги валится в руки Хосока с неба. Второй раз за их жизнь, только Хосок держит, не дает упасть на асфальт, и падает сам под тяжестью тела, сорванного с божественной цепи. Он не знает, чему верить: ощупывает тело слабо мычащего Юнги, но дышащего. Он чувствовал всего минуту назад, как остановилось его сердце, он видел его кожу бледно-серой, потемневшей, и жизнь, ушедшая от него, кажется возвращенной какой-то шуткой, очередной издевкой Бога. Юнги лежит на нём, и Хосок гладит его по голой пояснице, забирается руками вверх, в мягкие белые перья, трогает крылья, покрытые у основания засохшей кровью, стекшей вниз по спине тонкими линиями. На Юнги нет шрамов, и он дышит снова — спокойно и глубоко, будто спит, а Хосоку слишком страшно издать даже звук, разбудить, рассеять эту иллюзию, будто всё в порядке. Он не в порядке. Но его сердце собирается заново, словно треснутая, выцветшая мозаика. Ключ к ней — Хосок поднимает его, опираясь рукой об асфальт, садится и держит крепко у себя на коленях, запускает руку в белоснежные волосы и мягко сжимает, собирая их в слабый кулак. Хосок видит у горящего дома человека в белом. Кудрявого с серыми волосами, обвешанного украшениями, с выразительным лицом и счастливой квадратной улыбкой. Хосок не умеет читать по губам, но он видит, как ангел распахивает крылья и говорит ему что-то, прикасаясь к горящему дому и отматывая его время назад; он понимает, кто это. Пожар словно засасывает обратно, доски и кирпичи поднимаются с земли, выстраивают дом по новой. Дом, в который Хосок больше никогда в жизни не зайдет. Ангел смотрит на него пристально, и Хосоку не стоит больших усилий, чтобы опустить взгляд на мирно спящее лицо Юнги, с чистым, детским смехом убедиться, что он жив, что он здесь, что Бог, которого он ненавидел и успел простить, вернул его ему. Каким бы ни было это испытание, Юнги прошел его, и Хосок не знает, нужно ли было ему отдать свою жизнь за других, нужно ли ему было показать Хосоку, что значит потерять любовь всей своей жизни, но он здесь, и его сердце бьется пульсом в широких запястьях. Хосок окидывает взглядом площадь у дома. Пожарные застыли, люди застыли во времени, огни на машинах не вращаются, и звук тянется в одной ноте. Ангел с босыми ногами, сотней украшений на щиколотках и одним мощным золотым кольцом на ней же, пальцем показывает Хосоку, чтобы натянул на Юнги свою толстовку. Хосок спохватывается и, стянув её, приподнимает Юнги, чтобы спрятать его крылья под одеждой. Он что-то выдыхает, и Хосок со слезами чувствует, как пальцы Юнги сжимаются на его бедрах, забираются по скомканной футболке вверх, держатся слабо. — Я… — Нам дали второй шанс. — Юн-и, я… Юнги сидит у него на коленях, уткнувшись носом в шею, дыша глубоко, новым дыханием. В его голосе что-то не так, с Юнги в целом что-то не так. Он ощущается по-другому, словно старее на пару сотен лет, тяжелее и одновременно с этим легче. Когда он упал, Хосок принял его за человека, сумасшедшего и прячущегося, загнанного. Теперь Юнги не бежит ни от кого, и Хосок понимает, что именно так чувствуется ангел, держащий тебя в своих руках. — Я должен сделать всё, чтобы ты попал в Рай. Хосок зарывается носом в белые волосы, улыбается широко, кусает пряди, стискивает руками поясницу, чувствует края новых крыльев, сильных, широких, которые теперь Юнги не потеряет. Хосок не допустит; всё, что есть теперь между ними — это любовь, и выбор. Они выбрали друг друга, и Бог согласился, он разбил сердца и собрал их по новой. Хосок не смотрит в небо, он жмурится и не может надышаться Юнги — потеряв его один раз, Хосок не хочет хотя бы на мгновение почувствовать горечь старых воспоминаний, но знает, что понадобится не одна ночь, чтобы вытравить их из головы, чтобы забыть свой крик и последний выдох Юнги. Чтобы убедиться, что он жив, и Хосок никогда больше не потеряет его. — Я люблю тебя, — говорит Юнги мягко, тихо, на самое ухо, и отрываясь от Хосока, не оборачивается, только говорит громче; Хосок резко поднимает голову и видит, как ангел стоит рядом с ними, смотрит сверху вниз будто бы оценивающе. — А ты, папенькин подсос, проваливай отсюда. Тэхён хохочет, щелкает пальцами, и мир, который знал Хосок, запускается заново. — Стоп, тут же кажется, что-то горело? Молодые люди, вы что-нибудь?.. Юнги обнимает его за шею, и это единственное, что важно Хосоку в мире новом.