Троян в системе

Юра, блять, ахуевает с того, как быстро идёт время. Первый месяц осени подходит к концу. А кажется, ещё в середине сентября Дана и Отабек только к ним переехали. Но вот уже октябрь вступает в права, сопровождая своё прибытие неаномально сильными дождями и многоаномальным привыканием Юры к новой семейной жизни. Юре даже непривычно от мысли, что каждое утро приятнее предыдущего. Отражение в зеркале больше не кажется таким грустным, и глаза становятся менее красными. И почти нечего скрывать от деда. Кроме синяков. Синяки появляются почти на тех же местах, и Юра даже думает, что можно рассчитать амплитуду у графика зависимости от времени и скорости их появления. Благо, Отабек их не замечает. Ну, или хорошо притворяется, что не замечает. А Юра рад, что он не говорит. Лишнего. И не лишнего — тоже. Может, он меня избегает, думает Юра, пристально вглядываясь в черты лица сонного Отабека, тщательно жующего свой завтрак. Юра ему дерьма есть не даёт. Держит его в узде. Ну, или как там надо говорить, когда твой старший брат — казах. Технически брат. Технически старший. А Отабек молчит. Ест и молчит. И Юра продолжает щурить глаза на солнце, решившее почтить их своим присутствием. На солнце, которым залита кухня. Смотреть на него казахским законом не запрещено, значит, можно. А где-то в груди чешется вопрос: «А тебе нормально вообще?». Но Юра не может его задать. Нормально — не нормально, пошёл нахуй, в моём доме царит мой порядок. Юра не ассоциирует это с насилием. Нельзя быть терпимым к жестокости. И Юра не терпит. И не собирается терпеть. Хотя не ровен час, если Отабек каждый день где-нибудь за домом закидывается невеганской шавой в одно ебло. Этого он ему не простит. Посмотрит в глаза долгим, испытующим взглядом, от которого стыдно становится даже кошке, и никогда не простит. И разговаривать с ним больше не будет. Никогда. — Вкусно, — довольно мычит Отабек, дожёвывая гороховую колбасу в кляре с паприкой, базиликом и какими-то специями. Запивает это всё охуительно вкусным кофе с кокосовым молоком. Ну, охуительным он кажется Юре. Отабек сам его варил. Юра смотрит на него широко раскрытыми глазами, мол, реально, тебе вкусно, ты меня не ненавидишь, не хочешь трупов поесть, когда из дома выходишь. Но на деле он только смущается. Думает — бляха: — Если пиздишь, лучше молчи. — Не пизжу, Юр. — Вот и не пизди. — Не буду. — Вот и хорошо, что не пиздишь. А если будешь, то не пизди. — Серьёзно говорит Юра, глядя строго из-под густых светлых бровей. Думает: пиздеть — плохо, особенно мне. Отабек даже не улыбается. Вот вообще ни капельки. Даже уголок рта не дёргается. Бесстыжий. Только прячется за кофейной чашкой, допивая. Юра давно закончил завтракать, но продолжает сидеть за столом, усердно изображая бурную деятельность: то сомнёт салфетку, то расправит, поставит чашку ручкой от себя, переставит ручкой к себе, поправит тарелку, как будто случайно смахнет на пол вилку и полезет под стол её доставать. Выходной — это хорошо. Не надо никуда подрываться и бежать сломя голову, сидишь себе утром на кухне, делаешь вид, что неторопливо наслаждаешься жизнью, и что в голове у тебя вовсе не апокалипсис из мыслей. Можно залипать на Отабека и задаваться вопросом: что с ним не так? А потом понимать, что если здесь что-то и не так, то только с тобой. Правда ведь? К Дане Юра уже успел привыкнуть. Каждый вечер, когда они с дедом возвращаются с работы, Юра бежит здороваться и какие-нибудь хоть сумки взять, а то как-то некрасиво выходит. Дана полностью и безоговорочно заменяет ему маму: спрашивает, как день прошёл, не кричит, по голове гладит, всегда предлагает помочь. Да и Мэд к ней тоже привыкла, не шарахается и не шипит. Трётся о ноги, урчит, как трактор, прижимается пушистым боком. С приходом человеки*, которая своей аурой навевает какой-то покой и защиту, дома стало уютнее, сюда теперь хочется возвращаться. Одно только немного смущает. Дана, вроде как, спит с его дедом. Впрочем, это же взрослые: для них это норма. Иногда люди, которые любят друг друга, спят вместе. Так ведь? Юра особо не вдаётся в этот сложный и странный с виду жизненный закон, который большинство воспринимает как естественную часть бытия. . Наверное, любому ребёнку сложно понять, что родители трахаются, как и многие другие взрослые. А как осознаешь это, то вся напускная идеальность семьи рушится в детском сознании. Хотя правильно Отабек тогда сказал — не мы же с ними спим. Юра щипает себя за нос. С этой мыслью он уже более-менее свыкся. Чего возникать-то на пустом месте? Ну трахаются и трахаются, не его это дело. А в чужие дела Юра не любит нос совать. К слову о Дане и дедушке: они как раз собирались куда-то ехать. Как Юра понял, Дана хочет устроиться на вторую работу, в ресторан, знакомые подруги посоветовали, да и зарплата там выше, и работать, наверное, будет приятнее, чем в какой-то столовке. Если возьмут. Деда, конечно же, это дело поддержал. Взялся отвезти. Он же джентльмен, йобана, думает Юра, усмехаясь на то, как Николай Иванович помогает Дане надеть пальто, потому что вроде и нормальная ситуация, а вроде фу, ну вы и потрахайтесь ещё тут. Юра морщится. Кстати, а у Даны ведь тоже отчество есть. Должно быть. — Как твоего деда зовут? — Спрашивает Юра, щуря глаза на Отабека, как на допросе. — Йосеф. А что? — Оу. Значит она Йосефна? Йосефовна? — Юра удивленно приоткрывает рот. — Кто? Мама что ли? — Отабек странно усмехается, делая последний глоток из чашки. — Мальчики, мы уехали. Не забудьте прибраться. И, медвежонок, не забудь про кровать! — Раздаётся приятный голос из прихожей. — Я помню, ма, — Отабек картинно закатывает глаза. Юра повторяет его странный смешок, зеркально растягивая губы в усмешке. — Пока! — Кричит Юра, не поворачивая, в отличие от Отабека, головы в сторону выхода, и не отрывая взгляда от «брата». Блять, да что за хуёбство, думает он про себя, с хуя ли я смотрю вообще, и опускает взгляд в пустую тарелку. В голове мелькает мысль о том, что нужно вот прямо сейчас встать и помыть посуду. — Мы это особо не обсуждаем, — вздыхает Отабек, а Юра снова поднимает глаза и неосознанно следит за каждым его движением, — мамины родители были против их брака с отцом, поэтому отвернулись от неё. Даже когда он умер, ничем не помогли. Мама решила, что они не имеют больше права считаться родственниками, родителями там или бабушкой с дедушкой. Поэтому я никогда их не знал. Никогда не видел даже. Они меня, наверное, тоже. — Во… Значит, она без отчества что ли? — Юра задумчиво хмурится. — Да. Без отчества. — А ты? — Юра не успевает подумать, зачем ему вообще эта информация, но вопрос сам срывается с языка. — А я, — Отабек почему-то улыбается, — Саматович. — Са-ма-то-вич? — Зачем-то по слогам и удивлённо повторяет Юра. — Ну да. А ты? — Ну, у меня, конечно, всё проще. Алексеевич я. Алёша дурачок, знаешь, есть такие, — Юра хмыкает, потирая между пальцев хвостик от чайного пакетика. — Это потому что бросил? — Это потому что умер. — Извини, я не знал, — в голосе Отабека появляются виноватые нотки, и Юре от чего-то становится смешно. — Да, не. Он сам виноват. Нехуй было пить. Алкаш ебучий. Нет, он, конечно, не алкаш был на самом деле. По крайней мере, так деда говорит. Но всё равно долбаёб. Мама из-за него в кому впала. Но всё равно умерла. Ненавижу алкашей. И вообще алкоголь. И он не по вегану. Точнее, не весь. Точнее, достаточно большая часть того, что в России. В общем, нахуй. Хватит на сегодня душевных историй, — Юра тараторит, не давая и слова лишнего вставить, а потом резко поднимается из-за стола, чуть не опрокинув табурет, на котором сидел, и принимается судорожно убирать за собой. Все действия кажутся жалкой попыткой скрыть от Отабека правду, скрыть себя за маской показной грубости и резкости. Отабек понимающе молчит. Или опять же делает вид, что понимает, а на самом деле просто молчит. Да и говорить тут особо нечего. — Чо за кровать, кстати? — Юра резко переводит тему. — Обычная кровать. Скоро привезут. А то на раскладушке, знаешь, как ты говоришь, хуёво. Юра немного ахуевает, но лишь смеётся: — А ты и материться умеешь, — он поворачивается к Отабеку и смотрит прямо ему в глаза, — а если я маме расскажу? Отабек вдруг встаёт из-за стола и надвигается прямо на Юру. Сжимает кулаки, хмурит густые брови и смотрит чересчур внимательно. — Ебать, смешная же шутка, Отабек, ты чего, думает Юра, когда видит, как иго начинает наступать, потому что его это всё, очевидно, никак не забавляет. Юра застывает, как парализованный, от страха хочется глаза закрыть. Сейчас ударит и всё, думает Юра, скажет, что несчастный случай, поскользнулся на мокром кухонном полу. Прости, мама, простите дед, я не успел его поймать. Или что там старшие братья должны говорить, когда мозги младших размазаны по кафелю. — А ты попробуй, — выдыхает Отабек почти над самым его ухом и просто ставит тарелку в раковину. Да ты ахуел так пугать?! — Немой вопрос во взгляде Юры. Но Отабек смотрит как будто сквозь него, будто специально застывает в этой позе. Сердце где-то в ушах стучит жутко громко. Чужое дыхание чувствуется запредельно близко. Оно шевелит волосы, касается кожи. Юра пахнет фруктами, очень приятно. Как летний сад или чай, который пьют зимой, чтобы согреться и расслабиться. Отабеку нравятся такие ассоциации, и он не считает их чрезмерно сентиментальными. Стоит признать, что Юра его чем-то цепляет. Только, если честно, он пока ещё не понял, чем. В дверь раздаётся звонок и на телефон Отабека тоже кто-то звонит. Юра дёргается, задевая Отабека бедром. Звуковые волны будто с обеих сторон обволакивают его тело и он толкает брата в грудь. Пора признать — брата. Отабек не двигается с места, даже не шатается, твёрдо стоит на ногах. — У вас точно второй подъезд? — Спрашивает кто-то из телефона. — Точно, — говорит Отабек и тут же меняет выражение лица на обыденное, быстрым шагом выходит из кухни в прихожую. Юра зачем-то идёт за ним. Отабек открывает дверь: — Здрасте, вы Отабек Сашатович? — Говорит мужчина в тёмно-синей куртке, протягивая Отабеку грязную шариковую ручку и офисный планшет с каким-то бумажками. Юра давит смешок за Отабековой спиной: — Да не, это я, — на полном серьёзе говорит Юра и выходит вперёд. Мужчина отбирает ручку у Отабека и суёт её Юре. Юра смотрит в бумагу, вглядывается в чёрно-белую сплющенную картинку, на которой, видимо, изображена та самая кровать, и ставит подпись там, где нарисованы галочки. Отабек подозрительно молчит. — Заносите, мужики, — командует мужчина в куртке и в квартиру входят ещё трое, похожих на него. — Куда дальше? — Спрашивает тот, что якобы главный. — Юра, принеси тряпку из ванной, — говорит Юра, — люди хоть ноги вытрут. Грузчики понимают намёк и останавливаются в ожидании тряпки. Отабек неторопливо идёт в ванную и возвращается с мокрым полотенцем для ног. Стелет его посередине прихожей. Ты долбаёб? — мысленно спрашивает его Юра. — Не было там тряпки, — шепчет Отабек ему на ухо, когда поднимается от пола. — Долго её собирать? — Спрашивает Юра, пока грузчики вытирают ноги об его любимое полотенце для ног. — Минут тридцать, а вообще, как пойдёт. Так куда дальше то? — Вон в ту комнату, — говорит Отабек, опасаясь того, что Юра сейчас просто из подлости попросит собрать кровать прямо в прихожей, чтобы Отабек тут и спал. — Я в душ, — бурчит Юра и уходит. Отабек закрывает дверь, а затем идёт в комнату за рабочими. Юра закрывается в ванной и пару секунд просто смотрит в потолок. Суета. Как-то всё это странно. И предчувствие чего-то не очень хорошего неприятно холодит в груди. Юра смотрит на стены, на углы. Зарядка для глаз, хуле. А потом замечает телефон. На стиральной машине. Оставил, когда полотенце мочил? Экран смартфона ещё не потух и Юра тут же тыкает в него пальцем, чтобы не заблокировался. Телефон Отабека. Он хотел в него залезть ещё с первой встречи. Ёптыж блять, что может быть интереснее. Юра покрывается мурашками, ощущая, как интерес едкой кислотой разъедает плоть под рёбрами. Говорят, плоть слаба. А Юра слишком слаб перед тягой к неизвестному. Сначала он просто листает рабочий экран, потом находит значок «VK» и тут же открывает. Смотрит профиль: Отабек Алтын, 1999 года рождения, 19 лет, месяц и число не указано. Статус пустой. 299 в подписках и 16 друзей. Весьма избирательно, думает Юра. Из активных переписок только какие-то три, точнее, всего три. Двое друзей и беседа группы из универа. Ничего интересного. Какой-то бред, думает Юра. Может, эта страница для публики. Страница, где ничего нет. Должна же быть хоть какая-то социальная интернет-жизнь у людей в таком возрасте. Хотя бы группы какие-то, обсуждения. Нихуя. Одни подписки на научные паблики, даже стена пустая. Юра зачем-то несколько раз обновляет профиль своими дрожащими от пробившего мозг адреналина пальцами, но ничего не меняется: там по-прежнему пусто. Юра, думает, что только галерея лучше кого-угодно может рассказать о человеке, который год назад приехал в Питер. По-любому, должны быть фотографии, много фотографий. Так у всех, кто приезжает в Питер. В этом Отабек точно нисколько не особенный, Юра уверен. Юра тыкает пальцем в значок галереи и теряется в папках. Словно доска достижений иго с фотографиями убитых от его рук. У Юры темнеет в глазах буквально на мгновение. Оказывается, всё даже аккуратно рассортировано: у каждой папки название. «Красота», «Здания», «Лабы», «Техника», «Лекции», «Семья»… Юра останавливается на семье. Иронично. Но ему интересно. Он быстро проматывает фотографии: вокзал, дороги, Дана стоит напротив какого-то здания и улыбается с шариками в руке, руки Отабека держат шампура над костром где-то возле озера, Дана убирает цветы на чьей-то могиле, Отабек в бассейне, Дана приготовила какой-то пирог. Не интересно, совсем не интересно. Юра мотает обратно, едва хочет нажать на указатель выхода, и видит свою фотографию. Чётко, в самом начале. Он сразу и не заметил. Это он, невозможно ошибиться. Светлые волосы, худые ноги и руки, которые тянутся к Мэд. Вот и раскрылись грязные нерусские делишки, думает Юра, мешая злость, непонимание и мысли о новом шпионском плане, необходимым для того, чтобы вывести новоиспечённого братца на чистую воду. Но его сбивает мысль о том, что тут может быть что-то ещё, просто нужно внимательнее посмотреть. Он выходит из папки и продолжает листать. «Оборудование», «Запчасти», «Схемы», «Конспекты», «Улицы», «Дерьмо», «Проги», «Байки», «Концерты». Юра листает папки туда-сюда, и в глаза, конечно же, первым делом бросается дерьмо. С размаху — раз, и приплыли. В папке «Дерьмо» — действительно дерьмо. В переносном смысле, конечно, но у Юры немного-немало шок. Масштабный такой, с челюстью до пола и глазами по пять рублей. Первое фото в папке. Второе. Юра медленно, задерживаясь на каждом, листает их вправо. И думает, что ну дальше уже некуда. Потому что это такой пиздец, что пульс мгновенно подскакивает за двести, и хочется закрыть всё это, стереть себе память и высечь где-нибудь напоминалку: в телефон Отабека не лезть, в папку «Дерьмо» не заходить. Юра шумно сглатывает и пугается этого звука в давящей вокруг тишине. Он доходит до последней фотки, смахивает её пальцем вправо — и не получается. Юра пристально вглядывается в очертания темнокожего члена, который вряд ли даже в ладонь бы его поместился, и не сразу замечает того, кто этот член старательно пытается поглотить. Всю жизнь поглощение у Юры ассоциируется с чёрными дырами, но никак не с членами. А с этого момента явно что-то меняется. И идёт не так. С дисплея телефона на Юру смотрят, кажется, блядски бездонные чужие глаза. Они похожи на лёд — Юра чувствует, как начинает больно стучать в висках. Руки вновь пробивает дрожью. Он аккуратно опускает телефон на стиралку, громко вдыхает и выдыхает. Закрывает глаза — открывает. Юра краснеет сразу же, как только понимает, перелистывая на следующую фотографию, что это член — Отабека. А этот мужик — скорее всего, его партнёр. Отабек держит его за горло, душит своими большими ручищами, но это не выглядит, как насилие. Всё кажется согласованным. Экран светится противным голубоватым светом. Фото никуда не пропадает, не испаряется. У мужчины (у Юры язык не поворачивается назвать его парнем, бля-а-адь) на глаза спадает платиновая челка — противно сверкает с такого ракурса. Он смотрит полувнимательно, рассеянным взглядом. На его шее — беззащитно открытой, почти что белой — расползаются яркие красные отметины. Чужая ладонь придерживает его затылок, касаясь большим пальцем уголка бледно-розовых губ. Юра смотрит и не может насмотреться, потому что это — это самый настоящий пиздец. Мужик красив, как ад. Рука Отабека (он даже не сомневается, что это рука Отабека) — пиздецки хорошо сочетается с белоснежной кожей. Юра отклоняет голову назад, не переставая пялиться, и касается собственной шеи там же, где рука Отабека бесстыдно проводила пальцами по четкой линии челюсти. А потом хватает резко телефон обеими руками, отшатывается, как от огня — листает влево, назад. Перед глазами мерцают картинки. Отабек, этот мужик, мужик, отсасывающий у Отабека, Отабек, душащий мужика. Юре кажется, что картинки с порно сайта вряд ли можно было бы назвать дерьмом. Только если ты в принципе не против порноиндустрии. Но даже если против, зачем вообще их сохранять. Зачем сохранять такие. Юра листает дальше, он чувствует, как интерес, словно энергетический монстр, застревает у него где-то в теле и лезет почти через самое горло, заставляя противоречить самому себе. Юра не хочет на это смотреть, не хочет этого знать. Сердце стучит, словно со скоростью лопастей вертолёта на самой большой высоте. Юра питает внутреннего монстра, пролистывая одну фотографию за другой. Он пытается спасти себя самого: не смотреть, отводить глаза, листать как можно быстрее. Но пальцы возвращают его назад, монстр заставляет вглядываться, определять черты, запоминать блядские позы и выражения одного и того же лица. Выражения, которых он никогда не видел у человека, спящего на соседней кровати. Человек, спящий на соседней кровати, теперь не кажется ему чудовищем. Потому что чудовище это у него, Юры, внутри, — этот жуткий интерес ко всему. Юра никогда до конца не понимал, насколько он способен его поработить. И теперь Юре кажется, он не знает, что опаснее: не бояться своего врага, или же сам враг. Отабек ему не враг. Отабек просто неосознанно проникает через Юрин файрвол ему в голову и ломает его систему, разрушает часть его данных, заполняя тем, чем ему угодно, а Юра, как компьютер, не способный к собственным решениям, послушно пускает троян в свою беззащитную ранимую систему и нихуя не может противостоять. Юра не выходит из папки, не стирает историю приложений, но случайно ставит мобильник на блок. И бесшумно, абсолютно спокойно кладёт его на то же самое место, где и взял. Дедушка говорил, что нельзя брать без спроса то, что тебе не принадлежит. Да, деда, думает Юра. Нельзя. Никак нельзя. Издайте закон, Владимир Владимирович, что за дела. Чтоб за лазание по чужим галереям в колонию на восемь лет, чо уж там. Дыхание замедляется. Юра почти не дышит, только глядит на телефон, словно сейчас этот кусок металла будет нападать. Это было плохой идеей с самого начала. Да? Да, блядь?! Если Юру спросят, что он выберет: миллион рублей или возможность стереть какое-то воспоминание, Юра убьёт спрашивающего и выпилится следом. Юра решает, что принять душ теперь точно будет кстати. Горячая вода стекает по Юриными острым плечам, согревая спину и грудь. Он сидит тут уже около получаса, пытаясь всё осознать. Но ничего не видится ему так кристально ясно, как то, что у Отабека явно есть какой-то мужчина. И да, это точно не парень. Это мужчина. С весьма заметным морщинами на лице и уставшим глазами словно после многочасовой тяжёлой работы. Который любит, когда его душат, кончая в рот. Пиздец. Юра невольно думает, как Отабек на него пялится, когда он выходит из ванной в одних трусах. И, кажется, это хуёво, если у Отабека реально есть отношения. Но потом Юра думает о том, как называется папка, и начинает сомневаться. Дерьмом хорошие отношения не назовут. Да даже хорошие воспоминания о хороших отношениях дерьмом не называют. Юра выходит из ванной, когда стекло уже совсем давно запотело и покрылось водяными каплями, а по всей комнате витает пар. Юра снова не вытирает ноги до конца и оставляет за собой мокрые следы по паркету. Отабек в коридоре как раз вытирает пол после сборщиков, которые, очевидно, совсем недавно ушли. Закутавшись в плотное большое полотенце, Юра проходит, как тень, и незаметно проскальзывает в комнату. Юре надо отвлечься. Не нужно оставлять личные вещи, где попало. Или не где попало, а просто оставлять. Не нужно. Нельзя. Даже если срочно бежишь с мокрым полотенцем в коридор, потому что там вообще-то люди ждут, а блокировка сама снимается и телефон падает прямо из рук, а потом в спешке летит в неизвестность. Самое грустное — Юра заставил его вспомнить то, что давно хотелось бы забыть. Отабек смотрит на заблокированный телефон и уже знает, что увидит под блоком. Знает, что там, за паролем. Юра выскочил так тихо и только на мгновение перехватил его взгляд — горящий, мутный, что Отабек сразу понял — залез-таки. Он проводит пальцем по дисплею, вцепляется рукой в корпус. Клацает ногтем по цифрам и, выдохнув, замирает. Виктор. Виктор… Виктор, наверное, — самый сложный этап в его жизни. И он совсем не хочет про него вспоминать. А Юра — тем более Юра — не должен был узнать, что находится в этой треклятой папке. Надо было удалить ещё давно, когда они разбежались. Или не разбежались. Чёрт его знает. Виктор красив. Не по-божески, в нём есть что-то глубинное и тёмное, идущее снизу. В этой фарфоровой коже, ломких запястьях и нежном горле. Страсть. Похоть. Ложь. Предательство. Игра. Отабек закрывает глаза и считает до десяти. Перед закрытыми глазами мгновенно встаёт его лицо, с выточенным подбородком и хмурой линией бровей. Глаза полыхают праведным огнем, выжигают дотла своим льдом и буквально умоляют — давай, сломайся. Передай за проезд в Ад. Отабек старается отогнать лезущие в голову мысли, но Виктор всё ещё там, стоит со скрещенными на груди руками и грустно улыбается, стиснув кафельные зубы. Но взгляд меняется — это не синий лёд. Виктор чем-то похож на Юру. Эта внезапная мысль проскакивает белой вспышкой под закрытыми веками и остаётся прятаться в подкорке. У Виктора злые глаза. У Юры — добрые. И это даже не то понятие о чёрном и белом: границ тут вообще нет. Просто по глазам видно, кто ты, как ты и когда ты. У Юры в зелёной радужке вырезана глухая боль, возможно, тоска и непонимание. Юра кажется рассерженным ребёнком на первый взгляд, но на второй — уставшим стариком. За свои, сколько ему там, лет шестнадцать, он пережил то, что многим посчастливилось не схлопотать и в пятьдесят. А Виктор. Виктор — избалованная блядь. Которая привыкла удовлетворяться чувствами других. Отабек знает. Отабек проверял. Но всё же, несмотря на абсолютно разные характеры, они имеют одну единственную схожую черту — неосознанно открываться совершенно незнакомому человеку. Кто Отабек для Юры? Никто, именно. Но именно Отабеку позволено видеть его таким, каким, наверняка, не видел его дед. И Виктор тоже позволял. В поворотах головы, сложенных пальцах, жестах рук. Он всем своим существом лип к нему и вытряхивал свои проблемы. Отабек их порядочно разгребал, отдавал душу, но взамен не получал ничего. У Юры кожа на тон теплее. Более нежная, более чувствительная. Тонкая, прозрачная, с расчерченным зелёно-голубым на запястьях. Добром это не кончится, думает Отабек, представляя Юру. У него красивое лицо, когда он злится. Глупое замечание, но ему идёт быть злым. Говорят, злые люди в постели нежные. Он залипает на его ноги, кажется, постоянно. Не то чтобы худые, но тонкие. Пытается рассчитать, можно ли обхватить чужую щиколотку своей ладонью. А ещё Юра честен. И волосы, всё-таки, точно должны быть мягче. Слишком много мыслей. Обо всём. О разном. В квартиру внезапно врывается стылый осенний воздух и холодит голые лодыжки. Отабек выходит из папки, стирает историю и блокирует телефон. Виктор — прошлое, которое не нужно ворошить. И Отабек не будет. — Отабек, родной! — Дана обнимает его теплыми руками, и он не может не улыбнуться. Возможно, всё не так уж и плохо складывается. — Ну как? — он уже всё понимает по её лицу. — Взяли! Я теперь заместитель шеф-повара! — Дана задорно смеётся, стягивая с себя шарф. — ЗаместительниЦА. И если шеф-повар женщина, то шеф-поварки, — недовольно бурчит выползший из комнаты Юра на заднем плане. — Как скажешь, милый! — Дана подходит к Юре и треплет его по волосам. Вот это реакция на феминитивы. Юра не замечает, как начинает улыбаться сам себе. Отабек смотрит на то, как мамины пальцы проскальзывают сквозь светлые пряди и тушит в себе и́скру зависти. Ему не суждено узнать, мягкие они или нет. И если честно, кажется, будто это единственное, что действительно его сейчас волнует, всё остальное уже неважно. — Давайте ужинать, а то мы после разъездов ужасно проголодались, — Дана идёт мыть руки, а после натягивает домашний фартук и достаёт из холодильника какую-то мерзость, чтобы разогреть. Юра даже не смотрит, кто это. А ведь только ему казалось, что всё налаживается. — Юра, тебе придётся сегодня доесть вчерашнюю картошку. Ты уж извини, завтра что-нибудь приготовлю. А мы пока лазанью с сырочком. — Дана пытается быть вежливой, отшучиваясь от происходящего, ведь она не понимает, что кладёт в свою тарелку чужое тело, она буквально не видит этого. — Да я и сам могу. Не стоит так загоняться, — Юра ведёт плечами и давит в себе ярость. — Отабек, давай, садись. Небось с утра ничего не ел, — Дана накладывает уже вторую тарелку, но Отабек вовремя её останавливает. — Не надо, мам. Мы с Юрой салат собирались делать, — плетёт находу, пытаясь разрядить обстановку, кивает в сторону брата. Юра непонимающе хмурится в ответ. Что ещё за театральная постанова? — Ну салат это не еда. Вот мясо это еда. Ты здоровый парень, сынок, тебе надо нормально питаться. Отабек понимает, что Юра на грани, а у мамы от радости, кажется, мозги заплыли и она забыла, что было в прошлый раз за этим же самым столом, когда речь зашла про мази от синяков. Синяки. Отабек почему-то именно сейчас очень чётко вспоминает об этом. И резко переводит на Юру взгляд. Он всегда ходит в длинных кофтах. Дома. В тепле. Дурак? Синяки? Он их скрывает? Юра уходит из кухни. Ему тошно от этих разговоров. От Отабека, который пытается играть за обе команды. От себя, который не может выразить свою злость, потому что адресатка спит с его дедушкой, а её сын занимает его время, место в голове и комнату почти целые сутки. Потому что этот негативный поток бесполезной инфы и эти дурацкие «семейные» отношения такая херня. Только нервы впустую. Неужели он действительно проверил в то, что раз они теперь решили играть в семью, то все вдруг станут хорошими людьми. Нет, такого не будет. И сейчас это ощущается особенно ярко. Ему не стоит забываться и давать слабину, вести себя по-доброму с людьми, которые сами не собираются быть добрыми. — Не стоило так говорить. — Отабек вздыхает и залезает в холодильник за овощами, чтобы нарезать салат, который он только что придумал. Николай припарковает машину и возвращается спустя пару минут. В квартире висит тишина. Просто взяла и повесилась. Наглая. Даже Мэд куда-то запропастилась. — Что-то не слышно праздника, — спокойным голосом отмечает Николай Иванович и проходит в кухню. — Разругались что ли? Или меня заждались? — ещё один разрядитель обстановок. Отабек молчит. Он уже закончил с салатом и сейчас разогревает картошку. Две порции. Себе и Юре. А хуле. — Да, я опять ляпнула как всегда, — Дана виновато смотрит на своего мужчину, ожидая поддержки. — Снова с Юрочкой что-то? — Николай щурится, намывая руки. — Не переживай и у меня с ним иногда бывает. — Надеюсь, он не будет обижаться. — Конечно, будет, — смеётся Николай, поглаживая сухими руками Дану по плечу, — не расстраивайся. С подростками всегда так. Особенно с Юрой. Отабек не слушает, что они говорят. Хватает две тарелки и уходит. Юра сидит в наушниках и смотрит в окно. Кажется, он ничего не слушает, потому что оборачивается сразу, как только входит Отабек. — Я сделал ужин. Никакой, гм, мертвичины? — Отабек не знает, что происходит, просто ему кажется, что он поступает правильно. Юра смотрит на него, ожидая подвоха. Недоверие прямо в воздухе. Нахера ему это, думает Юра. Он что-то задумал? Хочет втереться в доверие? В животе слишком громко урчит. И Юра быстро приходит к выводу, что еда из тарелки в Отабековых руках пахнет слишком вкусно и говорит ему забить на это всё. Они садятся за Юрин рабочий стол. Юра на своё законное место, а Отабек — на ещё не убранную раскладушку. Он касается его коленкой. Или наоборот. — Ты что, ты же сильный парень, тебе нужно нАрмАльнА питаЦа, — язвит Юра, толкая Отабека ногой. Он сам не знает, какую реакцию хочет получить. Просто делает, как всегда не подумав. А Отабек резко хватает его за коленку, прекращая движение. Кажется «не подумав» стало заразным. Юра замирает. Какого чёрта ты делаешь, хочет спросить Юра. Хочет спросить Отабек сам себя. Но он всего лишь так же резко одёргивает свою ладонь, не пытаясь делать вид, что этого не было. Было. Но Юра не станет спрашивать об этом. Как и он сам не станет спрашивать Юру о том, кем он считает Отабека после того, как залез в его телефон. После ужина в «приятной» компании Юра надолго зависает за ноутом. Даже не глядя на соседнюю кровать. А Отабек идёт в душ, потом читает что-то, а после просто отдыхает, пялясь в потолок. Мэд греется на тёплом полу посередине комнаты. А тишина так и висит. Или виснет. Как тупая программа на слабом компе. Вся их жизнь сейчас, как слабый комп. Так думает Юра. Возможно, Отабек смог бы его понять. Этот старый металлолом слишком плох для того, чтобы тянуть хоть какую-то программу для поддержки взаимоотношений. Даже ту, что требует минимального разрешения. Юра не замечает, как часы уже показывают 1:54, а он сегодня, кажется, даже пропустил вечерний секс-марафон из соседней комнаты. Хотя, может, его и не было. Так же, как тех фотографий в Отабековом телефоне. И Юра просто всё это придумал. Чтобы развлечься. Это бред. Тщетная попытка бесплатного антивируса скрыть проблему от пользователя системы нерабочим путём. Стоит подумать о том, что действительно реально. Например, о том, что снова пора идти мыться, потому что после долгой работы за ноутом, который нагревается, хочешь не хочешь, начинаешь потеть. Юра встаёт с постели и выходит из комнаты, на этот раз нарочно не захватив полотенце. Отабек, кажется, этого не замечает. Он только едва заметно проводит взглядом Юрину тень. Но Юра видит. Теперь он всё замечает. Юра решает кое-что проверить.