Троян в системе

Юра, блять, жутко ненавидит вставать рано утром. Особенно, когда колобродит до трёх ночи. Он открывает глаза, и свет лампы буквально сжигает его сетчатку, отпечатывается ярким мазком. Из-за ситцевых штор рассеивается… не свет. Хмурая погода стоит в городе уже неделю, не скупясь на частые дожди, после которых хочется не то что домой убежать, под любимое, тёплое одеялко, а в чёртов вулкан сигануть, чтобы согреться. Дождь барабанит по стеклу, скользит по нему каплями. Юра обессиленно плюхается обратно, едва успев приподняться на локтях. Как же его это достало, сил больше нет. — Твою ж налево. Он глядит сквозь окно. Как тёмные, серые деревья хлещут ветвями друг о друга. Юра представляет, что это он и Димон дерутся. Клён, то есть, Дима, побеждает, буквально пригибая тонкую осинку к земле. Как? Очень просто: прибегает к суператаке — крышесносящему ветру. Про снесённые крыши, кстати, правда. Вчера по новостям передавали, как у «Ленты» через два квартала снесло верха. Хорошо, что ещё все целы. Возвращаясь к эпическому сражению, Юра буквально видит, как его осину ломает пополам, прямо напротив окна. Надо бы проверить машину утром — скользит в голове. Юре почему-то смешно, когда он придумывает, обрисовывает в голове победную ухмылочку Димона. А потом он вдруг обнаруживает, что по щекам текут слёзы. Он трогает их кончиком языка — они как солёная, безвкусная вода. Прямо как в школе, из-под крана. Вот опять. Которое утро подряд Юра просыпается с красными глазами, опухшими, как после экземы. Юра экземой не страдает, конечно, а страдающим очень сочувствует, но параллели проводит именно такие. Смотрит в зеркало: худощавый, кожа да кости. И патлы — мягкие, цвета пшена. Юра их и любит, и проклинает на месте. Они — причина, по которой он вытирает слёзы каждое утро краешком одеяла, чтобы было сухо и ещё моргает несколько десятков раз. Точнее, не они, а те, от кого ему за эти патлы достаётся совершенно безосновательно и бесчеловечно. Юра распахивает окно, дышит, смотрит вниз на поломанную осину и усмехается. Наконец, выходит на кухню. Тапки шаркают по паркету. Дедушка сидит на своей законной табуретке, сокровище советского мебельного завода, а когда внук заходит, мягко говорит: — Юрочка, что ты опять шастаешь полночи, тебе же на учёбу. — И придвигает горячую ароматную чашку чая и овсяную кашу в сторону Юры. — Что у тебя глаза красные? Опять тёр? Юра. — Деда, ты не беспокойся, это нормально. Бывает, что побаливают, сосуды лопаются, но это сейчас у всех так, правда. Из-за погоды. Говорят, магнитные бури, всем сейчас фигово, — врёт и не краснеет. Всё ради дедушки. Он у него один единственный остался: родители уже давно свалили в поднебесные края. Юра отводит глаза и утыкается в чай. Высасывает его, как пылесос. Горло всегда болит после сна, будто при болезни или словно стеклянной крошки наелся. Хотя какой сон. Юра плохо знает, что это такое. Зато он знает, что чай всегда помогает, а потому и хватается всегда за него первым делом. — Как школа? — Решает спросить Николай Иванович. Во вторник Юрочка приходит поздно. Курсы по профильной физике у него до шести часов после седьмого урока. Зато хорошо, что приходить в этот день к третьему. Но только вот, когда он домой возвращается, дедушка, уставший после рабочего дня, уже обычно посапывает на своём диванчике, в гостиной, под тихий звук футбольного матча. Юра проходит в квартиру неслышно, как профессиональный грабитель, вылезает из кроссовок, оставляя ключи в кармане джинсовки, чтобы не звенели лишний раз. Потом заглядывает к деде, осторожно выключает телек, моет руки в ванной и делает себе травяной чай. Вкусно. Идёт в комнату, скидывает рюкзак где-нибудь в угол, и сразу за ноут. А там — пэйчарм, пробные проги на питоне, визуальная среда, чёрное оформление. Юре нравится работать так: темно и спокойно, а ещё каждая функция в программе отдельным цветом. Красота. Спать Юра ложится далеко заполночь. Да и смысла нет: всё равно не спится. Иногда бывает, конечно, отключается, если устал, но тогда и сил ни на чай, ни на то, чтобы крышку ноутбука поднять, нет. — Да как обычно, ничего нового, — Юра не врёт, просто не рассказывает о том, чего деде знать не следует, да и не новое это и учёбы никак не касается. — Вчера опять решали задачи по механике. Проекции там всякие, второй закон Ньютона — вообще самая легкотень. Контроху на следующей неделе стопроцентно напишу. Да и оценки у меня хорошие. — Ну, смотри у меня. — Николай Иванович ему всегда верит, лишнего не спрашивает, не пристаёт. И даже если догадывается, что Юра что-то скрывает, то понимает, что не без причины — значит что-то личное. Но если бы он знал, насколько это «личное» на самом деле носит общественный характер и отражает упадок общества во всей красе, точно бы ужаснулся. — Деда! — Юра старательно пытается скрыть от него цветастый синяк на плече, не только отвлекая разговорами, но и закрываясь волосами, ссутулившись. К чёрту осанку, тут вопрос жизни и смерти вообще-то. Дедушке такого знать не надо. А то вдруг нервы, давление, инфаркт, кома, смерть. Юра через это уже проходил. В смысле — через смерть. То есть не он, конечно, да и он, естественно, этого не помнит, ему тогда всего четыре года было. Родители погибли в аварии. Ну как погибли: отец сразу умер, на месте, а мама ещё пару недель пролежала в коме. Самое страшное, как деда всегда рассказывал, это то, что никто не знает, чувствуют они там в этом коматозном состоянии что-нибудь или нет. Вдруг чувствуют и слышат всё, и даже сказать что-то хотят или закричать, заплакать, а никак. Вообще никак. Тогда — жесть. — Деда да деда, — вздыхает Плисецкий старший, — люблю я тебя! Вот и переживаю. — Дедушка тепло смотрит на внука, и Юре под этим взглядом хочется забиться в угол, заплакать, как в детстве. Но он лишь улыбается глазами в ответ: — И я тебя люблю. Только ты люби, но не переживай. Юра скашивает глаза на синяк, думая, что неплохо его вчера помутузили. Еле до дома доплёлся. А этот мелкий хмырь их, Данила, всё что-то тусовался, околачивался около его подъезда, почти что порог обивал. Хорошо, что никто номер его квартиры не знает. И что он на последнем, шестнадцатом, этаже живёт. Не успеют добежать. Они будут на лифте — так Юрка по лестнице слиняет, не впервой убегать от преследователей в многоэтажках. Впрочем, не впервой и получать по самое небалуйся. Юру часто донимают. В школе или на прогулках. На переменах. На уроках. Просто потому что он такой, какой есть. Тонкий, как та проклятая осинка, худощавый. Который любит одну серую в чёрную тигровую полоску кошку Мэд и считает её лучше людей. И то верно. К чёрту людей, коты рулят. А люди жестокие. Не сказать, что все, но в большинстве своём — да. Над Юрой, например, начали издеваться ещё в шестом классе, потому что к тому моменту сдружиться у него ни с кем не получилось, а общественному окружению нужен был предмет для будничных потех и издевательств. Придирались абсолютно ко всему, да и почему придирались, придираются. Сейчас. Ничего не изменилось. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал, — всё становится причиной для публичного унижения или для драки. Длина волос, цвет носков или трусов, цвет глаз, еда, которую он приносит с собой, одежда, запах которым он пахнет, чайнофруктовый, — всё что угодно может зацепить тех мудаков, с которыми Юра вынужден учиться. В постоянном круговороте из насилия и жестокости Юра чудом не растерял крупицы той эмпатии и человечности, которые были посеяны в нём ещё с детства. Он всё чувствовал: и боль, и радость, и желание быть счастливым. Только чаще всего, конечно, боль, потому что она была почти неотъемлемой частью его жизни. Эмоциональная, физическая, моральная, ещё, чёрт знает, какая-нибудь. И выражать её было тяжело, думать о ней и уже тем более — говорить. Да и не с кем было. Деду он боялся тревожить лишний раз, переживал за его здоровье. И хотя тот с виду был довольно крепок как снаружи, так и внутри, это параноидальная мысль о том, что нельзя заставлять деду нервничать, Юру не отпускала никогда. Может, это всё токсичная маскулинность со своими стереотипами о том, что мужик должен быть сильным и стойким перед любыми трудностями, а, может, — страх быть неуслышанным и непонятым. Юра не знал. Дедушка никогда не учил его каким-то агрессивным вещам, не настаивал на том, чтобы Юра сдерживал слёзы или скрывал переживания. Он всегда заботится о внуке и в своё время Юрину детскую чувствительность считал показателем хороших отношений между ними. Ведь если ребёнок не стесняется выражать себя или своё недовольство, значит, он знает, что ему помогут. Возможно, детство и юность Николая Ивановича были не такими, и он сам пострадал от тех отрицательных нравоучений, от которых пытался уберечь внука. Потому Юра и вырос тем, кем вырос: он вырос собой. Ранимым, нежным, добрым мальчишкой, скрывающим свою сущность за масками ради собственной безопасности. Многие годы его продолжали дразнить девчонкой и он со временем стал задумываться над тем, что плохого в том, чтобы быть девочкой. Возможно, ему бы даже было намного лучше, родись он другого пола. Тогда бы у него хотя бы были подружки, пусть даже самые лицемерные, но это хоть что-то, — иногда думает Юра. А иногда он думает, что ему и так хорошо — и никто ему не нужен. Кроме дедушки и Мэд, конечно. В школе друзей у Юры так и не появилось или он не появился у них. И не то, чтобы все вокруг такие же ебланоиды, как те, кто постоянно издевается над ним. Просто все считают его странным и не желают заводить с ним какие-либо отношения даже по учёбе. Хотя Юра совсем не странный. «Душа программиста — это что-то невообразимо гибкое и чувствительное, и всё, что её касается, оставляет или след, или шрам». Юра прочитал это случайно в какой-то рекламе в ленте новостей, а запомнил навсегда, потому что подумал, что так и оно есть, и если не про всех, то про него — точно. И да, Юра не странный, просто он ранимый, чуткий и ласковый, но одновременно сильный, выносливый, смелый, и никто этого не понимает. Как за слоем тысячи прикрывающих элементов мало кто узнаёт троян, так и в Юре никто не видит его сущность. Никто не видит, что, несмотря на свою хрупкость, он может быть стойким и целеустремлённым, он может быть изобретательным, по-настоящему дерзким и отважным, Юра вообще много чего может. Возможно, даже — быть нужным. Однако для остальных он почему-то всего лишь неудачник, без нормальной семьи и воспитания, которого можно использовать как грушу для биться, когда захочется или как тряпку, об которую также в любое время можно вытереть ноги. Например, как вчера. Когда закончились уроки, Юра с чистой совестью засобирался домой. Сложил почти убитую ручку в пенал, следом за ней полетел огрызок карандаша — он когда нервничает, начинает грызть либо его, либо ручку, кусок ластика, жёлтый маркер, которым он пишет-пишет уже второй по счёту год, а тот всё не белеет, хороший попался, живучий. Ещё была у Юры точилка. С детства осталась. Он её два дня назад нашёл за диваном. Её фишка — то, что она сделана в форме кошачьей головы — с ушками и усиками. Всё как положено. А ещё это «Hello, Kitty». Ну, Юра поразмышлял, да и кинул её к остальному в пенал на случай, если пригодится. И по-видимому, кто-то из шайки намётанным глазом выделил эту бедную точилку из всего того мусора, что скопился у Юры на парте. Тот же Дан, скорее всего. Он у них что-то вроде прихвостня. Новости собирает, сплетничает не хуже Ядвиги из девятого «А», которая вроде подпольной журналистки. Самые грязные и скандальные новости триста девятой по цене печенюшки! У неё, у Ядвиги, просто жуткий метаболизм. Она постоянно хочет есть, что, собственно, и делает. Но тонкая она! Прозрачная почти. Рёбра выпирают. И имя у неё странное. Ядвига. Так её и называют. Потому что никак оно не сокращается, а если ты попробуешь это сделать, она и тебя съест. Ну, подвалил Сашка к его месту — задняя парта у окна, личный уютный мирок — и с места в карьер предъявил, мол, девушка, вам сколько лет? Юра сразу же побледнел, но стоически сжал зубы и умолял свой язык не высказать этому объёбышу пару ласковых. К таким шуткам он более-менее спокоен. Ну, он понимает, что те, кто так шутят — просто искалеченные обществом сексисты и эйджисты. Не более. Но всё равно раздражает. Потому что это они говорят, а не кто-то ещё. После Сашки подошёл и Егор, как-то подозрительно похрустел пальцами и небрежно бросил: «О, у Юрочки новая киска?». И у Юры просто все пробки вылетели в тот момент. В голове образовался чистый лист, на котором на первой космической строчилось: «Меня они хотя бы любят, а вот твои Гелечка, Анечка и Леська на тебя вешаются только из-за твоего бабла. Вторая вообще с Кириллом вчера…». «Что ты сказал, дрянь подзаборная?!» И поехало-полетело. Шаг за шагом, кулак за кулаком. Юрке прилетело в висок — он отвалил хлёсткую пощёчину и пинок в живот. Юре врезали в ключицу — он сжал в руках чужую шею, ощущая бьющийся пульс. А потом дверь кабинета распахнулась, и в неё просунулась Марина Петровна с круглыми глазами. Юра тут же отпустил Егора и медленно опустил ногу, зависшую в опасной близости от Саниной гордости, Егор же отвёл занесённую ранее для очередного удара руку, а его дружбан размеренными шагами поплыл к своей парте и начал складывать учебники. Марина Петровна цокнула языком, в очередной раз поражаясь подростковой жестокости и импульсивности, и стала внимательно следить, чтобы все спокойно покинули класс. Юра тогда сбежал домой сразу же. Так как по вторникам он и так, и так возвращается поздно, то торопиться ему некуда, поэтому обычно он вставляет наушники, выбирает музычку и медленно идёт по родному Питеру, наслаждаясь красотами зданий и запахом улиц. Дорога до дома не такая уж и длинная: даже на метро ехать не надо, всего-то пройти два-три двора. И только Юра знает, где именно идти быстрее всего. И вчера эти знания ему были как раз на руку: проскочив мимо знакомых закоулков, Юра быстро добрался до дома и практически взлетел до своей квартиры. Почему он решил по лестнице, ему самому понятно не было. Потом ещё пришлось пару секунд постоять напротив двери, чтобы отдышаться и не пугать деду, если он вдруг не спит, своим бешеным дыханием. Но деда, к счастью, уже крепко спал и вот утром поднялся, как всегда, рано, да ещё и бодрячком. Он в последнее время, Юра стал замечать, будто омолодился и настроение у него почти всегда хорошее. Странно это, и вроде хорошо, но всё равно нехорошо. Или всё-таки просто странно. Юра ещё не определился. Возвращаясь к настоящему, Юрка осознаёт, что ему как бы в школу надо. Он закусывает нижнюю губу, сгребает посуду в раковину, обнимает дедушку, вылетает из комнаты, хватая заброшенный за угол рюкзак, и выскакивает из квартиры, бросив короткое: — До вечера! Улица встречает его ледяным ветром, бьющим в лицо, а точнее, в глаза, закручивающим волосы вихрами. Юра недовольно щурится. Запускает руку в карман куртки — ага, наушники не забыл. Достаёт на свет белые капельки и абстрагируется от окружающего мира. Дорогу до школы он также особенно любит, как и дорогу домой. Но по-другому. Есть что-то такое в том, чтобы медленно шагать навстречу чему-то неизбежному, но всё-таки ещё не наступившему. И это совсем отличается от того, чтобы идти к тёплому одеялку, горячему душу, вкусному чаю, любимой кошке и дедушке послеурочным вечером. Юра размеренно шагает, засунув руки в карманы ветровки. На улице осень, а он, как всегда, слишком легко одет. Холод кусается за голые пятки, пробирается под штанину, отпуская гулять стаи мурашек по бледной коже. Рюкзак свешивается с правого плеча, угрожая свалиться, и Юра его иногда поправляет, приподнимая плечо, чтобы лямка удобно легла между плечом и шеей. Он смотрит слегка отрешённо, взгляд будто расфокусированный, гуляет туда-сюда, проходится по мимо идущим людям. Это его личное нечто. Для остальных этот путь, скорее всего, Ничто, но для Юры это определённо то самое любимое и оберегаемое Нечто: запредельно спокойное и жутко одинокое [1]. Впрочем, для Юры одиночество вросло в привычку: зацепилось пальцами за спину, костлявыми, как у Смерти, и воссело на хрупких плечах, покачиваясь в такт шагам. Оно поправляло свою серебристую корону, закручивало на палец черную длинную прядь и смотрело точно такими же глазами. Туда — в никуда. Юра останавливается, передёргивает плечами и смотрит по сторонам. Н-да. Вот что бывает, когда выпадаешь из реальности, пока идёшь куда-то. Кто мог сомневаться-то. Юра разворачивается на пятках и направляется обратно, виляя сквозь дворы-коробки. Это напоминает ему прогулки по крупным магазинам. Ходишь между железных стеллажей, вертишь в руках всякую всячину, оглядываешься на прохожих, подмечая самые незначительные детали, вскользь слушаешь дедины указания… Перед лицом вырастает большая металлическая дверь. — Эх, блять, — Юра закатывает глаза и толкает от себя доисторическую почти что дверь, налегая на правое плечо. Эта махина всегда открывается с тяжестью, но сегодня она кажется ему настолько здоровой и несдвигаемой, что он еле пропихивает своё тело вперёд — и то рюкзак чуть на улице не остаётся. Юра сразу же растворяется в толпе школьников, забегает в раздевалку и быстро скидывает верхнюю одежду. На нём остаётся только чёрный бадлон, серые джинсы, когда-то белые вансы (роковой ошибкой было покупать именно белые — это Юра осознал позже) и провод от наушников на шее. Он выключает на телефоне звук, зевает и плетётся на урок. Первым как раз информатика, а значит, можно расслабиться. Информатик, Чернов Александр Сергеевич, самый адекватный учитель во всей школе, по мнению Юры, часто отпускает его с уроков или разрешает ничего не делать, потому что знает, что Юрочка прошарен во всём курсе школьной программы ещё с позапрошлого лета. Вообще, Юра подумывал кодить в это время, но таскать свою Детку, то есть ахуительную машину от Dell с процессором Intel i7 матового покрытия с самыми удобными клавишами на свете, в школу слишком уж экстремистская идея, поэтому пришлось воздержаться. Юра решил, что во время уроков информатики лучше будет прорешивать тесты ЕГЭ. К ОГЭ он, кстати, подготовился за полгода в девятом классе, а следующее полугодие уже занимался подготовкой к ЕГЭ. Для Юры это почему-то приоритетнее, хотя, на самом деле, он ещё не определился: хочет ли учиться в родном городе или свалить за границу, где результаты каких-то глупых российских экзаменов вообще не важны. Так вот, об учителе информатики: он довольно неплохой специалист, мастер своего дела, всегда интересно объясняет, да и преподаёт с энтузиазмом, хотя однажды проговорился, что никогда не хотел быть учителем и попал в эту школу чисто случайно, а по образованию вообще математик. Это ещё одна причина, по которой Юра считает его лучшим, — он помогает ему и с алгеброй. Что странно, геометрия у Юры идёт лучше, и, если бы в их школе они были отдельными предметами, то по геометрии у него всегда была бы чистая пятёрка, а вот по алгебре — не выше трояка. Это при том, что для программиста алгебра всё-таки важнее, да и в тестах по информатике есть задания, во время решения которых жалеешь о том, что калькулятор с собой брать нельзя, и то не потому что считать тяжело, а потому что времени много занимает, да и из-за невнимательности можно наделать ошибок, а если пересчитывать, это ещё время. Но Юру это нисколько не пугает и информатика ему нравится, как всё, что они проходят в школе, хотя все эти тесты, по мнению Юры, ничего общего не имеют с IT-сферой. Для настоящих программистов это просто детский сад. И по рассказам многих студентов намеченного Юркой для поступления факультета в государственном институте города — когда поступаешь на первый курс, быстро осознаёшь, как далёк был от настоящего программирования. Но Юра уже давно не далёк, он уже решает некоторые серьёзные задачи, занимаясь фрилансом. Начинал с ботов для социальных сетей. Они довольно дешёвые, всего от тысячи рублей. Потом перешёл к сервисам и небольшим сайтам, а сейчас в процессе освоения игрового мира. Круто, когда ты не только можешь играть в игры, но и создавать их, когда ты понимаешь, как там всё внутри устроено и как работает. Почти всякая система у Юры обычно вызывает неописуемый восторг. Особенно его восхищает то, как всё просто и легко, и что это всё, несмотря на свою простоту, действительно работает. Самой сложной для Юры в программировании оказалась слепая печать. Освоить её в физическом и эмоциональном плане было реально больно. Зато теперь он может набирать до 700 с лишним символов за полминуты, но его мечта — писать код одной рукой и не глядя. И это, скорее, даже не мечта, а цель. Потому что мечтам свойственно иногда не сбываться, а цель — это всегда конечный результат, для достижения которого ты прикладываешь усилия. А что касается мечтаний, то Юра вот, например, мечтает, чтобы его наконец оставили в покое. Он бы тогда смог хоть немного расслабиться и не чувствовать эту ёбаную тревожность по утрам при первом звонке будильника, а ещё каждый день не приходилось бы заранее продумывать, какой дорогой он будет убегать сегодня. Дорог этих, кстати, не так уж и много: всего пять. Одна, Юрина любимая, по которой он любит долго прогуливаться — через сквер. В обед и вечером там полно детей, но ранним утром и, когда уже совсем стемнеет, особенно зимой, — почти никого. Юра иногда садится на самую чистую скамейку в этом самом сквере и просто качает ногами, слушая треки Halsey или Mujuice, совершенно непохожие между собой, но все же имеющие какой-то общий подтекст. Вторая дорога лежит через дворы — там, где небольшой магазинчик. Он там в основном существует для того, чтобы можно было за солью забежать, если вдруг закончилась, или за сахаром, а может и за пивасом, если лень ехать в специализированный алкомаркет. Ещё учащиеся на переменах бегают туда за булочками и мороженым: столовская еда удовлетворяет не всех. А Юрка туда заходит очень редко, когда ролтона приспичит или чипсов. Он вообще не любитель вредной пищи, да и то чипсы покупает с надписью Natural, что смешно, конечно, но всё же. (Они, кстати, без сметаны и кусочков животных. Наверное, это их от других чипсов и отличает.) А Юру иногда так пробирает, что хочется аж до хруста костей. Правда, приходится потом всячески прятать упаковку от деды, ну и есть втихаря. У Юры наследственно плохо работает поджелудочная — не переваривает тяжёлую пищу, поэтому в детстве его часто рвало. Например, после шашлыков или мантов. Но на веганстве уже давно всё работает стабильно, поэтому иногда он позволяет себе пищевые слабости. Третья дорога также проходит через дворы, но через четыре дома, а не через три, как вторая, и там между двумя последними домами большая детская площадка. Николай Иванович часто водил своего внука туда на качели. С того времени её, конечно, давно реконструировали и заменили весь старый игровой комплекс и даже газон положили. А Юра по-прежнему ходит туда кататься, только без дедушки. Четвёртая и пятая дороги просто в обход. Одна со стороны леса, другая со стороны шоссе. Они самые длинные, и Юра выбирает их только в исключительно редких и экстренных ситуациях. Да и если бежать, то по времени добраться можно за столько же, за сколько по второй дороге пешком. Сегодня, как ни странно, к Юре никто не лезет, но это, наверное, только пока. Он садится на стул, как обычно, рядом с учителем, предварительно поприветствовав — пожав ему руку. — Александр Сергеич, — Юра немного улыбается сам себе, — а Вы знали, что из четырёх четвёрок без умножения, деления и сложения с вычитанием можно получить любое число? — Хм, где-то я такое слышал, но не уверен, что точно помню, как, — Чернов улыбается Юре в ответ. — Это так прикольно. Я когда нашёл, почему-то мне было жутко смешно. Всего лишь нужно извлечь логарифм с основанием корень из четырёх четвёртых из логарифма из корня из четырёх, и тогда получится единица, — Юра с энтузиазмом запечатляет это выражение на листе, — а если увеличить количество корней над четвёркой второго логарифма, то настолько же увеличится и ответ. Например, логарифм с основанием корень из четырёх четвёртых из логарифма из трёх корней из четырёх — это три. — Я вспомнил, это же метод Поля Ди́рака. Жаль, вам не рассказывают о нём на уроках математики, — Александр Сергеевич перебирает задания для учащихся, чтобы поскорее раздать. С утра ещё никто не хочет работать, а потому большинство обычно опаздывают и задерживаются на перемене, а Чернов этого не любит. Он склонен к дисциплине. Урок для учёбы, перемена — для отдыха. — Ну, может быть, если бы мы были в специализированном техническом лицее, то проходили бы историю создания основных теорий точных наук и были бы в курсе. Но если есть интерес, нет смысла ограничиваться рамками урока, да и программой школы в принципе, — Юра пожимает плечами и ещё что-то вырисовывает на листе. — Ценю я Ваш этот потенциал и энтузиазм к изучению всего нового. Жаль, его вовсе нет у остальных. — Ну, может, просто не к вашему предмету, — Юра смотрит на учителя с желанием подарить ему надежду, но получается хреново, ведь всё-таки то, о чём он говорит, — правда. Александр Сергеевич встаёт с места и принимается раздавать задания, а Юра решает, что сегодня можно немного похалтурить и просто смотрит математические видосы на YouTube про эксперименты с числом Пи. Весь день проходит как-то быстро и, что ни странно, спокойно. Юра чувствует, будто что-то должно вот-вот произойти и это такое издевательское вселенское затишье перед грозной бурей. Как буря может быть грозной и можно ли вообще так говорить, Юра ещё не решил, с русским у него есть пара проблем, но по факту буря может сопровождаться грозой, так что законы вселенной не нарушены. В среду — хорошо: всего пять уроков, и очень странно себя чувствуешь после вечера вторника и четырёх часов физики, но всё равно хорошо. И легко даже как-то. А это опять странно. Юра к такому не привык. В смысле, он, конечно, привык к тому, что так каждую среду вот уже весь сентябрь, но к тому, что, в принципе, может быть спокойно и легко, он ещё не привык и вряд ли когда-нибудь привыкнет. Юра спешит в раздевалку переодеться и быстрее отсюда свалить. До дома долетает очень быстро по самому короткому пути, через тот самый магазинчик, в предвкушении завести Детку и получить новое задание на фрилансе. Но как только он залетает в квартиру, его будто ударяет молния и заставляет намертво приклеится к входному коврику, замереть. В коридоре стоят женские сапоги и висит нежно голубое пальто, синего цвета шарф. Из кухни раздаются голоса, один дедин стопроцентно, а другой — вовсе не знакомый, довольно мягкий и с небольшим акцентом, а ещё во всей квартире пахнет чем-то сладким, вроде вишни и пекарских дрожжей. Юра ахуевает. Вот тебе и покодил в удовольствие, вот тебе и буря грозовая или какая она там бывает. Пока Юра стоит, пытаясь придумать хоть какую-то причину, по которой в их доме вообще могла появиться женщина человеческого вида, Николай Иванович выходит в коридор, тихо смеясь: — Он как по часам, — видимо, это он про Юру. Плисецкий старший добро улыбается и смотрит на внука, — чего как не домой пришёл, раздевайся давай, у нас гостья, чай пьём, проходи, я вас познакомлю. — Ога, — Юра начинает суетиться, быстро скидывает ветровку, выпрыгивает из вансов и идёт мыть руки. «Что за херня?» — думает он и смотрит в зеркало. «У дедушки сроду никогда гостей не было, если только на даче, и то обычно мы ко всем ходили, а это»… — Это моя почти коллега с работы, Юрочка, — Дана, — говорит Николай Иванович. — Ох ты ж бл- То есть, здрасте, — Юра приветливо улыбается и присаживается напротив. — А это Юра, — обращается дедушка к женщине примерно на пару лет его старше, — ты про него уже давно знаешь, — и разливает чай. Вон оно как, думает Юра, то есть ей про меня — всё, а мне — хрен на сковороде. — Очень приятно с тобой познакомиться, Юра, — ласково говорит Дана, кладя свою ладонь поверх Юриной, будто она ему дальняя бабуля или тётка какая, с которой он виделся только в детстве и из них двоих только она его помнит. — Что ж, Юрочка, не буду я ходить вокруг да около, все мы тут взрослые люди и ты должен такие вещи понимать. Познакомиться мы решили не просто так, а из нужд: мы с Даной любим друг друга, — на этом моменте Юра немного захлёбывается чаем и громко кашляет, — я понимаю, надобно бы и раньше тебе сказать было, но я не хотел тебя нагружать, да и необходимости не было, а вот сейчас, — дедушка как-то стрёмно вздыхает, по мнению Юры, и выдерживает нагнетающую паузу, — мы с Даной решили, что они с сыном будут жить у нас. Всё-таки наша квартира побольше ихней [2] будет, да и экономнее это. К тому же, пока закон позволяет — мы не собираемся лишать себя радостей жизни и хотим расписаться, как все нормальные граждане этой страны. Деда ещё не заканчивает, а Юра нервно мотает ногой под столом. С одной стороны, дедушка ещё вовсе не старый, ему только 56 лет, а это от сорока всего лишь минус Юра, а, значит, и жизнь в нём ещё кипит вовсю. И желание, наверняка, тоже. Оно и видно как бы, и Юра всё понимает, но как-то это неожиданно всё и… Сто-о-оп. — С сыном? — Юра вопросительно приподнимает бровь, максимально пытаясь скрыть полнейший ахуенез в своих глазах. С маленьким пиздюком Юра жить не сможет, в смысле не прям сейчас, это точно, даже несмотря на то, что он против детей ничего не имеет. Но если Дана дедина ровесница, то… — извините, разве вашему сыну не должно быть около тридцати или вроде того? — Юра, — строго говорит дедушка, а Дана беззлобно смеётся: — Нет, он, конечно, не твоего возраста, но ему всего девятнадцать. Он мой единственный ребёнок, просто поздний. — Вау, это смело, — вырывается как-то само собой. — Его зовут Отабек, учится на втором курсе на программиста. Думаю, вы поладите. — А когда? — Когда переезжают? — уточняет Николай Иванович и, не дождавшись ответа, говорит, — в эти выходные. Надо перевезти вещи и мебель, пока ещё сентябрь и относительно тепло. Надеюсь, ты понимаешь, что мы не можем поселить Отабека в гостиной, потому что диван у нас не раскладывается, а кровать туда просто не влезет, да и теперь это будет и его дом тоже, так что временно вы будете жить вместе. — Но… Но я даже его не знаю, как мы, я же, а он, — Юра тараторит, продолжая пребывать в шоковом состоянии. — Спокойно, я с ним знаком, он хороший малый, всё будет отлично, — пытается успокоить дедушка. — Я могу за него ручаться, — добавляет Дана. — Мы понимаем, вы молодые и вам нужно личное пространство, поэтому обещаем, что это не надолго. Но пока, всё-таки, придётся потерпеть, — заключает деда. — Хорошо, я понял, я, эм, мне надо, — Юра резко встаёт из-за стола, задевая ногой стул, — я это, переварить, мне, в общем, извините, — и быстро смывается в свою комнату.