по ту сторону

— Баба в юморе, — Тоня жестикулирует сигаретой, — это проклятье. Тесная кухня съемной московской квартиры Матвиенко. Двушка в сталинке на Войковской, два часа ночи, выходные после съемочной недели. Арсений задирает голову, смотрит на отслаивающуюся штукатурку на четырехметровом потолке. Коньяк дает в голову. Бурые пятна — залили, что ли, — кажутся посланием то ли из прошлого, то ли из Петербурга. А может быть, и из того, и из другого — в сизом дыму мерещится комната в коммуналке в доходном доме на Лиговке. Старый фонд, душ на кухне, призраки в парадной. Арсений, Антонина, Антонина, Арсений. Ростом почти с него самого, щурится, улыбается во весь рот, ладонь жмет очень крепко. «Что, будем работать?». Будем. — Вот для мужика быть смешным, — Шастун затягивается, — это пропуск в трусики. — Ну не скажи, — искренне протестует Серёга. — Это секретный, мать его, ингредиент, и если у какого-то повара не получается его использовать, — она разводит руками, — значит, этот самый повар говно и жарить, знаете ли, не умеет. Арсений закрывает глаза, трет веки ладонью, стряхивает воспоминание. Антонина с тех пор превратилась в Тоню, под руководством стилиста состригла волосы, ощетинилась грузом переездов, съемок, поклонников. — Ну не всем нам даны такие ноги. С такими ногами любой рецепт на ура проходит. Иногда Арсению кажется, что он все еще в той тесной питерской комнате — и никогда оттуда не выберется. — Какие ноги? — Тоня задирает верхнюю губу. Вошла в образ, Арсений чувствует это почти физически, — Какие ноги, — описывает суставчатой ладонью круг вокруг лица, — с таким-то ебальником? — Ой да ладно тебе, как будто кто-то после двухметровых ног вообще в силах на лицо посмотреть. Арсений ловит себя на мысли — знает ли Серёжа, что делает? Когда ты примеряешь маску, чтобы закрыться, самое важное — это поймать ее за нужные ниточки, чтобы удержать на себе. И пока тебе нет тридцати, пока за плечами нет неудавшегося брака, нет дочери, спрятанной в другом городе, нет ощущения неумолимо приближающейся смерти, пока нет всего этого — ты не можешь сам найти эти нитки. Знает ли Серёжа, что он протягивает их Тоне прямо в руки? — А если баба с кривым ебальником еще и смешная, то это всё. Это конец, точка. — Шастун драматично тушит окурок в черной керамической пепельнице. — И никакие ноги не спасут. Она такая молодая и живая и недовольная и у нее еще все впереди. Арсению хочется пожалеть ее, обнять, погладить по голове и сказать «Бог в помощь», вот только он не может. Он не может даже открыть рот. — И вот так всю жизнь, блядь. Шастик-шастик. Суперсемейка, ебать ее в рот. Тоня, задрав острый локоть к потолку, прикуривает свежую сигарету и отклоняется на задних ножках складного стула из Икеи. — Я ж даже бегать не умею. Конец монолога. Мысль закончена. Антракт. — Давайте короче еще по стопочке, — Матвиенко вступает в роль театральной буфетчицы. Подхватывает бутылку своей привозной армавирской бормотухи и начинает разливать по советским хрустальным рюмкам. И правда, думает Арсений, посыпая залежалый кругляшок лимона растворимым кофе («Мещанин», ржет Шастун — она коньяк не закусывает). В принципе, какие у Тони ноги. Длиннющие, но тощие, узкие джинсы из торгового центра собираются складками на коленках. Да и сама Тоня — всего лишь провинциальная кавээнщица. Юлия Ахмедова, версия метр восемьдесят, версия блондинка, версия Воронеж, версия кольца, версия браслеты, версия зеленые глаза. Да вообще-то ни капли ни Ахмедова. Она своя. С утра они оставляют Матвиенко дрыхнуть под пледом на диване и от нечего делать пускаются сибаритствовать. То есть, завтракают плохими сэндвичами в «Шоколаднице» на Ленинградке. — Смари-смари какой пошел. — Тоня тыкает пальцем в холодное стекло. По темному асфальту за окном комично медленно идет крайне толстый мужчина в распахнутой куртке и с абсолютно одурелым выражением лица. — Светится-то как, ой. Нормально ночное рандеву прошло. Алё, мотель «Завалинка», президентский люкс на два часа будьте добры. Ее слова — ленивое утреннее балабольство, надуманные шутки, парцелляцией падающие в откондиционированный воздух сетевой кафешки; не бриллианты, но уж точно неограненные циркониты; господи, Арс, какие еще циркониты. Тебе пиздец. — У тебя будет карьера, — невпопад говорит Попов, ставя на блюдечко свою чашку. Местный латте на вкус такой же кислый, как и московское небо в марте. Тоня фыркает, поворачивает голову, смотрит Попову в глаза, и ему кажется, что между ними — стекло телевизора. Новый тур начинается через две недели. Шастун храпит на креслах самолетов, роняя голову Попову на плечо, снимает сториз в инстаграм, профессионально нажирается пивом в провинциальных чебуречных, вваливается в автобус с немытой головой в замызганной футболке, — но она все равно больше не похожа на реального человека, и Попов чувствует себя рыбкой в аквариуме, вывернутом наизнанку. Ему близится к сорока, он — всего лишь поганый недоактеришка. А Шастун — грёбаный бриллиант, Шастун на этом шоу, на одной с ним сцене — только временно; её ждут горизонты, Арсению только обманчиво сверкающие миражом; и он все еще не знает, почему все так, и не может избавиться от ощущения скорого конца. Он загоняется часами после каждого концерта, ему кажется, что все, что он делает на сцене — натужно и невозможно плохо, что он исписался, изыгрался, выгорел, больше не на своем месте. Где-то между Оренбургом и Новосибирском он даже пытается выяснить у Поза, что же он делает не так, но в ответ получает только недоумённо сдвинутые брови. Тоня снится ему в апреле, в Выборге; какой-то приём то ли девятнадцатого века, то ли после какой-то кинопремии. Она в темно-синем шелковом платье, он в устаревшем фраке; берет ее под руку, вокруг горят свечи, официанты в белоснежных манишках разносят сверкающие бокалы с дорогим брютом, он говорит ей «Поехали домой», она смеется; срабатывает будильник. Послевкусие сна не удается стереть с себя даже после получаса в вонючем душе. Арсений спускается в столовую, и весь завтрак смотрит на Тонино опухшее сонное лицо, пока она с кислой миной гоняет кусочек глазуньи. Когда она прошмыгивает на тусклую улицу покурить, он выходит вслед за ней под моросящий прибалтийский дождик. Тоня, ссутулившись и вжав голову в плечи, устало смолит свой Мальборо Голд. На ее лице — страдание всего мира, может, не выспалась, а может, ей тоже приснился какой-нибудь… сон; и даже так она не выглядит реально. Что у нее на уме? — Пожалуйста, посмейся для меня, — говорит голос Арсения. Тоня медленно поворачивает голову и пялится Попову в лицо из-под темного капюшона толстовки. Пять секунд, десять. Выносит вердикт: — Попов, ну ты совсем ёбу дал. Скидывает щелчком бычок и, хмыкнув, уходит обратно в гостиницу. Арсений смотрит на еле различимый окурок, плавающий в луже среди разводов белесой пыльцы. Вдыхает весенний воздух и, кажется, чувствует себя живым. Когда они в следующий раз оказываются в Москве, лето уже шпарит, плавит, лишает рассудка. Арсению нестерпимо хочется чего-то. Выплыть на поверхность. Ему нужен кислород. Он подсекает Тоню в темных коридорах Главкино, тянется, осторожно ловит ее костлявое запястье чуть выше кожаных браслетов; она оглядывается, удивленно поднимает брови. — Чё тебе? — бросает, как будто слова ничего не значат, как будто Попов не сходит с ума, от того, кто она, и от того, что она живая, она настоящая, она — часть жизни Арсения, она тут. Стекло экрана бьется и рассыпается иголками по коже. Арсений целует Тоню и падает, падает, падает.