Сборник. Досчитай до десяти

Искры. Тихие вздохи. Громкие крики. Старый доктор ел суп и читал газету. Посмеивался над тем, что скрывалось за стенами, недостижимое его утомлённому взгляду. Мелко нарезанный картофель в тусклом свете люминесцентной лампы напоминал кусочки чего-то, что не принято употреблять на обед, а тем более на ужин. Кем-то давно сказано: «Ужин отдай врагу», — но доктор лишь посмеивался над такой «мудростью». Врагам его не нужно еды, враги его давно нашли свой приют где-то так далеко, что не добраться. «К чему думать о разных глупцах», — в мыслях заключил доктор, погружая погнутую слегка ложку в едва остывшую жижу. Этот тихий — удивительно тихий — день прошёл плодотворно. Две шоковые терапии, одна лоботомия. Сущий пустяк, не стоящий, казалось бы, его пристального внимания, но доктор любил такие дни — они дарили особое тепло и счастье в занятии любимым делом. Лёгкие процедуры и плёвые операции лучше любой науки позволяли понять, какова истинная ценность человеческого рассудка. Когда секунды между разрядами оборачиваются вечностью, что рассыпается снопом искр перед глазами. Когда от нестерпимой боли человек, прикованный толстыми кожаными ремнями к холодному металлическому стулу, забывал собственное имя. Имя. «Как интересно», — доктор посмеялся про себя, скользя взглядом по газетным строчкам, отпечатанным чёрной краской по желтоватой дешевой бумаге. Новости крохотного сонного городка редко способны привлечь внимание, разве что между похоронок и крестильных найдёшь случайную свежую весточку, о которой будут судачить на каждом углу ещё много лет. Нездоровое веселье у доктора вызвало знакомое имя на первой полосе. Пропавшая медицинская сестра из лечебницы. Пятеро погибших. Конечно, их было больше. Ту историю, полную тихой насмешки костлявой старухи, надолго оставят в памяти обыватели. Невинную душу погубили жестокость и ненависть, заставили очерстветь. Обезуметь. Тринадцать задушенных во сне. «Восхитительно!» — восклицает доктор в мыслях. Безвкусный, похожий на тонкую кожу, лук остаётся на языке едва ощутимой плёнкой. Доктор полагает, что всё не так загадочно, как пишут об этом глупые газетчики. Всего лишь сестричка решилась сыграть в прятки, сбежав от властей, оставив за собой ещё несколько тел. Однажды ощутивший, как жизнь другого утекает сквозь пальцы, уже не сможет вернуться назад. Беседовала сестра об этом как-то раз с тихим мальчиком. Жестокой волей он столкнулся с тем, кто имел деньги и власть, а потому не считался ни с живыми, ни с мёртвыми. Каждый стук часов с того знакомства напоминал тихому мальчику, как ритмично хрустят в жёрновах кости и хрящики. Словно хрупкие веточки под холодным металлом. Бедный, бедный ребёнок! Как печально, что кровь помутила его разум. За окном всё смурнее. Доктор не мог вспомнить, когда последний раз видел солнечный свет. «Слишком давно здесь пасмурно, я полагаю», — задумался он, отложив газету в сторону. Не стоит и дальше портить аппетит дурными новостями, прикрытыми притворной скромностью газетного слога. Никто в этом крохотном городке не станет задумываться, но будут болтать. Не интересно им заглянуть в глаза того, кто на самом деле поломал судьбы больной сестры и несчастного мальчика. На зубах хрустит мелкий хрящик — что-то по вкусу между курицей и свининой. Доктор вновь задумывается, опуская пустой немигающий взгляд в миску. «И вовсе это не суп», — раздраженно фыркает он, тяжело вдыхая воздух широко раскрытым ртом. Ничуть не похоже на суп. Доктор замирает, на секунду чувствуя, как коченеет. Не он говорил об этом. Не он. Девочка, увитая бинтами, вытаскивая из руки осколки стекла, окрашивая комнату алым, шептала: «И вовсе это не оно… И вовсе», — чёрные, как мрачные тени, волосы её поднимались всё выше и выше. Знакомый образ покидает доктора. Люминесцентная лампа мигает. Погаснет — по полу и стенам расползаются мрачные лозы незримого гостя, что в кабинете пристально следит за поздним ужином доктора. Загорится — ярко и весело осветит белые стены и железные спинки кроватей. Вот робкой тенью ползёт, словно лапка паука, лоза к лампе, прячась в тени мебели. Касается, словно боится обжечься. Хлопок. Доктор громко хохочет. «Вот, значит, как», — с трудом поднимается он, удерживая миску в почерневших руках. Как вкусно, но мало. Как грустно, но смешно. Ему до скончания веков уготовано хлебать в кабинете пустую похлёбку, но оживать по мановению того, кто ломает судьбы. Доктор знал: место это — тюрьма. Похлёбка — мелкая милость надзирателя, приставленного судьбой за грехи, что не искупить ни за день, ни за год. Он не был против. Он чувствовал счастье. Приближалось время процедур. Настало время найти новых пациентов. Тяжелое дыхание нарушило мертвенную тишину. В воздухе вспыхнули искры. Тихий вздох за стеной обернулся громким криком. Пол украсили алые капли.