Троян в системе

Юра, блять, чувствует, как капелька воды спускается по спине, проскальзывая вниз и ударяясь о плитку. А лёгкий сквозняк холодит пятки и горячий пол обжигает стопы. Юра стоит полностью голый, полумокрый и почти не дрожит. Свет настольной лампы мягко сглаживает контуры его тела, заставляя при взгляде на него ощутить нежность кожи и гладкость волос. Ощутить, не прикасаясь. Отабеку так кажется. Буквально кажется, что взглядом он может почувствовать это всё. Или он уже просто не различает фантазии и реальность, а мозг отлично создаёт иллюзии. Иллюзии того, как Отабек проводит по этим светлым прядям, легко сжимая их в руке и наматывая на пальцы, а затем с силой оттягивая, направляя. Ю-Юра. Хватит. Виктор позволял Отабеку подобное с собой, когда его шикарные волосы ещё были длиною по локоть. Отабек в этом плане мог делать всё, что хотел. Потянуть, надавить, сделать больно. Виктору было в кайф. Виктор стонал в его руках и просил о большем — ещё, грубее. Отабеку было странно, но лишь поначалу, а потом пальцы сами ловили направление, словно мелодию, передавая всецело то напряжение, что застывало в воздухе. Отабек мог шлёпнуть его, направить, куда угодно с силой — заглатывать больше, сосать быстрее. Отабек мог его даже ударить. Если Виктор этого хотел. А Виктор чаще всего хотел. И Отабек не отказывал ему в этом и, кажется, даже себе не отказывал. В том, чтобы тоже получать от этого удовольствие. Но глядя на Юру, здесь и сейчас, Отабек лишён прежних желаний. Его чувства другие. Его взгляд другой. Юра — другой. Юра никогда не думал о себе в этом ключе. Каково это быть объектом внимания? Нет. Не объектом. А просто быть. Быть и приковывать к себе чей-то внимательный взгляд. Взгляд своего старшего брата. Названного брата. Чёрт, да у него до этого вообще никакого брата не было. Зачем он это затеял? Время словно застывает. И Юра всё ещё стоит посреди комнаты, голый и недвижимый («Нарисуй меня как одну из тех твоих французских девушек!») Демонстратор, блять, пластических поз. Что он собирался здесь демонстрировать? Вставший то ли от холода, то ли от ситуации бледно-розовый член и поджавшиеся от страха собственной смелости яички? А то Отабек не видел. Прекрасно видел. У Виктора, Юре кажется, гораздо лучше. Юра нервно кусает себя за щёки. А Отабек старается не смотреть. Честно старается. Как всегда. Потому что он себя не контролирует, не замечает, что на самом деле нихера не старается, а смотрит прямо, пристально, нагло. На твёрдые бусины сосков, впалый живот, немного заметные рёбра и... член. Смотрит как дикий. Педофил? Педо-файл. Файл детского содержания с большим и хитрым троянским конём внутри, чтобы нажать, обмануть, вывести на чистую воду. Это то, чего добивается Юра? Ему кажется — да. Ему кажется, он возвращает Отабеку его блядов ордынский троян. И вешает сферху белый флажок — сдаюсь, ептить. Прямо как на хакерском турнире: отгадай, где спрятан флажок, чтобы узнать, зачем и как тебя наебали. Отабек довольно умён. Отабек хорош в информатике. Отабек в принципе хорош, с какой стороны ни посмотри. Отабек догадывается до сути этого представления сразу, как только Юра двигается с места, но зараза уже внутри. Она в системе. Прямо там, в глубокой системе нейронов и химических реакций Отабека. Зараза, от которой бросает в жар и перекрывает дыхание, пока Юра со стороны совершенно спокойно забирается под свой плед на постель. Но Юра видит, что он в центре внимания. Что Отабековы глаза, чёрные (почему-то Юрка точно уверен в том, что они чёрные, жадные, голодные), смотрят на него так пристально, цепляют каждый миллиметр белой кожи, запоминают, изучают. Юра знает, какой эффект произвёл. Прекрасно знает. Потому что увидел это в глазах напротив, когда поймал взгляд, горящий, горячий, потемневший от этого невысказанного «хочу». Но вот чего Юра не знает, так это того, легче ли ему стало после этого эксперимента, или нет. Вроде он всё сделал, как хотел — продефилировал голый, блять, через всю комнату. И улёгся спать, будто ничего и не случилось. Но было что-то такое в чужих глазах, помимо похоти и жажды. Да даже «хочу» было не тем, не обычным желанием втрахать Юру в кровать за один этот проход, там было что-то большее. Удивление, потрясение, что-то ещё, смазанное, еле заметное. Что-то нежное. И именно это не даёт Юре покоя. Настолько сильно, что он не может заставить себя заснуть почти до самого утра, в отличие от Отабека, который, кажется, отключился сразу после Юриного «дефиле». «Может, ему на самом деле всё равно. Может, это я, извращенца кусок, всё не так понял», — говорит Юра с собой в голове, глядя в сторону Отабековой кровати. Юра не знает, что Отабек на самом деле не спит. Что Отабек на самом деле всё это время пиздец как ждёт, когда Юра отключится и можно будет дух отвести. Только вот Юра тоже нихера не спит. Елозит туда-сюда, вздыхает, стонет, непонятно от чего. Отабек чувствует себя камнем: настолько сильный пиздец происходит внутри, что неосознанно приходится прикладывать гораздо больше усилий, чем обычно, чтобы сохранить непоколебимость. Что он там себе думает? Какого хрена вообще? Отабек понимает, что дух его нихуя не отпустит и «будет стоять» над ним всю ночь и, кажется, стоять будет не только он. Отабек резко поворачивается и смотрит прямо в глаза напротив. Юра замирает. «Чего? Он притворялся всё это время?» Юра буквально стреляет в него взглядом. Отабек было хочет сказать, ну всё, пиздец тебе Юра, у меня же сейчас прорвёт. Член оттягивает резинку домашних шорт, в груди что-то неприятно рвётся и Отабек понимает, что не может ни пошевелиться, ни сказать ничего. Да и бред это всё. В жизни он ничего подобного не сказал бы. Это всё гормоны. Не больше. Когда смотришь порно, тоже чувствуешь себя диким буквально секунды перед оргазмом, когда ничего не нужно, кроме как трахать. И потом ещё так мерзко от себя становится, что сразу же закрываешь вкладку на порнохабе, лишь бы не вспоминать. Отабек отворачивается обратно, так ничего и не сказав. Юра смотрит в его спину ещё несколько минут, а потом засыпает. Утро начинается с чересчур резкого звука будильника. Отабека. Но Юра не успевает ахуеть, как его собственный начинает не менее противно пиликать под самым ухом. Кто вообще ставит спокойные треки на будильник? Юра вырубает звук на своём кирпиче сразу же, как только дотрагивается до него рукой. Отабек ещё не успевает прийти в себя и не понимает, почему звук всё ещё есть, если Юра его отключил. Юра встаёт, подходит к его кровати и хватает тот самый смартфон, который чуть не разбил вчера — откуда смелости столько, ей богу — и выключает звук. Отабек резко приходит в себя и поднимается. Юра стоит перед ним абсолютно голый, как и вчера. — Я первый, — с ухмылкой говорит Юра, бросив телефон на кровать, и бежит в сторону двери. Так спокойно, будто это обычные утро в какой-то общаге, где никто никогда не ложится спать в трусах. Отабек быстро догоняет его и хватает за руку, тянет на себя. Почти прижимает к груди. Юра столбенеет на мгновение, а потом наступает Отабеку на ногу пяткой, всё-таки годы школьных издевательств делают своё дело. Отабек толкает Юру бедром в бок, но тот уворачивается и вылетает вперёд. Отабек задевает пальцами его волосы и понимает, что это то, чего он так хотел с самого начала — почувствовать, какие они мягкие. После вчерашнего от этого всего внутри будто вулкан взрывается. Отабек делает шаг вперёд и хватает Юру поперёк голого живота, утыкаясь носом в волосы, вдыхая запах. Они стоят неподвижно почти минуту. Запах персиков и чайных листьев доходит Отабеку до костей. Он ослабляет хватку, и Юра, не глядя в его сторону, быстрым шагом уходит в ванную. Отабеку кажется, он перегнул палку, позволил себе слишком много. И это так пугает, что всё буквально растворяется в этом страхе. Старший брат, называется, пример для подражания, как говорится, взрослый адекватный человек, ага. Блядь. Он на автомате идёт на кухню, варит кофе и даже пытается в кашу, которую Юра готовил на днях. Получается даже вполне себе сносно. Обычно она у него немного подгорает, а на соевом молоке, к удивлению, выходит даже лучше. Он раскладывает её в тарелки, потом режет фрукты и кладёт рядом отдельно. Вдруг Юра не захочет в этот раз. Вдруг Юра не любит яблоки. Вдруг Юра ненавидит его. Теперь. Юра входит уже одетый в школьную одежду, наливает себе стакан тёплой воды из чайника и садится напротив. Отабек же заканчивает свою кашу и быстро сгружает посуду в раковину, выходя из кухни. Самое время принять холодный душ. И подумать нормально обо всей херне, которая произошла за последние несколько часов. Подумать именно мозгом, а не членом. Было бы очень неплохо. Хорошо. Правильно. Грамотно. Изумительно. Отлично. Отабек утыкается лбом в ледяную плитку и скулит от досады. Чёртов Юра. У Отабека всё ещё кошмарно кипит мозг от вчерашнего, потому что всё, что он видит, стоит лишь на мгновение закрыть глаза — горящие, зелёно-голубые глаза, россыпь песочных волос (мягкие), худую шею, угловатые белые плечи, тонкие руки с сизыми венами по ним… Он открывает глаза и смотрит себе под ноги. От горячего пара поднимается дымка на глаза, периферия плывёт и тонет в бледном мареве. Всё смешивается в одну картинку, а в голове — Юра. Юра. Юра. Мимолетные взгляды, случайные касания, чистая ненависть, сконцентрированная в одном существе. В глазах темнеет, и Отабек резко распрямляется, хватается рукой за кафельную стену, стоит и глубоко дышит. Сердце стучит назло громко, отдается гулом по всему телу, вызывая дрожь в пальцах. Через несколько секунд всё нормализуется, и Отабек резким движением руки вырубает кран. Вода стекает в сток, а он ещё несколько минут стоит, часто дыша, и смотрит себе под ноги. Холодит. Он выходит из душа, накидывает футболку и быстро натягивает брюки, пробегается полотенцем по пушистому андеркату волос (отрастает уже, надо бы обрезать) и вылетает из ванной. Волосы мокрые — похуй, по дороге высохнет. Отабек дышит почему-то слишком загнанно, а в горле стоит противный ком. И в коридоре врезается прямо в Юру. Юра отстраняется, потирая ушибленное плечо, и смотрит зло, изучающе. Отабек прячет глаза, бормочет извинения, уже хочет пройти дальше по коридору, как вспоминает — ключи. — Ю… — Юра оборачивается на него ещё до того, как он успевает открыть рот. — Я могу взять твои ключи? — Нет. Мне нужно будет домой раньше вернуться. — Отрезает Юра, будто заучивал эту фразу ещё со вчера. «Нужно будет» — странная формулировка. Отабек катает её в голове, как баскетбольный мяч, который в итоге попадает в его корзину сомнений. Что значит «нужно»? Отабек задумчиво смотрит сам в себя. — Напиши, когда будешь дома, — безэмоционально кидает он и выходит из квартиры первым. Юра стоит на том же месте. Чёлка спадает на лицо, меж бровей пролегла тень. Он хочет ещё что-то сказать, но передумывает, закрывает рот и уходит в кухню. Мэд уже вовсю трётся возле пачки с кормом и отвлекает его своим мурчанием от всего, что в голове. Отабек на лету перескакивает через лужи и в груди, кажется, светит ветер, проходит сквозь. На улице осень, а он чувствует её так, будто всё же это — весна. Всё же Юра что-то скрывает. Всё же. Стоит узнать. Юра же с совершенно безразличным лицом наклоняется, чтобы погладить Мэд, вьющуюся в ногах, а затем отстранить её с таким же безэмоциональным видом. Отабек — последний человек, которому Юра бы доверился настолько, что рассказал бы, почему сегодня ему точно нужно будет вернуться домой пораньше. И именно поэтому Юра сжимает в кулаке врезавшиеся в кожу ключи, накидывает ветровку и выходит из квартиры. Долго думает, прежде чем вставить ключ в замочную скважину, нарочито медленно проворачивает его, даже с каким-то остервенением, будто ключ лично ему какое-то плохое зло сделал. Но ключ ничего не сделал, а Юра уже методично огибает лужи, которые, кажется, проели в асфальте дыры. Школа встречает его неизменным гулом сотни голосов, вечной какофонией. Юра неуверенно смотрит под ноги, не желая случайно наткнуться взглядом на кого-то из своих ебланов-одноклассников. Заходя в класс, он идёт к самому последнему месту, подальше, потише, незаметнее. Сейчас не хочется ни вникать в материал, ни вообще быть здесь. А лучше и то было бы совсем не приходить сегодня. Остаться дома. Просидеть весь день в комнате. Отдать ключи Отабеку. Пусть учится вставлять. Открывать. Входить. Юра больно кусает себя за губу. Перед глазами картинки дурацким калейдоскопом из того телефона. Чёрный взгляд Отабека. Рука Отабека. Ладонь. Пальцы. В его волосах. Отабек дышал прямо в спину, вплотную, как будто они детальки «LEGO» — стыковка на сто. Юра так и не понял, почему не вырвался сразу, не оттолкнул, почему, почему, почему. Юра даже не взял себе обед. Завтрак был слишком хорошим. На парту падает тяжёлая рука. Юра отдалённо, как сквозь воду, слышит её удар, а потом возвращается в реальный мир, выпадая в него резко и как-то разом, но не полностью. Часть — ещё там, думает и представляет, выкручивая воображение на полную, пока выпавшая часть осознает, что уроки пролетели как-то чересчур быстро... А рука всё ещё падает, и Юра смотрит на неё несколько неосторожно и с глупой улыбкой. — Юре-е-ец! — Егор тянет его имя нарочно приторно, гнусаво, Юра следит, как Егоровы руки вцепляются в его парту и белеют от напряжения. У Егора на лице издевательская усмешка — некрасиво растянутые тонкие губы, больше похожие на ломтики сосиски, чем на губы. Юра кривится. — Юрец, Юрец, Юрец! Ну что, ха, герой всей скотины, кого, значит-с спас сегодня? Мамку свою, эва? Юру трепещет от злости с самого старта, он подтягивается со своего стула, пока в венах закипает кровь. Юра бы и рад не реагировать на такие выпадки, он понимает, что становится лишь ещё большим объектом внимания для таких ебантяев, но он не может не реагировать. Слишком болезненна для него тема родителей. И пусть он почти их не помнит, он не может игнорировать, оставаться равнодушным к таким словам. Юра со страшным, злым лицом оказывается нос к носу с Егором. Егор всё так же мерзко тянет лыбу, внимательно следя за Юриной реакцией. — Плисецкий! Кащенко! А ну марш из класса! — Валентина Адольфовна внезапно вырастает у них за спинами, и Юра теряется, мгновенно сбавляя обороты. Он твёрдо вжимается подошвой в пол, берёт свой рюкзак (игнорируя пиликающий звук смски в заднем кармане), а затем сбивчивым шагом проходит между партами вон из класса, задевая Егора плечом безнаказанно (пока что) грубо. Егор выходит за ним следом, одаривая учительницу своей «улыбкой на миллион», вцепляется в Юрино плечо мёртвой хваткой, и Юра моментально понимает, что всё. Нарвался. Стоит девочка в душе, берёт в руки бритву, смотрит вниз и говорит: «Пизда тебе». Да, Юрочка. Пизда тебе. — Ну ты, собственно, Юр, чо тебе терять? Ну скажи мне. Юр. Ю-ю-юр. Кого спас-то, а? Чо с ебалом, мать жива? — сам пошутил — сам посмеялся. Шутка-самосмейка, ей-богу, нахуй. Егор громко и противно, скрежеща смеётся, вдавливая пальцы в тонкую Юрину футболку. Юра намеренно игнорирует Егора, ускоряется. Почти что влетает в раздевалку, хватает едва ли ветровку, но тут же оказывается прижатым к стенке. Егор злобно нависает над ним, скалится. Тварь. Юра втягивается сам в себя, уже ожидая удара в лицо или под дых, но удара не следует. — Егор? Эт ты там? — голос раздается довольно близко. Шанс? — Я. Сученьке показываю, где её место, — Егор сжимает руку на Юриной шее. — Плисецкому что ли? — Ядвига. О, этот голос Юра узнает из тысячи! Противный, мерзкий, писклявый. В раздевалку на автопилоте заруливают Данила и Ядвига, образуя из себя уже (!) где-то накидавшийся пьяный комкообразный предмет, переплетенный руками и ногами. Ядвига лежит на Данином плече и дует крашенные яркой помадой губы. Юра решает рискнуть и проваливается вниз, вырываясь из рук Егора. Сшибая лавку, он вываливается из раздевалки, ободрав плечо острым деревянным углом, и бежит вниз по лестнице, перескакивая по две-три ступени за раз. Сердце бьётся; он слышит, как ему в спину орут матом. Юра бежит домой, расставляя ноги широко, перепрыгивая через лужи, пробоины в асфальте. Юра летит домой, рассекая воздух. Юра понимает, что в этот раз нет смысла выбирать один из трёх путей, ведь за ним уже на хвосте и это всё не имеет значения. — Думаешь, сможешь от нас свалить в этот раз? — Сзади слышатся голоса Егора и Димы, смешки Данилы. Юра сжимает ключи внутри кармана своей ветровки, цепляясь за них, как за рычаг, чтобы не терять воли, не останавливаться, не тормозить. Железо впивается в руку, кажется даже входит под кожу, Юра ничего не чувствует, даже ног. Асфальт больно бьёт по пяткам, ветер обжигает лицо, глаза. Юра подбегает к дому, оторвавшись на пару метров, забегает за угол. Там дерево прямо возле парадной.. А ещё там Отабек. Стоит, смотрит вопросительно. — Юр? — Чш, — просит Юра и хватает его за руку. Тянет на себя, прямо как он его утром тянул. Заводит за угол, зажимает ладонью горячий рот, прижимается спиной к стене, к Отабеку — животом. — Чт-... — Отабек пытается возразить. Юра сильнее сжимает руку у него на лице, заставляя замолчать. Он дышит ему сзади прямо в шею. Отабек уже не кажется особо высоким, сильным, пугающим. Юра слышит пульсацию своей крови, утыкается Отабеку куда-то между шеей и плечом, чтобы не дышать. Но там пахнет шоколадом, сладко странно. Приятно. Юра отвлекается. — Блять. По-любому он где-то здесь живёт. Я же говорил, — Дима влетает во двор буквально через несколько секунд. — Нахуй тогда бегать за ним? Можно ж встретить с утреца или вечером, — Егор приподнимает бровь с омерзительно ухмылкой. — Чтобы знала, где ей место, — Дима усмехается и пинает камень. — Да, я бы ещё погонял эту тварь, — Саня достаёт сиги и начинает курить. Юра понимает, что они ещё не скоро собираются сваливать оттуда, поэтому хватку не ослабляет, держит Отабека по-прежнему так, будто от этого зависит вся его жизнь. Продолжает сопеть ему в шею. Отабек спокойно стоит и, кажется, не дышит. Юра почти успокаивается. Тепло Отабекова тела ласкает щёки и Юра не в силах открыть глаза, оторваться. Он не хочет думать о том, что сейчас происходит. Он просто хочет стоять там и никуда не уходить. В последние недели Отабек был единственным, кто пугал его сильнее этих уёбоков. А сейчас Отабек единственный, кого он боится отпустить, потому что впервые чувствует себя в безопасности даже на расстоянии в пару шагов от реальной угрозы. Блядомрази пиздят о чём-то ещё несколько минут. Юра уже не вслушивается в то, что они говорят. Он тонет в этом шоколадом запахе, в этом тепле, в безопасности, жмётся сильнее. Впервые в жизни ему хочется прижаться к кому-то сильнее, чем когда-то в детстве к дедушке. Когда еблари уходят, выкурив полпачки на троих, Юра отпускает Отабека только спустя минуту. Сначала набирает воздух глубоко в грудь, а потом шумно выдыхает и наконец убирает руку от лица Отабека. Отабек облизывает губы, на них ясно ощущается кровь. Юрина кровь. Отабек понимает всё почти сразу. Он предполагал, что Юра что-то скрывает, и эти его синяки были не просто так, Отабек же знал. Отабек поворачивается к нему и смотрит в глаза. Юра зажмуривается, видимо, ожидая удара или ещё чего. Отабек не понимает. — Ключ давай, домой пойдём, — говорит он почти шёпотом. Юра поднимает на него свои красные глаза. Отабек не хочет в них смотреть. Всё, что он видит в них, это боль. И он хочет это забыть. Юра ожидает вопросов, когда они заходят в лифт. Юра ожидает намёков, когда они молча едут наверх. Юра ждёт разговора, когда они заходят в квартиру. Юра ждёт чего угодно. Юра получает лишь тишину. Её нарушает Мэд, которая подбегает сразу же, как парни входят внутрь. Она трётся возле ног, ласково урчит. Такая хорошая. Юра отбрасывает все мысли и идёт мыть руки, чтобы скорее погладить её и накормить. Он смывает кровь с руки. Разглядывает рану. Мерзкая. Сине-красная полоса поперёк ладони. Когда тебя ранят другие — пиздец. Когда ты сам делаешь себе больно — финиш. Отабек уходит в комнату. В их комнату. А потом на кухню. Видимо, с утра уже успел проголодаться. Он достаёт что-то из холодильника и, кажется, , собирается что-то готовить. «День готовки?» — думает Юра про себя и, разобравшись с Мэдди, идёт переодеться. Когда он возвращается с заклеенной пластырем ладонью, в домашних клетчатых штанах и лёгкой футболке, на столе снова, как и утром, стоят две тарелки. Рис с овощами. — Будешь? — спустя два часа это первое, что говорит Отабек. Юра не отвечает, кивает головой, садится за стол. И хочет даже спокойно поесть, но чувствует, как внутри что-то противно закипает. Типа Отабек строит из себя такого понимающего старшего брата или чо? Прижиматься к старшим братьям от страха — норма? Наверняка. Только Юра не знает. У него никогда не было брата. Они доедают в молчании. Отабек встаёт первым, чтобы поставить тарелку в раковину и убрать за собой. Юра — следом, подходит вплотную, прям как там, на улице. — Чо даже нихуя не спросишь? Отабек молчит почти минуту, вытирает руку о полотенце. — А тут, — Отабек нагло оттягивает ворот его футболки вниз, и несчастная ткань предательски поддаётся этой силе, раскрывая Юрину грудь, шею, ключицы. Юра замирает, как парализованный. Отабек тянет его футболку всё ниже и ниже. Кажется сейчас порвётся. А синяки уже вовсю видно на белой коже, — и так всё понятно, — Отабек проводит пальцем по его груди, задевая больные места. Юра чувствует, как жар пронизывает всё тело. Он краснеет и хочет провалиться под землю, но не может даже пошевелиться. — Н-не трожь, блядь! — Вырывается внезапно, слишком громко для слишком тихой кухни. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ. Юра срывается на истеричный крик, вцепляясь ногтями в чужое предплечье, а затем весь с головы до ног дёргается, будто его ударяют разрядом. Отабек молчит и, кажется, не удивляется совсем. Стена. Высокая, непробиваемая. Глаза — сталь. Пустые, чёрные, тянущие туда, внутрь — ты руку протяни, ты там и останься. По таким глазам не прочтёшь, что в голове там у человека, какие у него тараканы. Такие люди сами у себя на уме, пугающе молчаливые, запершиеся изнутри, невидные до жути. Настоящие черти, да, те самые, тихо-омутные. Юра столбенеет, перехватив его взгляд. У него в горле спирает моментально — он отпихивает руку Отабека, срывая светлые, почти белые пальцы со смуглой кожи, и, больно ударяясь об угол, позорно сбегает в комнату. Он чувствует, закрывая хлопком дверь, как спину прожигают чёрные, неживые глаза. «ЗНАЕТ» — вертится в голове у Юры одно-единственное слово, но оно большое, красное, горящее, оно как большая мигалка, надрывно, с хрипом сигналящая о незримой опасности. Но опасность зримая. Сидит там, дышит на кухне. Юра хрипит, кутается в одеяло. Его всего колотит как психбольного, а в месте, где его касались Отабековы руки, горит огонь. Кажется, что кожа там обуглена. Вот же мразь чужеземная. Юра поднимает к лицу правую ладонь. Она тоже всё ещё жжётся, он всё ещё чувствует его дыхание на ней, и не знает, хорошо ли ему с этого, нет. Дожили, блядь. Юра чертыхается, трёт руку об одеяло, кладёт ладони себе на плечи, сжав, и тихо сидит, ссутулившийся, закрыв глаза. Отабек — зверь. У Юры под закрытыми веками всё та же картинка: тёмные пальцы тянут вниз чёртову кофту, и Юрина полупрозрачная, молочно-белая кожа безбожно палится. По ней звёздной туманностью расползаются пятна: красные, синие, зелёные, жёлтые. Не должно это было быть так. Не должно было. Но оно было, и Юра впервые не знает, как убежать домой из своего же дома, спрятаться, где его никто не тронет, и чтоб дед, тихим сапом открыв дверь и подобравшись к кровати, потрепал его соломенные космы, взъерошил тяжёлыми грубыми руками, родными, пахнущими мукой, сказал бы ему: «Юра, уже поздно, вставай». И чтоб с кухни тянуло тёплой едой... Юра шумно тянет носом, задерживает дыхание — сердце бьётся, как долбанутое: устроило ему марш-бросок по пути кухня-комната (поезд отправляется со станции “Кухня” и следует до станции “Кухня”), и теперь всё не может успокоиться. В дверь тихо стучат. Юра сглатывает слюну, боязливо оглядываясь в сторону коридора. Затем по квартире раздается звонок — Дана и дед уже дома. И стук не повторяется, зато прихожая наполняется громкими веселыми голосами. А Юру колотит так, что зуб на зуб не попадает. Отабек ведёт себя как обычно, встречает мать и отчима в прихожей. Отчим. Семейное слово. Семья… Не та тема, которую Юра с радостью бросится обсуждать, но для Отабека это всегда было что-то светлое, теплом отзывающееся в сердце. У него не было большой семьи, как у многих казахских детей, сверстников, одноклассников, соседей. Был только он, мама и воспоминания об отце. Не то чтобы ему чего-то не хватало, но внутри всегда было что-то, тянущее его к другим людям. Хорошие люди всегда вызывали в нём чувства родства, привязанности, которые сопровождали других детей почти всю жизнь, ведь у них были сёстры, братья, дяди и тёти, бабушки, дедушки и даже прабабушки. Николай Иванович — хороший человек. Считать его своим вторым отцом, наверное, было бы честью, но Отабеку ещё трудно. Отчим — хорошее слово. Хорошее слово для хорошего человека. Отца он не заменит, но быть семьёй вообще-то можно даже без слов. Отабек протягивает руку для приветственного рукопожатия, но Николай Иванович лишь тепло и хрипло смеётся, притягивая мальчишку к себе, обнимая, как родного; треплет по волосам. Мама почти всегда делает так — ничего необычного. Но это необычно. Отабек ощущает доверие и делает шаг вперёд. Они дружно проходят из прихожей в кухню. Мама всегда была весёлой и доброй женщиной, но такой счастливой Отабек видел её не часто. С их переезда в этот дом всё изменилось. Отабек не хочет анализировать это прямо сейчас, от мыслей его отвлекает радостный голос мамы. — Завтра заберём форму! — Восклицает она, включая чайник и выставляя на стол конфеты с печеньем. — Вот что значит ответственная компания — для каждого спецодежда, индивидуальный пошив. Сразу понимаешь, работа на людей! — Хочешь сказать, в столовой ты работать больше не будешь? — Отабек почему-то смеётся, не узнавая сам себя. Мамина радость раззадоривает. — Не будем пока загадывать, сынок, ещё поглядим, посмотрим, — Дана накрывает заварной чайник полотенцем. — А Юрочка где? У вас прячется?— Николай Иванович, присаживается на стул, оглядываясь по сторонам. «У вас» — это теперь их с Юрой комната так называется, вернее, Юрина комната. Чёрт его знает. — Да, в наушниках он, не услышал, что вы пришли. Схожу за ним. — Отабек разворачивается, чтобы выйти, но голос отчима прерывает на полпути. — Ты погоди, сынок, не торопись, — говорит Николай Иванович и похлопывает по столу, — с Юрочкой тяжело, я понимаю, возраст у него такой. Отабек возвращается к столу, садится напротив. — Не тебя мне об этом просить, — слишком тяжело для окружающей обстановки вздыхает Николай Иванович. Но Дана ласково бьёт его по руке, мол, всё так и должно быть, всё логично. — Ты пригляди за ним, сынок. Никого у него нет, кроме меня, кроме вас с Даной. У него ещё ветер в голове. Отабек уверенно кивает. Думает, — конечно, я пригляжу, о чём вы. Говорит: хорошо. Николай Иванович тянется в боковой карман своих штанов и достаёт пару тысяч рублей, протягивает Отабеку. Отабек хмурится, замирает. — Мы завтра с Даной за формой её поедем, а ты Юрочку встреть со школы, сходите с ним в магазин в его, всё, что хочет , пусть купит. Он знает, чего ему там нужно. А ты просто рядом будь, деньги ему не отдавай, а то я его знаю — он всё сам. А одному ему лучше не быть. Кажется, он чего-то не договаривает, но Отабек не спрашивает, накрывает чужие сухие руки, сжимая в знак понимания. Всё так очевидно, всё на поверхности. Он забирает деньги и идёт за Юрой. Была не была. Юра чешет Мэд белое шерстяное пузо, и та растягивается на полу, как шпала, довольно урча. Она переворачивается с одного бока на другой, тянет лапы кверху. Юра улыбается, а потом замечает, как кошка поднимает уши и напрягается. Он оборачивается к двери: та уже открыта, явив миру Отабека, объятого каймой жёлтого света по тёмной фигуре. Юра натягивает своё самое равнодушное выражение лица, поднимается с пола, отряхнув колени, и пристально смотрит на татаро-монгольское иго. — Что надо? — Юра скрещивает руки на груди (защищается? ни в коем случае). В какой-то статье про психологию жестов, затесавшейся в его ленте новостей, говорилось, что это явный признак того, что человеку некомфортно, что он с чем-то несогласен. Это защитный жест, говорящий: уйди. Юра думает об этом краешком сознания, но медленно расцепляет руки, свесив их по бокам, как макаронины. Он не защищается. Это его территория. Отабек молчит и сверлит его тяжёлым взглядом чёрных нерусских глаз. — Завтра пойдём за продуктами. Ну, твоими. Николай Иванович сказал. Денег дал, вот, — Отабек показывает пару купюр, сжатых в тёмных пальцах. Юра глупо пялится на эти пальцы, а мозг услужливо подкидывает подсмотренные картинки из той-самой-папки. Эти-самые-пальцы на… — Юра? — Что? А. Да, — он прокашливается. — Я сам схожу, — ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. — Без тебя. Юра подходит к Отабеку вплотную и хватает мятую бумагу у него из рук. Тот быстро отводит её вверх и говорит: нет. Вместе. — Схуяли? — Юра кривит губы и смотрит на него исподлобья. — Николай Иванович сказал вместе. — А ты теперь всё будешь делать, что он сказал? — Нет, но он дал их мне, а не тебе. Так что. Юра чувствует, как внутри всё закипает, но это не похоже на то чувство, которое преследует его в школе на уроках. Это не страх. Он не защищается, потому что Отабека он не боится. Он боится… Себя? Определённо. И это дурацкое тепло внутри, это ведь не адреналиновый жар, это даже не стыд, это, мать его, возбуждение, которое Отабек, кажется, улавливает, как радиоприёмник за долю секунды.