Троян в системе

Юра, блять, знатно охуевает. Крыша весело машет ему на прощание белой рученькой и отправляется по фасаду дома, который построил не Джек, легко и задорно прямо под такие же белы рученьки. Он вваливается в комнату, собирая плечами все углы и доступные поверхности, как пьяница с пятилетним стажем, падает на кровать ничком и громко матерится лицом в подушку. От души, прям ух! Юре говорили, что ему присуща вся эта подростковая экспрессия, вспыльчивость и нервность, но он прочувствовал это, кажется, в полной мере, только сейчас. В детстве, когда баба Лида рассказывала ему о чудесном десятилетии в жизни, настоящей весне в цикле времён года человека, об отрочестве, о своём и не только, она никогда не упоминала о том, что в такие чудесные моменты может вот таким блядским образом гореть. Бомбить, детонировать — столько мемов в интернете, тупых фразочек… Внутри всё прямо клокочет, рвёт, мечет. Кажется, что сейчас он либо рванёт атомной бомбой, либо улетит на жопной тяге (изумительного качества) прямо-таки на Луну. Или куда там принято улетать. Отабек, значит. Да я ебу что ли, думает Юра и пинает тумбочку. Мизинец тут же отзывается ноющей болью. Юра рычит сквозь сжатые зубы и обхватывает пострадавший палец руками. Природа твою злость тебе отзеркаливает, а ты тут ещё жаловаться пытаешься, малолетнее чудовище. Вообще, по виду так самая прекрасная принцесса, но все знают, что это дракон. Знают, но продолжают идти на таран. Либо деда хочет отправить Юру на тот свет раньше времени, вслед за родителями, земля им пухом, конечно, либо это так случайно совпало. Юра ужасается и думает, что всё же второе. Первое в его мировоззрение никак не вписывается. Впрочем, как и сводный казахский брат. Кстати, брат? Дядя? Кто он ему? А эта женщина? Бабушка? Тётя? Бабутя? Тёбушка и брадя. Новые родственнички. Юра охуевает во второй раз. Ну. Либо он просто уже давно не перестаёт охуевать и, скорее, не перестанет. Интересно, охуевать — это вообще действие продолжительное? Хуй его знает, думает Юра. И вправду. Хуй его знает. Юру внезапно подбрасывает с кровати. За дверью светлой тенью бродят силуэты. Даны и деды, видимо. Они о чём-то говорят: доносятся едва слышные обрывки фраз, смазанные, глухие, как из-под воды. Юра сползает на пол, подкрадывается к двери и прижимается ухом. Как в детстве. Чувствует себя «шпионом». В детстве Юрка очень любил всю эту агентскую тематику, выпрашивал у деды шпионские наборчики — те, которые обычно продаются в детских магазинах, — и шпионил за дедом, за соседкой Мариванной — бывшей одноклассницей деда, за дворовыми друзьями — ну, они являлись друзьями только технически, в практике это, признаться, как-то не очень работало. Пошла эта тема у Юрки после просмотра «Детей-Шпионов». Топовый фильм, на все времена. Юра его даже недавно пересматривал, утирая слёзы — от смеха и радости за персонажей. —…Коль, они уже взрослые мальчики, поладят. Не малые же дети, которые будут чуть что кулаками решать. Да и Бек спокойный, говорит только по делу. Ничего не случится, что ты, — голос мягкий, грудной. Дана Юре уже даже нравится. Он начинает постепенно ощущать себя под маминым крылом, несмотря на то, что они впервые встретились минут сорок назад. — Знаю, солнце моё, знаю. Я всё равно за Юрочку беспокоюсь, как бы это он чего не учудил. Он же на нервах постоянно, я же вижу всё, — Юра распахивает глаза и вжимается в дверь всем своим существом. Вот это, блять, новости. И охуевает уже в третий раз, подумать только. — Они могут с Беком не поладить, хоть он и замечательный ребёнок. Юра отстраняется от двери и загнанно дышит, будто только что стометровку за семь секунд пробежал. Хлопает пушистыми ресницами в растерянности и тихонько щёлкает замочком олимпийки. Приплыли корабли. В порт. Под названием «Деда всё знает». П-пиздец. — Бля-я-ядь, — сипит Юрка и складывается пополам. Подметает лохмами пол и смотрит будто в пустоту. На утро он просыпается с абсолютно тяжёлой головой. Он вообще не представляет, как пойдёт в школу. Поэтому партизанскими методами пробирается к деду в комнату, ластится под сильную руку и смотрит долго, пока тот не просыпается. — Юра? Чего ты так рано поднялся? — Проснувшись шепчет хрипло дедушка. — Можно я сегодня дома останусь, деда? — Голос почему-то тоже хриплый, ломается. — Конечно. Иди спи, — дед делает вид, что не беспокоится. Делатель вид из него не ахти. Юра, конечно, за старания ставит пятёрку с плюсом. В общем-то важнее то, что он может никуда не идти. В своё нормальное состояние Юра возвращается только к утру субботы. Кажется, ещё в среду он познакомился с Даной, и до момента переезда так много времени, но нет. Конец недели как-то очень быстро подвёл его к неизбежному. Вот-вот наступит армагеддон. Юра молится, чтобы сегодня был хотя бы тот же вторник. А не грёбанная суббота. Он подымается с кровати резким рывком, скидывает с себя одеяло и мигом приводит себя в порядок. Стремительно заталкивает грязные вещи в стиралку, засыпает порошок, таблетку следом, нажимает на пуск и минуты три залипает на то, как быстро вращается барабан. Из задумчивости его вырывает писк телефона. Кто ему вообще, блин, может написать? Юра хватает телефон и снимает блокировку. Телефон ему подарили в девять. Так он с ним до сих пор и шатается. Ну, а что. Живой? Живой. Правда, с кучей трещин, но живой. Звонить по нему можно? Можно. Писать смс? Да хоть тыщу. Успевай только пальцами по кнопочкам барабанить. Юра вообще считает, что кнопочные круче. Они неубиваемые. «Юра, привет. Мне дали твой номер, на всякий пожарный. Мы будем через часа два. Отабек». Юра вылетает в космос, роняет телефон, говорит громко «чоблять», моргает два раз в надежде на то, что это всё игры его бурной фантазии, и снова смотрит в экран старого мобильника. Но нет. Не показалось. Сообщение остаётся прежним от прежнего отправителя. А Юра не готов. Ну не готов Юра к тому, чтобы всё так быстро происходило. Он его ещё даже не видел, а они уже, блять, как одна семья что ли. И имя у него стрёмное. То ли Отабек, то ли Отабэк. И как понять вообще. Если деда любит его мать, не значит, что Юра должен любить всю их семью. А если бы у неё три сына было? А если шесть? Это же ахуеть. Юра нервно кусает фаланги пальцев и идёт на кухню. Надо позавтракать. Юра ставит чайник, залезает в шкафчик на стене в поисках любимого чая. Заглядывает в коробку. Закончился. Ну блять. Полное пропиздонище. Юра решает, что сегодня можно и кофе попить. Пока кипит чайник, он краем глаза замечает на столе листочек в линейку. Они с дедой такие сто лет назад покупали, на всякий случай, чтобы записки друг другу оставлять, если кто-то из них куда-то срочно уходит. И они раньше ведь часто так делали. И задумка была в том, чтобы Юра чувствовал себя самостоятельным. Не спрашивал, можно ли ему погулять, а сам шёл, куда ему надо, только обязательно записку оставлял, чтобы деда знал, где труп искать потом. И вроде сам шёл без разрешения, и вроде дедушка в курсе и не переживает, а ещё практично. И вообще это их личное. Семейное. А теперь что будет? Юра делает себе кофе и садится за стол. Нервно разворачивает бумажку, на которой ровным почерком — видно, что никто никуда не торопился, — написано: «Юра, я уехал за Даной и Отабеком. Надо помочь с вещами, и машины у них, как ты понимаешь, нет. Пожалуйста, уберись в комнате к нашему приезду. Будь хорошим мальчиком и веди себя прилично. Я дам Отабеку твой номер. Не бурчи. Куплю тебе твой чай. Деда». Оно и видно, что без Юры тут уже давно всё распланировали: и день, и место, и, наверняка, сумки ещё за неделю до собрали. А с Юрой познакомиться и его мнение спросить? Да ладно, это всё формальности. Юре-то чо. Он закроется в своей комнате, сядет за Детку и его как будто и нет и никогда здесь не было. Только вот хер он теперь, где закроется. Всё. Максимум, что он теперь закроет, так это свой рот, причём надолго. И комнаты у него больше нет, и личного пространства, и анонимности никакой, и чая тоже нет. За чай почему-то обиднее всего. Но чай деда купит, как всегда. А вот личное пространство никто не купит и чувство свободы ещё. Юра допивает кофе уже в комнате, так и оставив листочек на столе. В горло ничего толком не лезет, есть вовсе не хочется. Живот только жутко урчит, но это он, скорее, с Юрой за компанию злится на всё происходящее. «Только ты меня понимаешь», — думает Юра. — Ну и ты ещё, — говорит вслух, присаживаясь на свою кровать рядом с Мэд. Гладит её осторожно по спине и чешет за ушком, а она довольно мурчит. Оно и ясно. Её-то ничего не беспокоит. — Нет, — решает Юра, — ничо ты не понимаешь, тебе лишь бы поесть и поспать, и чтобы погладили, — а сам думает, что если бы у него всё это было вместе и навсегда, то ему бы тоже ничего больше не надо было. Он оглядывает комнату. Так. Вон в тот угол, наверняка, поставят кровать Отабека. Ага. Потому что больше некуда. И этот угол надо, желательно, вычистить. Пропылесосить, помыть. Возможно, ещё сверху дополнительно тряпкой пройтись по тому, что не получится выскрести пылесосом и шваброй. И не то, чтобы там настолько грязно, просто надо же сделать вид, что ты стараешься быть «хорошим» мальчиком и даже заранее придумываешь эвфемизмы для общения с будущим, кхм, соседом по комнате. Ну и заебок, думает Юра, не улавливая момент, когда мысленно начинает делить некогда совершенно целую комнату, принадлежащую ему одному, на две части, как территорию военных действий. Ага. И этот угол будет Отабековым лагерем. Он там будет планировать нападение и тщательно обдумывать все стратегии, потому что Юре-то этот район известен от угла до угла и у него вообще-то тут географическое преимущество. И запасов много. Вот, например, имбирные пряники со смешными троллями на упаковке, лежат прямо под кроватью. А ещё куча пластиковых бутылок: их же нельзя выкидывать. Зато можно использовать как снаряд или выставить в ряд защитной стеной, чтобы, если Отабек решит вдруг вторгнуться на его территорию, хоть одна бутылочка свалилась и Юра сразу же был в курсе и готов к обороне. Ещё, в крайнем случае, можно прицепить плед к потолку за крючки, чтобы отгородиться от остального мира (Отабека и его лагеря). И почему в крайнем. Так-то это очень даже хорошая идея, решает Юра и уже прикидывает, на сколько возможно её осуществление в будущем, так сказать, после оценки соперника и его преимуществ. Хотя и так понятно, что все преимущества на Юриной стороне, это ж очевидно, ну. И вообще Юра обязательно победит. Сколько бы этот чёртов Отабек там ни готовился, как бы чего ни планировал и как бы сильно не начищал оружие в своём лагере за прочными стенами — под толстым и тёплым пледом, Юра обязательно победит. Даже если… Фу, блять. А как же я теперь, думает Юра. Ведь вдруг он — тоже. Любит мастурбировать перед сном. Юра любит. Но не в ду́ше, а прям перед сном-перед сном. В постели. В ду́ше мокро и стоя как-то странно, а лёжа ему приятнее. И чувствуешь себя настоящим, знаешь, что мокрый не от воды, а именно потому, что серьёзно возбуждён. И дразняще лениво трогаешь себя до тех пор, пока не выступит достаточно смазки, для того, чтобы ласково растереть её с головки по всей длине и начать двигать рукой уже быстрее. Н-да, Юра отгоняет от себя некстати настойчиво лезущие в голову мысли. И вдруг обнаруживает, что убирать-то больше нечего и даже Мэд уже не пытается настойчиво обнюхать ведро с водой, стоящее посередине комнаты. Ну вот и всё. Везде чисто, территория отделена, безопасность установлена. Хотя почему-то внутри очень неспокойно и больно тянет в области живота. Точно. Он же не завтракал. Юра идёт на кухню и хватает яблоко из вазы со фруктами. Что-то более тяжелое он сейчас точно не переварит так же, как и не получается переварить мысль о том, что те самые два часа, о которых Отабек — негодяй, посмевший написать прямо Юре на телефон, — говорил, уже давно прошли. Есть почему-то резко больше не хочется. Юра делает глубокий вдох и кладёт яблоко на место, когда из прихожей слышится щелчок замка и звук открывающейся двери. «Нет, нет, нет, блять, пожалуйста, нет» — повторяет про себя Юра, чувствуя как сердце быстро–быстро стучит под рёбрами: природный страх пытается защитить его от опасности и подстрекает скрыться как можно скорее. Но Юра думает: «Вообще-то это моя территория. И я тут король. Царь зверей, ага». Делает максимально недовольное и грозное лицо, будто ему все должны, и идёт в прихожую. Дверь открывается. Сначала входит деда, за ним — Дана. Они о чём-то спокойно переговариваются, отшучиваются. А за Даной… Ну, здрасте. Нет, Юрка, конечно, знал, что Отабек — казах, Дана же казашка. Он ожидал! Но всё равно не ожидал. Раскосые, чёрные-чёрные, воронёные глаза, пушистые ресницы, тяжёлые брови, прямой нос, волосы тоже тёмные, стриженные. Взгляд опускается чуть ниже: шарф, явно недешёвый, чёрная кожанка, тёмный свитер мелкой вязки, тёмная брючина и громоздкие боты. Юра сглатывает. Отабек смотрит на него в упор, будто тоже изучает (хотя, наверное, так оно и есть?), пожирает глазами. Юра машинально облизывает пересохшие губы и упирается глазами в пол. Бля-я-ять. Блять-блять-блять. Кажется, что сердце сейчас выскочит в глотку — да оно уже там, грохочет, как разрывающиеся друг за дружкой снаряды. Снаряды, на которых красным по военному тёмно-зелёному выкрашено «Юроуничтожители». — Привет. Ты — Юра? — говорит Отабек, и Юру уносит. Вот тебе и мозговой штурм, вот и познакомились, блядушки! Ну уж нет. Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали! А Юра вылавирует! Юра сглатывает, подходит к Отабеку — между ними сантиметров тридцать. И протягивает руку. — Приятно познакомиться, Отабек, — рука у казаха сухая, тёплая, крепкая. Юра млеет, как падла. Так. «Сейчас мы поедим, да. Покушаем, познакомимся получше. И спать. И окажется, что это всё — страшный сон! Да-а, было бы классно!» — мысли проносятся моментально, даже не цепляясь. В голове неожиданно всплывает ролик-мем про батарейки: «ААА», «АААА», «ААААА». Да тут, блин, эти «А» в степени, эдак, тысячной. Непрекращающийся звон в ушах, как белый шум, восемь блядских мегагерц. По нарастающей. И неспадающей. Блять. — И мне, — Отабек разрывает рукопожатие, кивает Юре и бросает на ходу, оборачиваясь к двери, — Юра, поможешь с мебелью? Юра беспомощно оглядывается на деда. Тот смотрит пристально, а после машет рукой в сторону Отабека, мол, топай, Юрочка, иди в клетку дикого медведя и захлопни дверь. А мы посмотрим, как ты выбираться будешь. Юру бросает в дрожь от проведённых параллелей. Отабек, наверное, тот ещё медведь: по-любому, с одного удара может завалить, Юру-то точно. Ну это если будет защищаться, а так, чо ему нападать, думает Юра. А потом думает, что всё-таки это его территория и вообще-то именно у него тут все основания, чтобы нападать. Но он почему-то пока решительно к этому не стремится. Только разворачивается на пятках, хватает с вешалки джинсовку, запрыгивает в вансы и выходит следом за Отабеком. Стоило выползти на свежий воздух, как от головы немного отлегает. Уже получше. Хорошо-о-о. — Отабек? — спрашивает Юра тихо, влезая в газель и скрываясь за коробками. — Да? — Ты где учишься? Мне деда, э-э-э, Николай Иванович, не сказал просто. Я о твоём существовании вообще только в среду узнал, типа. Ты прости, если чо, я просто иногда много гово… — Юра затыкается. — Сорри. Я дебил. — Проводит рукой по волосам, рефлекторно собирает в хвост, но вспоминает, что резинки нет — на запястьях ничего, значит, он её дома оставил. Вот как всегда. Когда не надо — так по три-четыре резинки иногда носит, не замечая, а как понадобится — ни одной нет. Матерится под нос. — Короче. Да. Так где? Отабек хмыкает, дёргает уголком губ, залезает в газель следом и берёт первую попавшуюся коробку. — Да вроде рядом с тобой. Ну, не шестьсот тридцать седьмой корпус, который напротив твоей школы, нет, сорок третий, там, через два дома. Такое высокое серое здание, Санкт-Петербургский политехнический университет имени Петра Великого, на кафедре безопасности информационных систем. Слышал? — Гм, — Юра немного прихуевает и скрежещет зубами, но про себя. «Вот же чёрт-чёрт-чёрт. Значит, нам в одну сторону и он может увидеть, как за мной гоняется шайка, либо ещё что-то». — Мне много про тебя рассказывали, — поясняет Отабек, замечая Юрино удивление. — Ага, — Юра снова погружается куда-то в прострацию, ясно ощущая чувство предательства, щемящее где-то глубоко в самой груди. Деда ему не сказал. Практически ничего не сказал. А Отабеку про него уже всё известно, и от этого как-то очень даже паршиво на душе. Кажется, что кто-то всю твою жизнь вывернул наизнанку и без разрешения показал другому. Хотя, чего там деда мог Дане про Юру рассказать, что бы она Отабеку передала? Надеюсь, думает Юра, не фотки в памперсах, и немного настороженно смотрит на Отабека. А если их? Ну нет, фу. — И много тебе рассказали? — Не замечая собственного недовольства в голосе, спрашивает Юра. Отабек молчит немного, поднимаясь по лестнице к лифту, пока Юра догоняет сзади. Юра нажимает на кнопку вызова коленкой, потому что у Отабека вообще две коробки до самого носа, и когда они заходят в кабину также нажимает на кнопку нужно этажа. — Не много, Юр. Ты не напрягайся так. Я к тебе лезть не буду. Сам не в восторге от этого всего. Ты если не хочешь со мной общаться, не надо. Просто ради мамы и деда, гм, Николая Ивановича, сделаем вид, — с почти-что совершенным безразличием выдаёт Отабек. — Не хочу и не буду, мне твоё разрешение не требуется, — Юрка вспыхивает очень быстро, хотя, на самом деле, не такой уж и раздражительный. Просто бесит это всё, ну. Припёрся в чужой дом, ещё и разрешения раздаёт. Молчи, думает Юра, и коробки таскай, солнце ещё высоко. Отабек ничего не отвечает, выходит из лифта, ставит коробки в прихожей и идёт обратно. Заходит в лифт, ждёт, когда Юра зайдёт за ним. Но Юра цикает себе под нос и демонстративно уходит в сторону лестницы. А чо. Для здоровья полезно, и вообще, в жопу иди, не буду я с тобой любезничать больше, решает Юра. Но, пока он идёт, его вроде немного отпускает, хотя всё равно что-то не то. Юре не нравится это состояние, то, как он себя чувствует. Он просто не знает, как себя вести. С одной стороны, происходящее сильно злит, само по себе, по умолчанию, а с другой, — «ну я же не мразь». И сам факт такой своей уязвимости и неопределённости раздражает ещё больше. Когда Юра спускается на первый этаж, Отабек уже подходит к лифту с новым грузом, хмурится, смотрит на Юру. Юра хмурится в ответ, подходит, нажимает на кнопку и снова заходит в лифт. Ну, покатаемся, чо. Полный долбоебизм. Юра снова нажимает на кнопку. — Дай одну, а то чо я просто так, — смотрит из-под бровей снизу-вверх. У Отабека немного приподнимаются уголки губ, но он старается не показывать: — Вот я не чо так, а чо ты просто так, не знаю, — Отабек пожимает плечами. «Ну и нажимай дальше на свои кнопки сам, мудака кусок» — Юра отворачивается, и когда они приезжают на этаж, Отабек выходит, а он остаётся и снова едет вниз, не дожидаясь. Но возле подъезда уже нет ни газели, ни коробок. Юра понимает, что его жёстко наебали, и решает, что вот оно — начало той самой войны, что он предвещал ещё утром. Он за минуту взлетает на свой этаж по лестнице, цепляясь джинсовкой за старые деревянные перила, и у него очень классно бомбит. «Ну, всё, пацан, ты огребаешь, бля» — думает Юра, распахивая дверь квартиры. Она ударяется о стену, и в коридор высовывается лицо Отабека. Из кухни. Он смотрит на Юру, который уже открыл рот заорать, но забыл, что именно хотел, и улыбается. — Блять. Ты не мог сразу сказать, что газель свалила? Нет? Чо ты вылупился? — Чо. Чо-чо-чо… В кухне что-то грохает, включается телевизор. И зовут голосом Даны: — Отабек, Юра! Мы накрыли на стол, идите сюда! Отабек тут же стихает, но продолжает улыбаться одними глазами. И пропадает в кухне. Юра стягивает ботинки, кидает джинсовку поверх дедушкиного пальто и ползёт туда же. Когда Юра заходит в комнату, на столе уже стоят полные до краёв чашки с горячей водой. К стене над столом прислонена широкая коробка Гринфилда с кучей разных вкусов. Юра вытаскивает себе пакетик с клюквой и ванилью, бросает в чашку и слегка встряхивает. Чай чернеет, начинает пахнуть нормальным чаем (чай — чаем!). Вытаскивает пакетик на блюдце. Тянется за сахарницей, сыплет себе две чайных ложки фруктозы, помешивает. Сверлит взглядом Отабека. Тот осторожно берёт себе шоколадный «Тоффи» и, размешав что-то (либо он уже бросил сахару и Юра слепошарый, либо он не сахарная категория людей), потягивает неразбавленный кипяток из чашки с таксой. — Ты без сахара пьёшь? — Спрашивает Юра, задумчиво провожая взглядом ложку, которую облизывает Отабек. — Да. — Нелюдь. Отабек поднимает голову и смотрит на Юру. Они полминуты играют в гляделки, пока их не прерывает деда. — Отабек, вы с Юрой в одной комнате будете жить, знаешь, да? — Да, знаю, Николай Иваныч. — Это не проблема? — Деда мягко улыбается, подставив руку под щёку. Юра эту привычку перенял как раз у него. А потом деда резко переводит взгляд на Юрку. — Юра, что за синяки? Иди за йодом. Несносный ребёнок. Где хоть наставил? — Да нет, не проблема, — отвечает Отабек. — Я дверь задел. Буду аккуратней. — Юра рывком встаёт из-за стола, чуть не опрокинув табуретку, а за ней и сам стол, уставленный тарелками и кружками. — Простит-те. — Что ж ты так, а. Юру подносит к шкафчикам, он выдвигает ящик и достаёт чёрную баночку с оранжевой этикеткой. Откручивает крышку. За-па-ли-ли! «Попался ты, Юра, с поличным. Значит, придётся носить, пока не сойдёт, закрывающие кофты, а не эти майки. Однажды не отвертишься». Юра берёт ватку и выливает на неё немного йода, протирает синяк. Закручивает крышку, ставит в ящик, моет руку и вытирает о полотенце, возвращается за стол. — Йод? Коль, у вас что, троксевазина нет? В кухне повисает неловкое молчание. — Желатин, — Юру передёргивает от одной мысли о том, как именно его получают. — Аллергия? — Нет. Я не использую ничего, что животного происхождения. Молоко, мёд, мясо, шёлк, мех, кожу, шерсть… — В глазах начинает рябить. — Желатин, яйца и так далее. Извиняюсь. Юра выбегает из кухни, затем — в гостиную, на балкон. Наступает босыми пятками на холодный кафель и приоткрывает окно. Душно. Мэд незаметно протискивается через балконную дверь и, как знает, успокаивающе трётся об ноги. Юра думает, как классно, что она есть. Наклоняется к ней и, не получив сопротивления, берёт на руки. Да вообще, животные — это классно. Они живые, что вполне логично, и всё чувствуют. А потому Юра их не ест. Уже давно. Лет с двенадцати. Они тогда ездили с дедой на дачу, а у их соседа, слава богу, он давно помер, как раз было три коровы. Той весной, одна из них, Зорька, родила телёнка. Он был такой прикольный, маленький, глазастый и всё время лизался, будто мамкиного молока ему было мало и он пытался найти ещё. Юра любил часто прибегать в гости к дяде Грише, чтобы посмотреть на бычка, ему даже разрешили самому выбрать имя. И он выбрал — Ирвик. Имя быстро прижилось, но только в сокращённой форме — Ирви. Юра и сам в конце концов начал так ласково называть его. Ирвик рос медленно и без конца продолжал просить молока, но постепенно его стали подкармливать и другой едой, и к концу лета он был чуть меньше матери. Юра к Ирвику сильно привязался за всё время, что они провели на даче, а это почти всё лето. Друзей у Юры не было, зато животных в округе было очень много. Они и стали его друзьями, но Ирви на первом месте. Юра до сих пор не знает, что такого было в том телёнке, но забыть он его уже никогда не сможет. А тем более те жуткие крики, которые Ирвик издавал, когда ему разрезали ножом горло и вспарывали живот. Желудок потом ещё несколько дней лежал земле, полный свежей травы и запах стоял невыносимый. Когда это случилось, Юра просто решил забежать на прощание перед отъездом: они с дедой должны были возвращаться в город следующим утром. Полный желания последний раз в году погладить Ирви по мягкому лбу и за ушами, Юра бежал на молниеносной скорости (быстрый он ещё с раннего детства), но как только он долетел по задам до забора и опустил голову, чтобы отдышаться, раздался громкий звук. Тогда Юра не мог думать, но некоторое врмя спустя он назвал этот звук голосом смерти и, когда о смерти заходила речь, невольно его вспоминал. Особенно когда смотрел в чужие тарелки с чужими телами в них. Голову поднять он так и не решился, ему всё было ясно и так. Он по памяти знал, как звучит Ирви, и хотя в момент убийства, его мычание было совершенно не похожим на привычное, Юра его узнал. Перепуганный до ужаса, он рванул домой, переставляя ноги так быстро, что даже запутался в траве и упал, проехавшись щекой по земле. Ударив по ней кулаком, он заплакал навзрыд и после этого пролежал на том месте несколько часов. Это был самый жуткий конец из всех его лет, что он пережил. Вместо того, чтобы отведать шашлыка из молодого телёнка на следующий день, Николай Иванович разругался с дядей Гришей ни на шутку, обвинив того в том, что он угробил психику бедному ребёнку, мол, надо было предупреждать и дать им попрощаться, что ли. И, вообще, не надо было позволять Юре к нему так привязываться. А Юра никак не мог понять, почему деда беспокоится за него, но не беспокоится за Ирви. Он не мог смириться с тем, что произошедшее было для всех нормой. И с того момента Юру никак не отпускал вопрос: почему если это так нормально для всех, все продолжают быть против того, чтобы рассказывать об этом детям? Ведь рано или поздно придётся. «Ведь им тоже занимать ваши места». Юра стал категоричным и агрессивным. Перестал есть дедин суп, пельмени, пирожки с мясом, привычные бутерброды с колбасой на завтрак, чай с молоком, салат с майонезом, сыр, яичницу. Это всё перестало быть в его глазах едой и стало постоянным напоминанием только об одном — несправедливости и жестокости этого мира. Плисецкий старший долгое время был в растерянности от незнания, чем кормить мальчишку. Пытался накормить пирожками из молока и яиц, не упоминая о составе, — так Юра сразу распознавал бесчувственную ложь и отказывался есть, голодал, а если Николай Иванович пытался силой его заставить съесть суп, то тут же начинал плакать и сбегал из дома. Нервы он дедушке, конечно, истрепал знатно. Зато через полтора месяца деда уже готовил постные котлеты из картофеля и делал домашний майонез для салатов. Без молока и яиц. Юра был счастлив. Продукты животного происхождения стали постепенно исчезать не только из Юркиных тарелок, но и сначала из холодильника, а затем и вовсе — из квартиры. Николаю было невыгодно покупать и готовить отдельную еду для каждого, когда их всего двое. От школьного питания Юра тоже отказался и стал носить с собой обеды, заботливо приготовленные дедушкой заранее. Правда, в первое время все постоянно заглядывали ему в рот или пытались отобрать еду, одни — чтобы попробовать, другие — чтобы поиздеваться, смыть в унитаз или выкинуть в урну, потому что знали, что Юра ничего другого есть не будет, а значит на весь день останется голодным. Все издеваются над простой попыткой выполнять моральный минимум, над нежеланием причинять другим боль и поддерживать страдания. Видимо, люди слишком любят насилие, чтобы отказаться от него, и иногда Юру это очень пугает. К горлу подступает комок. Юра сжимает зубами верхнюю губу, потом нижнюю. Ветер приятно холодит кожу и успокаивает. Юру, вроде бы, отпускает. Он ещё стоит пару минут, дыша свежим воздухом. Кто-то хлопает дверью на балкон. Пристраивается рядом и молча кладет руку на спину. Завтра обещает быть трудным.