heaven's a lie

Хосоку безумно нравится этот секс марафон. На самом деле, он чувствует себя на каком-то этапе отношений, когда вы тысячу лет вместе, и вас уже не особо волнуют темы узнавания друг друга поближе — вы знаете друг о друге всё. Юнги, плохо понимающий людские порядки, даже заходил без стука в ванную столько раз, так что Хосок перестал обращать на это внимание. Он, как оказалось, неплохо готовит, и подходит Хосоку в качестве жены идеальнее любой женщины, только не смеется на шутки про вайфу, потому что не видит разницы между мужчинами и женщинами как таковой. Кроме той, конечно, что с женщиной он бы вряд ли смог переспать. Что подтверждает теорию Хосока о том, что более максимального гея, чем Юнги, просто не существует. После работы они гуляют по местам, которые нравятся Хосоку: один из его любимых видов отдыха — шоппинг, торговые центры, кинотеатры, и с Юнги в два раза веселее потому, что он почти ничего не знает. Каждое кино с ним смотреть как в первый раз, рассказывать про игры — тоже, про открытия, сделанные его лабораторией — Юнги съедает всё, и в ответ рассказывает ещё охотнее: про войны, про Рай, про своих знакомых оттуда. Про местную сотовую связь, про свой дом, и Хосоку начинает казаться, будто Рай — это закрытый город на манер тех, где стоят крупные, важные стратегические заводы. Юнги любит летать, но сильнее он улетает от Хосока и секса с ним, пьяными, под веществами или без, и вообще — Юнги лень летать, он устает. Но он не устает набирать шмотки и, словно парочка, идя локоть к локтю, Хосок несет пакеты из магазинов, в которых Юнги затарился новыми рубашками. Он испортил их уже сотню штук, Хосоку кажется, но чёрт, если забитый гардероб — это плата за время с Юнги, Хосок готов скупить ему весь магазин. Он никогда не был таким недальновидным: ему для Юнги не жалко вообще ничего, отношения с ним словно медовый месяц двух друзей, между которыми нет барьеров и нет обязательств. Только Хосок после работы сразу идет домой, и несмотря на то, что Юнги не нужно есть, покупает ужины на двоих, и исполняет каждую малейшую прихоть своего хронически чем-то недовольного ангела. Юнги доволен Хосоком, и Хосок воспринимает это как личное достижение. Они останавливаются возле ларька с фруктовыми и молочными коктейлями; Юнги пить любит больше, чем есть, и судя по взгляду бармена, Хосок прикидывает, о чём тот думает. Юнги держит Хосока под руку, и они оба со стороны выглядят до странного по-семейному. Хосоку и не верится, что Юнги у него всего ничего — он влился в его жизнь и теперь Хосок совершенно не представляет, как мог без Юнги. Юнги не представляет, как мог жить где-то, кроме квартиры Хосока. — Я обычно беру вот этот, — Хосок тычет пальцем в коктейль, подмахивая пакетами с вещами. — Если хочется тот, что послаще, это с апельсином, но… Ангелы слышат и чувствуют больше, чем люди. Люди не замечают многого: как мимо них в толпе проходит отмеченный смертью или проклятый, не замечают взгляда мученика, не отличают тех, кому уготована великая роль в плане Божьем, от простых смертных. Люди не слышат хлопка крыльев, но Юнги слышит даже больше. Звон металла, браслетов и побрякушек, замирание сердец. Останавливается время, и люди словно расходятся в стороны, расширяется пространство. Юнги не нужно оборачиваться, достаточно ощущения и звука низкого голоса. — Тебе нужно вернуться в Рай. Юнги застывает. Не потому, что сила подействовала и на него. Потому что он чувствует присутствие того, кого боялся увидеть сильнее всего. Но он оборачивается медленно, натягивая безразличную, агрессивную маску на лицо. Он всё равно сильнее, чем Тэхён, и единственное, чем Тэхён выделяется среди других ангелов, никак не действует на самого Юнги. — С чего бы это? — Отец хочет, чтобы ты вернулся. — Он тебе это лично сказал, я не понял? — Юнги злится. — Нет, но ты знаешь правила. Воля отца изложена в них, — парирует Тэхён, выглядя ничуть не менее недовольным. Они с Юнги давно получили звание самых скверных ангелов. — А что ты не носишься за Намджуном? Он тоже наебнулся с неба. — Случайно, — Тэхён пожимает плечами. — А ты сбежал. Я сдал поиски Намджуна другим, он где-то вне зоны доступа. — Я устал слушать ваши тупые правила, так что я не собираюсь возвращаться, — Юнги делает шаг навстречу, сильный и резкий, а Тэхён даже не отшагивает назад. Ему не страшно, и не зря. Юнги при всем желании не стал бы бить этого юнца. — Ты же понимаешь, что у тебя нет выбора. Стоп, ты… Тэхён замирает, его брови лезут на лоб, и выражение лица удивленно-восторженное. Он оглядывается на застывшего Хосока. Юнги хмурится. — Ты пропах человеком! Нет, в смысле, понятно, ты с ним живешь, но ты… Ты что ему?.. — Да, я трахнулся с ним. — Хён, это против правил. Тебе понравилось? — Зачем тебе знать? Это же против правил, — с издевкой. — Тебе нужно вернуться в Рай, пока не поздно, — Тэхён возвращается к заезженной пластинке, но все равно продолжает поглядывать на Хосока. — Этот мальчик. От него веет не смертным грехом, но чем-то похожим. Хён, он развратил ангела. Это… У меня нет слов. — Это я его развратил. Всё было по обоюдному согласию. — Тогда это ещё хуже. Из-за тебя он попадет в Ад. — Он и так попадет в Ад, я здесь не при чем, — он выпаливает, сжимая кулаки. Но понимает, что возможно Тэхён и прав. Эти ангелы — они все угрожают, всегда, это стандартная модель поведения, и Хосока можно спасти, как и всех. Уж то, чью жопу он трахнул, точно не должно повлиять на их с Юнги жизни. Нет таких заповедей. — Будут последствия, если ты не вернешься, — Тэхён звучит мрачно, складывает руки на груди, бренча своими браслетами. — Плохие последствия. — Какие? Пошлешь за мной хныкающего Чонгука на побегушках, который зальет мне всю квартиру слезами? Тэхён закатывает глаза и вздыхает. Здесь не отделаться шутками — Юнги знает, что последствия будут. Все ангелы знают это. Но он сделал свой выбор. Этот мир нравится ему слишком, чтобы отказаться от него; ему слишком нравится Хосок. Но так же сильно он слишком за него боится. И когда Тэхён взмахивает крыльями, а время лопается и начинает течь снова, Юнги пошатывается от стресса, делает шаг в сторону и опирается на стену, дыша немного с трудом. Больше, чем последствий, он боялся, что Тэхён придет за ним не один, и у Юнги даже не будет шанса попрощаться. И больше вообще никогда не будет шанса спуститься на землю. —…из киви и малины самый вкусный, — Хосок моргает, резко оглядывается по сторонам, осекается и хмурится, не понимая, как в мгновение Юнги оказался вообще в другом месте. — Юнги-я? Что с тобой? И как ты… — Тэхён. Нашёл нас. Хосок берет под руку, помогает выпрямиться, заглядывает в лицо внимательно. — И что он сказал? — Всякую хуйню про последствия, — Юнги трет переносицу пальцами. — Но он не пытался забрать меня. — Это же главное? Значит, что они от тебя отстанут? — Вроде бы как. — А как он… — У него есть сила останавливать время. Замедлять его, точнее. — Вау, — Хосок часто моргает. — А у тебя есть сила? — Проебываться, — с улыбкой давит Юнги, и спиной прижимается к стене. Крылья мешаются, и он, цокнув, отталкивается от неё, едва не забывшись и не расправив крылья, чтобы сделать это порезче. Всё будет хорошо. Юнги выдыхает и, сказав, что всё в порядке, возвращает своё внимание ко стенду с холодными напитками из фруктов и ягод. Он остается здесь, на земле, и плевать, что будет. Он пробудет здесь столько, сколько будет Хосок. Юнги осматривает его красивый профиль с грустью во взгляде: на Хосоке и правда стоит дьявольская отметка, от него пахнет гарью, и Юнги находит это ужасно несправедливым. Что такой человек, как Хосок, рожден, чтобы уничтожить свою душу в Аду, расколоть её и потерять из-за того, что он не может любить самого себя.

***

Всё в кои-то веки хорошо. Хосок просыпается, ворочается в постели, сонно моргая и инстинктивно придвигаясь туда, где теплее, где лежит Юнги. Но от Юнги только одно тепло и смятая простынь с наволочкой, ни пышных крыльев, ни следов поцелуев на плечах, ни отпечатков ладоней и пальцев на бедрах. Хосок зевает и вздыхает, трет лицо и берет телефон в руки: рано, раньше будильника. Хосок жаворонок, а вот Юнги, как он успел понять, не особо по ранним подъемам, и Хосок, садясь на кровати, оглядывает крошечную спальную. Одежда Юнги валяется в углу, на полу, и Хосок усмехается, надеясь, что Юнги голый на кухне. Не для того, чтобы устроить ещё один раунд — нужно в душ и собираться на работу, — но хотя бы поглазеть на красивое зрелище, варящее кофе у него на кухне. Хосок натягивает домашние просторные штаны и вываливается в комнату, с заинтересованным лицом заглядывая в кухонный уголок, чтобы увидеть Юнги. Но Юнги там нет. — Юнги? — Хосок спрашивает громко и вопреки внутреннему, ещё сонному спокойствию, слышит, что звучит боязливо. Потому что он внезапно ненавидит не знать чего-то. Юнги не мог просто пропасть… Нет, стоп, именно это он и мог сделать. После прихода Тэхёна — почему нет? Он мог схватить его за шкирку и утащить на небо, и все эти речи про то, что он оставит Юнги в покое, всего лишь обманка, наебка для уебка. Хосок кусает губу, оглядывается резковато и немного панически, ища следы пребывания Юнги на кухне, но — ничего. Хосок не срывается с места, заставляет себя действовать спокойно и размеренно, он же не параноик какой-то, пускай и нервный. И выдыхает, когда видит включенный в ванной свет, хотя и не слышно шума воды. Не слышно вообще ничего, и Хосок стучит в дверь, которая приоткрыта совсем немного, не заперта. — Ты чего так рано встал? — у Хосока голос с успокоением меняется моментально. Он опускает взгляд в пол, даже не замечая его, и ждет ответа, но вместо скомканной фразы — тихое мычание, и взгляд Хосока натыкается на то, что он не рассчитывал увидеть. Весь пол его квартиры усеян перьями. Ужас вспыхивает в глазах моментально, реакции — падают на минимальную отметку. Хосок замирает, стискивая в ладони ручку двери, окидывая взглядом всю комнату, где перьев меньше, чем у двери в ванную, чем в прихожей у зеркала. Хосок понимает, что ему нужно открыть дверь и посмотреть в ванную, найти Юнги очень срочно, но что-то внутри него не хочет двигаться. Он ожидал чего угодно от всей этой истории с Тэхёном: то, что Юнги попробуют забрать, или что Юнги сбежит куда-нибудь, где его точно не найдут, где его не вычислят благодаря инстаграму Хосока, но он не ожидал увидеть, как вся его квартира покроется снегом, словно ощипали сотню голубей. Наверное, раньше в воображении это могло быть красивым. Теперь Хосок не испытывает ничего, кроме страха от этой картины. И его страх проникает под кожу, отравляет кровь, ударяя тахикардией. Юнги сидит в ванне, склонившись, упираясь руками в её дно, в ней нет воды, только кровь, не-белые перья и чёрная слизь жирными каплями. Его мелко трясет, кожа покрыта потом, и теперь, стоя не за закрытой дверью, Хосок слышит, как стучат его зубы, будто от холода. Он зажимает собственный рот рукой; Хосок едва не охает, обрубает сам себя, заставляет себя молчать, не понимая даже зачем, но такое чувство — скажет слово и его Юнги сломается окончательно. Перья осыпаются, и Хосок видит, как гниют крылья. Он чувствует запах: странный, гнилой, запах сломанных цветов, так пахнет инфекция, так пахнет болезнь. Хосок привык за ночи с Юнги видеть его крылья роскошными, белыми, привык чувствовать их мягкими, помнит ощущение, как спрятался в них, как мир стал светлее намного, хотя и всего на минуту, но весь свет словно выжгли, и Юнги, корчащийся от боли, бессильный, дышащий через раз, пытающийся просто терпеть это, потерянный и отключившийся от мира, чтобы хоть как-то пережить, из ангела стал самым тёмным существом во вселенной. Хосок бросается к нему, сразу падает на колени, те отзываются болью от удара о плитку. Он протягивает руки, прижимает в миг похолодевшие ладони к щекам, чтобы поднять Юнги голову, заглянуть в его глаза, где знает заранее, не увидит ничего, кроме агонии. У Юнги взгляд плывет, зрачки расширены, и Хосок руками чувствует жар, идущий от кожи: ангелы не могут болеть, но Юнги разлагается заживо, и Хосока пробивает дрожь, резонируя с вибрацией в теле Юнги, от осознания, что виноват в этом он. Если бы он не подмял Юнги под себя тогда, если бы они ограничились дружескими объятиями. Если бы он остановился на алкоголе, если бы не останавливал Юнги, сдал его всем остальным ангелам, помешанным на правилах, на каких-то своих диких, садистских порядках. Хосок смотрит в глаза Юнги, с виной и сожалением, стараясь не смотреть на его крылья, потому что даже с его скудными знаниями в медицине Хосок совершенно не представляет, что можно сделать сейчас. — Это неизбежно, — выдавливает из себя Юнги дрожащим голосом, но не отводит взгляд, и в нем, помимо агонии, тоскливое смирение, наигранное равнодушие, и Хосоку кажется, что прикосновение горячих пальцев к его ледяному запястью шепчет «Ты не виноват». А может, Хосоку просто хочется знать, что его теперь не ненавидят. — Дай я посмотрю. Он не хочет смотреть, но избегать Юнги и того, что его крылья сжирают сами себя — эгоистичнее вдвойне. Хосок укладывает Юнги грудью на свою руку, давит на плечо, чтобы он склонился, придерживает и видит, как Юнги до побеления костяшек вцепляется в бортик ванны, то ли чтобы сдержать боль, то ли чтобы быть готовым её терпеть. Хосок поджимает губы, через силу переводя взгляд на спину, где чистые перья остались только у самой кожи и в центре, в местах, где они разгибаются, расправляются. По краям он видит воспаленную кожу местами, перья липкие на вид, серо-жёлтые, и чёрные кляксы ползут от ранок на коже дальше, поражая то, что ещё осталось белым. — Можешь расправить их? Юнги пытается. Его крылья вздрагивают, перья разъезжаются, лопатки двигаются под кожей, и стоит только крыльям приподняться, как Юнги со стоном падает всем весом на руку, что держит его. Хосок хаотично, пугливо, загнанно и громко отбивает «не надо, не надо, не надо, не двигайся», и бросается обратно, от крыльев к Юнги. Потому что если те отвалятся, он переживет, да и Юнги переживет тоже. Но если эта зараза окажется не только на крыльях… — Пойдем, давай перенесем тебя в кровать. Это самая долгая дорога в жизни Хосока. Он не раз выхаживал подружек, перебравших вечером, но в его руках никогда не трепыхалась чья-то жизнь. Юнги будто пульсирует, словно маленькое сердце, и ни его широкие плечи, ни крепкие ладони не додают ему мужества — он на вид моментально хрупкий, Хосок боится надавить слишком сильно, случайно поломать кости в его руках, боится помочь ему разогнуться под тяжестью гниющих крыльев. Не представляя, как Юнги больно, не зная, как может ощущаться то, что люди бы назвали гангреной. Юнги даже не шутит, не пытается издеваться над страхом Хосока, только падает на кровать, тихо выстанывая боль, не удовольствие — так не привычно и так страшно — шепчет припадочное «да успокойся, я не умираю». Хосока эта фраза из-за тона совсем не успокаивает. Юнги пал. Он выпал из Рая. Нажрался, как свинья, в половине баров района. Он отдался человеку, глотающему пилюлю с грехом на завтрак. Хосок роется в таблетках, раскидывая их по всей столешнице, ища в скудной аптечке что-нибудь. Он находит обезболивающее и антибиотики, которые пил год назад от какого-то дичайшего кашля, и, глянув вещество, прогуглив со скоростью света, летит к Юнги обратно — ужасный каламбур. Его ангел лежит на боку, поджимая крылья ближе к спине, а колени — к груди, и Хосок впервые не обращает внимания ни на форму ягодиц, ни на острые суставы, только на измученное лицо, на пересохшие губы, и с отвращением к самому себе — на часы, которые наверняка опаздывают минут на десять. — Спорим, Бог не рассчитывал, что люди изобретут лекарства, — Хосок шепчет, пытаясь звучать ободряюще, но получается слабо; он только помогает Юнги запить таблетки и лечь обратно. — Ты пойдешь на работу? — Да, прости… — он накрывает Юнги одеялом, гладит по щеке, извиняясь. — Я не могу… — Я просто спросил, успокойся, — фырчит Юнги устало и закрывает глаза. Хосок пытается вычислить по выражению его лица, обижен ли он. Но кажется Юнги просто устал, и он всё ещё, даже с гниющими крыльями, ангел; он неловко гладит Хосока по руке в ответ и спокойно, тихо, сонно мямлит: — просплю весь день, скорее всего. Принеси какой-нибудь еды. — Конечно, всё, что угодно. Хосок смотрит на тяжело дышащего Юнги с тревогой во взгляде. И радуется только тому, что боль сильно выматывает, а Юнги, и без того часто сонный, наверняка под обезболивающим действительно сможет просто уснуть. Он гладит его по голове, по волосам, думая начать извиняться, вывалить на Юнги то, как сильно ему жаль, но слова — они ничего не значат. Они ничего не исправят, только загрузят Юнги сильнее, заставят его думать, жалеть сильнее, если он уже не жалеет так сильно, что хочет избавиться от Хосока поскорее. Но Хосок не может позволить телу обмануть его, чему угодно, но только не ощущениям; Юнги расслабляется под пальцами, слабо перебирающими его волосы, вздыхает утомленно, и его ресницы не дрожат, сомкнуты плотно. — Тебе обязательно станет лучше, — Хосок шепчет на прощание вместо извинений. Он не уверен, что не лжет. Но очень хочет надеяться, что это правда. Хосок не умеет справляться со стрессом. Нет, он, конечно, думает, что умеет, но всё его справляться — алкоголь, наркотики, беспорядочный секс, изоляция, мертвый сон под снотворным. И он ненавидит работу сейчас. Работай бы он бариста в кофейне или продавцом где-нибудь, попросил бы отгул, не задумываясь, не пришёл бы на работу, уволился нахуй, но в лаборатории все и так смотрят на тебя сверху вниз, и карьерный рост здесь — то, за что можно грызться на смерть, и работа слишком серьезная, чтобы так просто пропустить. Когда дело касается лекарств, открытий и разработок, дело идет на секунды, что уж говорить о днях. И Хосок ненавидит работу сейчас особенно сильно, потому что он не может успокоиться, его руки подрагивают, что категорически фатально для химика, и под рукой нет ни алкоголя, ни наркотиков, а последнее, о чём он может думать, это о сексе с Юнги; только о том, как он там. «Как ты там?» — он пишет сообщение, предварительно оглядевшись, не смотрит ли кто-то на него и работающую центрифугу. Прочитано, но без ответа. Конечно, как ещё, кроме как хуево, когда твои крылья сгнивают по вине какого-то обмудка, не удержавшего свой член в штанах? Хосок срывает с себя маску и бросает её на стол, туда же летят защитные очки. Пара сотрудниц оборачиваются на шум, смотрят не так, словно волнуются, а взглядом осуждающим. Хосоку похуй, ему сейчас так на всё похуй, и единственный допинг, единственное успокоительное, которое у него сейчас есть, запрещено для употребления на территории здания. Сигареты. Он не успеет, если выйдет из здания, вернуться к образцам вовремя. Хосок впервые решает нарушить правила. Бросив халат на вешалку, даже не вешая его аккуратно, как он делает это всегда, Хосок вылетает в коридор, ища заветную дверь к лестничным пролетам, ведущим к аварийным выходам, к лабиринту лестниц и площадок, где шанс столкнуться с кем-то в рабочее время почти нулевой. Сгорбившись под табличкой «не курить», Хосок закуривает сигарету и не сверлит мобильник взглядом, тот лежит в заднем кармане джинсов, не вибрирует, ничего, ноль. Хосок опускает взгляд на собственные ботинки, выдыхая дым. Он не знает, что делать, что здесь вообще можно сделать. Что может сделать простой человек? Простой, бесполезный, слабый человек? Отвести Юнги к врачу? Тогда это будет последнее место, где Хосок увидит Юнги. А если таблетки не сняли жар? Как достать рецепт на инъекции с антибиотиками? А помогают ли они ангелам? Хосок трет переносицу, очень хочется выть в голос, раненым волком. Голова гудит от мыслей, Хосок ненавидит чувствовать себя бесполезным, беспомощным, стоящим на месте, теперь — запертом в собственном офисе без шанса сбежать пораньше. Хуже может быть только, если его спалит Ким, мать его, Сокджин. — Вот чёрт, — Хосок по инерции ругается сквозь зубы, замечая начальника на лестнице, и судорожно бросается искать, обо что потушить сигарету. Кроме как собственного глаза на ум ничего не приходит. — Да ладно тебе, не парься, — Сокджин-хён встает рядом, наваливается на стену, и Хосок не может не заметить, какое у него уставшее лицо. У Хосока рефлекс: он пытается стереть тень со своего моментально, только не сотрешь осунувшийся вид, тоску во взгляде и напряженные уголки губ. Хосок отлично играет роли весельчаков и идиотов, но когда в его жизни серьезно всё идет по пизде — он, скорее, хочет отправить той же дорогой всех остальных, а не улыбаться натянуто. Конечно, такое не сработает с его начальником. Хосок всё ещё чувствует себя неуютно с сигаретой в руке. Он заводит руку за спину, выглядя как школьник, пойманный учителем в туалете. — Знаете, не каждый день попадаешься начальству на том, за что могут лишить премии. — Я тебе сам заплачу, если ты подожжёшь это здание со мной одним внутри, — Джин выдыхает устало, а Хосок, теребя сигарету в руке, всё равно как-то не решается продолжать курить при начальнике. Сокджин только пожимает плечами. — Да кури, мне правда без разницы. Чтобы Сокджину и без разницы? Хосок окидывает его взглядом ещё раз. Конечно, он заметил, что что-то не так, к тому же Джин редко шляется здесь, по лестницам. Хосок вроде его вообще ни разу не видел в рабочее время где-то, кроме лабораторий и кабинетов. — Что-то случилось? — из-за собственного горя голос у Хосока звучит так, словно он обратился в побитого щенка по щелчку пальцев. Он не может помочь Юнги, не может помочь себе, так может хотя бы сможет помочь чем-то хёну? Какая глупость. Как вообще Хосок, рядовой аналитический химик, может помочь кому-то вроде Сокджина. Что за бред. Хосок ненавидит себя ещё сильнее. — Ничего, просто… — Напряженно, осторожно; Хосок кивает, говоря, что всё в порядке, ему можно рассказать. — Просто на меня тут одна проблема как с неба свалилась. Конечно, Сокджин не расскажет, а от его формулировки Хосок сам спотыкается. Юнги — не его проблема, пусть и свалился с неба; Юнги — притянул к себе море проблем, и Хосок не понимает, что за чувства толкают его на то, чтобы беспокоиться за каждую из них, прокручивать их в голове. Старый Хосок давно бы предложил просто посидеть и выпить, да разошёлся бы, ощущая свой социальный дружеский долг исполненным, но Юнги не запить стаканом, не переспать мысли о нём с кем-то другим, его не выкурить табаком из головы, и Хосок списывает всё на тупое чувство ответственности за того, кого приютил, кого, чёрт, сладко трахает уже несколько ночей подряд. — О, понимаю, — Хосок усмехается, действительно понимая Джина как никто другой. Только уверен: Джин его совсем не поймет, если он решит рассказать. — У тебя-то случилось? Хосок неопределенно качает головой. — Может, возьмёшь пару дней отгула за счет компании? Он вскидывается моментально, глаза округляются. Хосок никогда не брал отгулы, хотя иногда и задумывался об этом. Он нервно стучит по сигарете кончиком ногтя, смотрит на неё обреченно, и вздыхает в итоге. Отгул — то, что ему нужно впервые так сильно. И Хосок ломается, улыбаясь, потому что всё это кажется судьбоносной встречей, подкинутой ему Богом. Хосоку хочется поднять взгляд к потолку, к небу, спросить, не прикол ли это всё, не издевка ли свыше, но Хосок просто решает сказать спасибо. Не Богу. А Сокджину. — В другой ситуации я бы отказался, но сейчас это и правда не помешает. — Неужели всё и правда так плохо — Чон Хосок взял выходной, — Сокджин иронично присвистывает. Хосок смеется, воспринимая это за комплимент, и, просмеявшись устало, слабо ударяется виском о стену, почти прижимаясь к ней, зажимаясь у неё. — Спасибо, босс. — Лучшей благодарностью будет дать мне сигарету и зажигалку. — Неужели всё и правда так плохо? — с Сокджином всё всегда немного проще, чем с другими. Хосок позволяет себе шутить над одним начальником, только он, конечно, и кланяется ему, когда здоровается утром, и протягивает сигареты без раздумий, всю пачку из уважения, контрастирующего с почти ехидным тоном. — Последний раз я видел вас курящим на той вечеринке, когда… — Так, — Сокджин обрывает его с нервным придыханием, и Хосок хохочет, чувствуя этот смех почти настоящим. — Всё, что было на корпоративе, остаётся на корпоративе. — Слушаюсь. Хосок провожает Сокджина взглядом: тот идёт наверх, останавливается пролётом выше и — Хосок удивленно вскидывает брови — подмигивает ему. Учитывая то, какими они оба помятыми выглядят, ситуация из серии флирта перед могилой. Но Хосок улыбается: он редко может не улыбаться лучшему из своих начальников, и в улыбке Хосока не только тупая радость, что хоть кто-то в этом мире на его стороне. Благодарность. И осознание, что теперь он сможет сделать для Юнги больше. Хоть что-то. — Иди, пока я не передумал. И через два дня чтобы вернул мне уже моего счастливого придурка Чон Хосока. — Я бы свечку поставил в церкви, чтобы он вообще появился, — Хосок проговаривает это одними губами. Счастливый придурок из маски впервые за все годы начал обретать форму, свое тело, частичку в сознании. И если Юнги не станет — Хосок не хочет об этом думать, но не может не — Хосоку кажется, от него не останется вообще ничего. Он прячет окурок в карман — здесь его нигде не выкинуть, и быстро набирает Юнги: «Я иду домой. Как ты?» «купи гроб по пути» Хосок издает невеселый, фальшивый смешок. Дома он находит Юнги едва живым. Перья осыпались почти полностью, проплешины из пуха и кожи всюду. Хосок задыхается, пытаясь собрать развалившиеся во весь размах крылья, которые Юнги не может жать к спине — просто лежит на животе с закрытыми глазами, на грани потери сознания. Хосок прикладывает ладонь к его лбу и удовлетворенно вздыхает хотя бы потому, что жар спал, и Юнги не трясет так сильно, он просто ни на что практически не реагирует. Это даже страшнее, чем то, когда у него стучали зубы, чем то, что он хватался за всё, скулил и стонал от боли. Хосок легко бьет его по щеке, пытаясь привести в чувство, а он открывает воспаленные, красные глаза, то ли заплаканные, то ли в которых от давления полопались сосуды, и, судя по потерянному виду, будто не понимает, что Хосок говорит. Тогда Хосок понимает — им пиздец как нужно в больницу. Юнги очень нужно в больницу. — Тебя нужно показать врачу. — Какому? Орнитологу? — Это не смешно, блять. — Я один не слышу смеха? — даже сейчас он умудряется вкладывать в голос издевательский тон. Хосок скрипит зубами. Он злится не на Юнги, но на себя, потому что понимает: Юнги прав. Нет такой больницы в мире, куда можно принести своего крылатого парня и сказать, что его крылья начали гнить, потому что мы протрахались несколько дней, а до этого спиртовали себе печень, и Бог решил нас наказать. Хосок запускает пальцы в волосы и с силой тянет челку. Ему суждено попасть в Ад, он уверен на сто процентов. Он почти своими руками убил одного ангела, не он сбросил его с неба, но скинул с него одежду, и теперь с него же летят перья в знак совершенного греха. Не взять назад тех ночей, когда Хосок не мог держать голос в груди, когда Юнги подталкивал к себе ближе, просил резче и жестче, не забрать ночь, когда он сел сверху сам, сжав волосы на затылке в кулак, удерживая, предупреждая не двигаться. И каждый раз смыкал крылья вокруг, напрягаясь всем телом, пытаясь оттянуть момент приятной, сладкой истомы, смотрел в глаза Хосока, в узоре радужки которого не переплетались змеи больше: взор разглаживался, и всё самое лучшее, что есть в нём, сияло на самой поверхности. Хосоку думается, что ему будет не хватать этих крыльев: гладить Юнги по ним и забираться к нему на колени после рабочего дня, чтобы он просто закрыл от всего и подарил то чувство покоя, на которое легко можно подсесть. Хосок жил в дисгармонии с самим собой, и он думал, Юнги — его лекарство от постоянной ненависти, но теперь Юнги — только ещё одна причина разбитого сердца. Юнги хотел стать человеком, хотел родиться на земле, не в скрытом облаками городе. Он не орет, не бросается с кулаками, не злится, не обижается, только с трудом садится на кровати, дышит тяжело. Его крылья мокрые от гноя, от черной на них слизи, от пятен крови, и вся их с Хосоком постель заляпана отцветшими перьями, потерявшими свою чистоту. Как и Юнги: Хосок не может не думать об этом. Теперь следы на шее и бедрах не выглядят сексуальными, Хосок накручивает себя: они выглядят так, будто Хосок избивал Юнги, держа его за несчастные крылья. — У вас такое часто случается? — Хосок спрашивает осторожно. — Нет, мне кажется, я выиграл сраную лотерею. У Хосока среди знакомых есть всего один врач, который однажды выиграл её же. Он быстро хватает телефон, вытаскивает тот из кармана джинсов и ищет в контактах Пак Чимина, у которого зависал обдолбанным не раз. Вылетевший из медицинской академии за торговлю наркотиками парень из Пусана — его хотя бы за бабло можно попросить молчать, и учитывая то, что он умнее, чем кажется, просто не доучился до конца, это лучший шанс для Юнги. Чимин спит до обеда, потому что чуть ли не до раннего утра торчит в клубах. Конечно, будь у Хосока выбор, он бы не потащил Юнги к человеку, которому страшно доверить свою жопу. Но Чимин никогда не делал Хосоку плохого. Просто он… Свою жопу никому не доверяет. Особенно тем, кто готов в принципе сделать всё что угодно за бабло. Это играет им на руку: Чимин открывает дверь и выглядит не очаровательно помятым. У него гнездо чёрных волос, мешки под глазами, лицо чуть отекшее от недосыпа, но для того, кто торгует наркотиками, выглядит здоровым. В квартире разбросаны вещи, и Хосок старается не оглядеть всё осуждающим скептическим взглядом, потому что в их с Чимином отношениях есть только пункт купи-продай, но нет дружбы как таковой. Хосок придерживает Юнги, чьи крылья кое-как перетянуты ремнем, чтобы не развалились снова и прямо на людях, помогает ему стоять на ногах: за не короткую поездку в такси его снова начало мутить, и на лбу снова проступила испарина, а запах гниющих цветов стал острее, и удивительно, как рубашка на спине не промокла насквозь от стрёмной слизи, гноя, крови. Но когда Хосок, говоря Чимину ключевое «только не ори», снимает с Юнги одежду под «да ладно, это будет не первый парень, которого я увижу голым», он с досадой видит, что вымокла футболка, и Юнги совсем не лучше от поездки на машине. Чимин смотрит на крылья, с которых Хосок снимает ремень, пустым взглядом. Юнги похуй совершенно: он, закрыв глаза, сидя на полу, сложил руки на диване и голову на них, дыша через раз от поднимающейся температуры. Хосоку совершенно не похуй: он переводит взгляд с Юнги на Чимина и обратно, потому что ситуация, если подумать, абсурдная до ужаса, и Чимин, кривящий бровь скептически, не говорит ни слова. Но и не делает и шагу назад. — Это типа… — Чимин начинает осторожно, зачесав волосы назад нервным движением. — Люди Икс? Хосок давится дыханием. Юнги открывает глаза и оглядывается, окидывает хмурым взглядом Чимина. Хосоку бы спросить у Юнги, что именно он должен ответить, но в его взгляде не находит даже намека. — Типа… того, — тоном не менее растерянным, чем у Чимина, мямлит Хосок. — Ты знаешь что-нибудь… Об этом? — О Людях Икс? — Да кто такие Люди Икс? — выдыхает Юнги, сверля теперь взглядом их обоих. Несмотря на то, что он смотрит снизу вверх, Хосоку кажется, Юнги готов придавить их. Но это ему только кажется. Юнги просто больно. — Что-нибудь о том, что с этим делать, — Хосок встревает в зарождающийся о Марвеле диалог, обрывая Чимина на полуслове. — Хён, я не генетик и даже не орнитолог… — Я же говорил, что это бесполезно, — ворчит Юнги, собираясь подниматься. — Пошли отсюда. — Сиди, — Чимин быстро реагирует, до того, как Хосок давит Юнги на плечо. — Я не орнитолог, но у тебя крылья гниют. И если у тебя нет супер-способности, которая… — Да, мы видим, что они гниют, — Хосок напряженно жмурится, раздраженно вздыхает. — Какие таблетки от этого пить? — А ты тоже из этих? Людей Икс? — Чимин-а! — Да блин, извини, хён. Когда это началось? — Сегодня утром. Повисает пауза, в которой без звонкого голоса Чимина становится больно ушам. Чимин садится на колени за спиной Юнги, и Хосок, наблюдая за ним, поражается его стойкости. Когда Хосок впервые увидел их, он потерял сознание, но, может, это было потому, что он понял, кто Юнги такой на самом деле. Для Чимина он чудо природы; как много он чего-то такого повидал среди своих друзей-наркоманов? Хосок складывает руки на груди, подносит большой палец к губам и прикусывает его. У него сердце разрывается, когда Юнги шипит под руками Чимина, напрягается, когда Чимин раздвигает ещё целые перья, осматривая кожу. И сердце лопается по швам, когда по лицу Чимина не видит ничего хорошего. — Да тут уже бесполезно пить таблетки. — И что делать? — Нужно резать. Юнги оборачивается так резко, так моментально вскидывается, что Хосок аж подпрыгивает на месте, вздрагивает. — Резать? В смысле, отрезать их? — Да, иначе что бы это ни было попадет на кожу и в кровь, если уже не попало, — Чимин прикладывает ладонь к лицу, удрученно смотря на Юнги. Хосок медленно стекает на пол, опираясь на подлокотник дивана. Ужасно. Ужасно. Господи, что же он наделал? Он бездумно пялится на крылья Юнги, не веря, что всё настолько плохо. Да вот же, оно же перед его глазами, всё открытой книгой: он понимал, что вариантов немного, но до последнего отказывался верить. И теперь Юнги, испуганный почему-то меньше, чем Хосок, закрывает белое лицо ладонями, вздыхает громко, а Хосок даже не может протянуть руку, коснуться его. Ему стыдно. Так стыдно, что хочется влезть в петлю. И ещё стыднее, что он не может хотя бы держать себя в руках. В глазах покалывает и губы поджимаются. Он никогда не переживал о ком-то так сильно, никогда и ни из-за кого не хотел взять и выйти в окно, только бы наказать себя достаточно за все ошибки. Юнги несет ошибки Хосока на себе — никак иначе, Хосок игнорирует все факты и то, что это был выбор Юнги, осознанный. Его возбужденное «потрогай меня» до «возьми меня» утром в ванной, секс у раковины, видеть в зеркало отражение лиц друг друга. Юнги хотел этого, и их отношения сложились как-то так, что Хосок не может отказать. Он собирается и протягивает руку. Касается плеча слабо и нежно, сжимает почти неощутимо и гладит большим пальцем, привлекая к себе внимание. Они сталкиваются взглядами, и концентрация отчаяния в них такая, будто не одному Юнги собираются вырвать крылья, но будто и сердце Хосока вырвут вместе с ними. — Нужно резать, — Хосок говорит тихо, насколько может не нервно, но с такой тоской, что она отражается в выражении лица Юнги. — Главное, чтобы ты остался жив. А это… — Это всего лишь крылья. Чимин вздыхает, стоя над ними. Юнги с Хосоком не оборачиваются на него. — Вряд ли вам это охотно сделают в больнице. Не переставая смотреть на Юнги, гладить его плечо, Хосок кивает. Юнги кивает следом, не понимая, зачем. — Пойду найду что-нибудь. Они прячут лицо Юнги в шею Хосока, неловко обнимаются, сидя друг перед другом на коленях, чтобы Юнги ничего не видел. Но Хосок не может похвастаться тем же, и его желудок делает десять сальто, когда Чимин, закурив косяк, подносит нож к телу. — Там кости полые, а значит это будет несложно. Хосока тошнит от вида мяса и крови, и он поднимает заплаканные глаза к потолку, стиснув зубы терпит хватку короткими ногтями на своих боках, то, как зубами Юнги впивается в его плечо, хныкая и мыча, сдерживая крик. Не Хосоку на живую режут воспаленные кожу и мясо, но рыдает он: не может остановиться, слезы льются сами, ладони обнимают талию, стараясь держать Юнги, чтобы он не дрожал сильно, но с каждой секундой руки Хосока становятся слабее. Его тошнит от вида мяса и крови. Запах металла и гнили ударяет в нос, и к горлу подкатывает так сильно, что Хосок сглатывает громко, дышит ртом и не может надышаться. Юнги больно: он не может оставить его одного, не может двинуться, всё, что он должен делать — позволять кусать себя, царапать, стискивать, но звучит громкий хруст — ломается кость, и Юнги внезапно ослабляет хватку, судорожно и будто облегченно выдыхает, упираясь лбом в укушенное место возле шеи, и Хосок ломается следом. У него всё темнеет перед глазами, он находит руки Юнги и это последнее, что он успевает сделать — неловко переплести пальцы прежде, чем свалиться на бок, продолжая видеть за закрытыми веками искореженные внутренности гнилых крыльев. — Ты же не из Людей Икс. — Нет. — Этот парень никогда не был особо стойким, — с фэйковой забавой в голосе пытается приободрить Чимин. Юнги издает такой же фальшивый смешок и подтягивает к себе Хосока обратно, кладет его головой к себе на колени, смотрит сверху вниз на его бессознательное выражение, будто бы засыпающее, мутное, неплотно закрытые глаза. — В отличие от тебя? — Юнги старается звучать как обычно, спокойно и иронично, но голос дрожит так же, как и ладони. Он кладет их на щеки Хосока, который немного приходит в себя. — Да нет… Юнги видит сбоку, как над его плечом тянется рука Чимина, с зажатой между пальцами сигаретой. Не такой, какие Юнги привык видеть. Скрученной будто самостоятельно, более тонкой, без фильтра. Юнги берет её, затягивается; дым более плотный, грузит лёгкие. Он выдыхает его в лицо Хосока, концентрируясь на нем. Юнги не понимает, что за дерьмо происходит между ними, на всё замысел Божий. Юнги упал Хосоку под ноги, он упал перед ним на колени, он раздвинул перед ним ноги — он не побоялся сделать это, зная, что один из смертных грехов выдохнет ему в затылок, не побоялся последствий. Хосок рядом с ним, когда Юнги теряет свои крылья, и последний знак святости — нимб — теперь всего лишь безвкусное, удушающее украшение, оставшееся напоминать о своем падении, о своем несовершенстве. Хосок — совершенен, идеален, он самый лучший человек в этом мире — Юнги уверен, что нигде нет лучше. Даже тот начальник Хосока, подобравший себе Намджуна – чуть ли не главное солнышко Рая — вряд ли он может хотя бы рядом стоять с Хосоком. Но потерял ли Намджун крылья? Сидит ли он где-то так же сейчас, где-то, обнимаясь с Сокджином, сходя с ума от боли, пока какой-нибудь друг среди людей ломает тесаком полые кости? Голову чуть ведет от наркотиков, и боль переносится легче, и Юнги удивляется тому, что ему совсем не больно внутри. Он готов променять свои крылья, своё бессмертие, своё право на Рай ради человека. И Юнги не знает, как назвать это чувство. — Я просто всегда обдолбан, — Чимин напряженно молчит несколько секунд, вдохнув для того, чтобы продолжить. — Я попаду в Ад, да? Юнги оборачивается. В глазах Чимина грусть, чистая, светлая. Грусть осознания — Чимин всё понял или ему показалось, что понял, и он держит на себе размякшие от гноя перья, усыпан пухом, заляпан кровью. Юнги впервые видит своё крыло не на себе: на полу, валяющимся и тухнущим, словно ему и не было места в этом мире, словно это какой-то мусор, отходы, а не подарок Бога своему сыну. Юнги смотрит в глаза Чимина: тёмные, но светлые внутри, в чёрных зрачках ни капли чёрного. Чимин отрубает крылья ангелу, и последнее ангельское, что осталось в Юнги, не видит в Чимине ни капли греха — всё, что он делал, всегда было на благо людям. В нём нет вины и стыда, только горечь, и Юнги хочет выдавить из себя улыбку, но не получается. Он гладит щёки Хосока, под его загорелой кожей чувствуя огонек адского пламени, что будет только расти с каждым годом. Под кожей Чимина нету демонов, и Юнги едва не начинает плакать, больше всего желая сказать это не Чимину, но Хосоку: — Нет. Ты всё сделал правильно. Только для Хосока это не будет правдой. Под покровом облаков у него нет будущего.