The concept of the Bipolar spectrum

      В общем и целом, в больнице Ньюту неплохо. Его, правда, усиленно пичкают антидепрессантами (а лучше бы обезболивающим – руки болят ужасно), но почему-то они действуют на него иначе, чем пилюли, выписываемые доктором Янсоном. От них не трясутся руки, не тошнит и почти не кружится голова. Весь мир заволакивает мягким щекотным туманом. Ньют чувствует себя, будто бы плывёт в облаках – полусонный и чем-то неизменно довольный. Ньют думает, что пока что его такой расклад устраивает. Обманчиво лёгкое настроение и клубящийся в голове дым позволяют ему отвлечься от мыслей о том, как же он, блять, феерически проебался.       Когда Ньют лежал в больнице в первый раз, после прошлой попытки самоубийства, врачи и медперсонал, кажется, поставили своей первостепенной целью обеспечить ему круглосуточное ежесекундное наблюдение. Отвратно было. В этот раз Ньют на удивление часто оказывается предоставлен самому себе. Дело в персонале, во времени, в ситуации – Ньют не знает, и ему, если честно – насрать. Его почти не трогают, даже особо не контролируют приём таблеток (это настолько неожиданно, что он продолжает их послушно принимать). Ньюта всё устраивает. Сидя в палате в полном одиночестве, ограждённый туманной завесой антидепрессантов от неадекватных (да и просто ярких) эмоциональных состояний у Ньюта появляется возможность подумать о…       Разумеется, его не бросают совсем уж на произвол судьбы. Дважды в день к нему исправно заходит врач, окидывает Ньюта устало-критическим взглядом, интересуется самочувствием, настроением и уходит. Вид у него почти такой же депрессивный, как периодически бывал у самого Ньюта, что слегка-а напрягает.       Ещё к Ньюту приставляют психиатра. В первый день, выяснив особенности поступления и наличие диагноза, врач предложил Ньюту связаться с Янсоном. Ньют на это слабым, но максимально решительным голосом пообещал выпрыгнуть в окошко в тот момент, как доктор Янсон переступит порог его палаты. Вообще, Ньют скорее шутил, да и вряд ли бы он действительно смог воплотить угрозы в жизнь, но к нему неожиданно прислушались, и на следующее утро к нему в палату зашла молоденькая темнокожая барышня со страхом в глазах пополам с нездоровым энтузиазмом молодого специалиста. Она сообщила, что её зовут Гарриет, и что она – новый Ньютов психиатр.       Гарриет Ньюту нравится. Она очевидно неопытная, растерянная, не слишком пока ещё представляет, как вести себя с пациентом, но она старается. Ньют не спрашивает, давали ли ей до этого в руки живых, настоящих пациентов. Ему, на самом деле, не очень интересно, даже если и так. Он готов побыть для Гарриет и лабораторной мышью, и первым блином комом. В глазах её горит наивно-юношеское желание спасти весь мир, она не растягивает противно-снисходительно слова и не ищет в каждой фразе Ньюта подтверждение теории о его приобретённой гомосексуальности из-за конфликтных отношений с матерью. За это Ньют ей благодарен отдельно.       Кстати о матери (а заодно уж и о гомосексуальности). Ньют от Алби такой подставы не ожидал. Да, если уж зашла речь об Алби. Ньют не смог пока определиться до конца, что превалирует – его чувство вины перед лучшим другом или глухое раздражение его же поведением. За несколько дней Алби начинает узнавать и ненавидеть весь медперсонал, имеющий хоть самое отдалённое отношение к Ньюту. Алби заёбывает всех. Его не устраивают часы посещений, не устраивает устало-депрессивный врач, не устраивает схема лечения. Особенно его не устраивает Гарриет. - Меня препод на экзамене по психофармакологии так не валил, как Ваш друг сейчас. – Сообщает Гарриет в начале одного из их сеансов. Она старается сделать вид, что это шутка, но Ньют слышит рвущуюся из её хорошо контролируемого голоса обиду. - Почему ты такой мудак? – интересуется после Ньют. Алби поджимает широкие губы. - Просто не понимаю, какого хрена. Она когда из меда выпустилась – неделю назад? Неужели не могли найти кого-то чуточку более компетентного? – Ньют выразительно закатывает глаза, но Алби уже понесло. – Почему они не связались с Янсоном? Он же… - Алби, - перебивает Ньют почти что зло, - прекрати. Меня всё устраивает. Гарриет меня устраивает. - Но Янсон… - не унимается Алби. - Нахуй Янсона. – Отрезает Ньют. Алби смотрит на друга с нескрываемым раздражением: - Она тебе нравится, потому что ты можешь из неё верёвки вить. Это не буду, то не хочу, таблетки мне не нравятся… А она и идёт у тебя на поводу.       Если быть честным, то Ньют не может злиться на Алби за это. Он понимает, правда. Понимает, почему Алби злится. Понимает, что другу страшно, и обидно и тягостно. Алби был с ним все эти годы. С восемнадцати Ньютовых лет тянул его на себе, за собой – как умел. И все эти злобные диктаторские замашки – лишь наиболее эффективный способ его, Ньюта, контролировать, удерживать в безопасности. У Алби был короткий перерыв, передышка. Возможность пожить отдельно, с девушкой, которую он любит, а не с лучшим другом, за которым нужен присмотр два дня из трёх. И сейчас Алби торопливо и старательно восстанавливает навык заботы о Ньюте.       Ньюту стыдно. Ньюту невыносимо, обжигающе, мучительно стыдно. Больше всего на свете он хотел бы отпустить Алби, дать тому шанс жить, наконец, своей жизнью. Но… Но речь вообще была о матери. Да. Это был перебор. Даже для Алби. Не удар ниже пояса, а самый настоящий контрольный выстрел в голову.       Ньют не общался с матерью уже почти пять лет. Не видел – ещё дольше. И совершенно – он был абсолютно в этом уверен – не скучал. - Боже, Айзек, как же так? – запричитала мама прямо с порога. Боже, Алби, какого хуя? – мучительно захотелось спросить Ньюту.       Ладно, если быть честным и беспристрастным, мама даже пыталась. Ну, знаете, быть мамой. Спрашивала, как у Ньюта (Айзека) дела, хорошо ли его кормят, компетентные ли врачи. Ньют даже позволил себе немного расслабиться и перестал прикидывать, успеет ли сигануть ласточкой в окошко раньше, чем дражайшая родительница успеет его схватить. Дела неплохо, кормят терпимо, врачи устраивают, а нахре… зачем ты, собственно, приехала? - Я испугалась. – Говорит мама негромко. – Столько лет не получала от тебя даже смс-ки, а тут Алби: «он пытался покончить с собой»… Я не знаю, Айзек. Тебя и так всё равно что нет в живых, но знаешь, я никогда не думала об этом всерьёз. Пыталась вообразить, пошёл ли ты в колледж, женился ли, сделал ли татуировку и всё такое. Никогда не думала, что ты можешь лежать где-то мёртвый.       Да уж, прекрасная тема для разговора.       Диалог не клеится. Слишком разными категориями они мыслят. Слишком о разном думают, слишком разного друг от друга ожидают (Ньют, как бы, вообще ничего не ожидает, с хера бы?). Мама спрашивает о жизни (учишься? Работаешь? Всё ещё с Алби живёшь?), Ньют отвечает односложно. Мама, поджав едва заметно губы, спрашивает, есть ли у него «кто-нибудь». Ньют ненадолго задумывается. Томас никакой не «кто-нибудь». Совсем. Однозначно. «Кто-нибудь» представляется Ньюту мутным хреном с горы, туманных очертаний и неясных намерений. И не имеет никакого отношению к Томасу.       Ньют отвечает, что никаких «кто-нибудей» у него нет. Есть Томми. И с этого момента, собственно, коммуникация с маменькой ожидаемо идёт по пизде. Перед внутренним взором у Ньюта встаёт изумительно яркая, ничуть не потускневшая от времени, картина родительской реакции на его камин-аут многолетней давности. Отец его, в общем, не впечатлил – орал, бил посуду, угрожал запереть и принудительно лечить – ничего сверх ожидаемого. Мама же выступала изощрённее. Она меняла тактики эмоционального реагирования с такой скоростью и непредсказуемостью, что у Ньюта голова кружилась, и желудок сводило, будто в машине укачивало. Она то кричала и швырялась кухонной утварью наравне с отцом, то сидела и тихо, безнадёжно плакала-поскуливала, то ударялась в самообвинение («Это я во всём виновата! Надо было воспитывать тебя внимательнее!»), то неожиданно успокаивалась и говорила, что всё нормально, она примет Ньюта (Айзека) любым, ведь он – её единственный и любимый сын. А после снова начинала орать или плакать. Ньюту казалось, будто он оказался в лодке посреди бушующего океана. Он ушёл из дома на третий день этого концерта, и даже живя дома у Алби, где можно было обнаружить использованные шприцы в самых неожиданных местах, где постоянно ошивались не очень чистые и очень агрессивные незнакомые люди, где у него постоянно пропадали деньги, которых и так почти не было, Ньют всё равно чувствовал себя спокойнее.       С тех пор мама не слишком изменила свою стратегию. Она пробыла у него ещё около часа и за это время успела расплакаться, заверить, что всё понимает, не осуждает и вообще мечтает познакомиться с самим «юношей, завоевавшим сердце её сына», наорать и обозвать пидором. Будь Ньюту лет восемнадцать, он наорал бы в ответ (на любую реакцию). Будь у Ньюта чуть больше сил и настроения, он бы объяснил маме, что женщина, которую он не видел больше пяти лет, и которая до недавнего времени была даже не в курсе, что у него биполярное расстройство, имеет очень слабую взаимосвязь с конструктом «мать». Возможно, чувствуй Ньют к ней хоть что-нибудь, кроме брезгливого недоумения, он бы попытался донести до неё мысль, к которой врачи и широкая цивилизованная общественность пришли уже довольно давно – гомосексуальность не болезнь и даже не несчастье, поразившее их семью за какие-то неведомые грехи. - Иди ты нахуй, мама. – Говорит он вместо всего этого. И мама уходит. Ньют, правда, не уверен, что именно в обозначенном им направлении, но его радует сам факт. - Ты такое разочарование, Айзек. – Роняет ему мать на прощание. Как и ты – почти беззлобно думает Ньют ей вслед. - Ну вот нахуя? – интересуется он потом у Алби. Тот смотрит привычно-злобно, но отвечает практически ровным тоном: - Она хотя бы приехала, знаешь ли. Ей не совсем насрать.       А казалось бы, Ньют уже не может чувствовать себя перед Алби ещё более виноватым.       Да, мама Алби – худая до костлявости, вечно плачущая (когда не под кайфом), дрожащая, с бессмысленно застывшим взглядом мутных глаз – вряд ли бы приехала к своему сыну, окажись он на месте Ньюта. Ньют даже не уверен, жива ли она ещё. Героиновые наркоманы – те ещё человеческие бабочки-однодневки.       Ньют думает о том, как это странно, что ему абсолютно плевать на то, придёт ли его мать к нему на похороны, а Алби больно из-за того, что она точно не придёт его даже в больнице навестить. Ньют думает о том, как это херово – тащить за собой мёртвым грузом непережитые детские обиды.       Ньют разговаривает с Гарриет об Алби. Это получается как-то случайно. Сначала он пытается как-то выгородить невыносимого друга и немного утешить расстроенную докторшу. А после это перерастает в бесконечное пережёвывание того факта, что Ньют портит Алби жизнь.       То, что он никогда не сможет быть по-настоящему самостоятельным человеком, Ньют вроде как принял. И помимо пощипывания ущемлённой гордости это больше нигде не отзывалось. Но вот исходящее из этого продолжение в виде необходимости всегда иметь рядом с собой кого-то, на кого можно скинуть заботу о себе, чем дальше, тем ранило всё сильнее. Можно сколько угодно разливаться соловьём на тему того, что дружба/любовь включают в себя заботу друг о друге, и что это всё естественно/нормально/не стыдно (нужное подчеркнуть), и что Ньют восполняет затраченные на него время/нервы (тут всё нужное – поставьте просто рядом галочку). Но всё-таки, Ньют хотя и был вполне себе здоровым эгоистом, прекрасно понимал, что нихера всё это не так. Что вся его любовь, нежность, попытки ответной заботы и прочая мишура и рядом не стояли с его неприручаемым биполярным чудовищем. Оно, как монстр из детской страшилки, пряталось по тёмным углам, приходило внезапно, хватало всех, кого могло поймать и рвало на части, пожирало ещё дёргающееся, живое мясо и высасывало горячую кровь прямо из разодранных вен. Оно, как демон, которым Ньют был одержим, было абсолютно ему неподконтрольно, захватывало полностью его тело и разум и причиняло боль людям, которых он любил. И никакие любовь и нежность не могли сравниться с судорожными поисками маниакального Ньюта по всему городу, или с бесконечной проверкой, заперты ли окна и спрятаны ли ножи. Или с выслушиванием депрессивного самоуничижительного суицидального бреда. Или… ну вы поняли.       Короче, всё это к тому, что Алби такого не заслуживал. А Ньют не заслуживал Алби. Практически всю свою сознательную жизнь Ньют знал, что если что-то случилось – Алби разберётся. В двенадцать лет он помогал Ньюту с домашкой, в пятнадцать – с принятием собственной ориентации (ну, после того, как разбил Ньюту нос за неловкий пьяный поцелуй) и с уходом из родительского дома. В восемнадцать и дальше – с Ньютовой разваливающейся на части биполярной жизнью. Все эти годы Алби, чья собственная жизнь была очень не очень, херил её ещё больше, заботясь о неадекватном друге. И Ньют никак и ничем не мог ему за это отплатить.       А потом появился Томми. Глупый, наивный, до зубовного скрежета идеалистичный Томми, которому это всё зачем-то было надо. - Знаете, что я думаю? – спрашивает однажды Гарриет. Больничный халат на ней, как всегда, расстёгнут и взору Ньюта открывается тёмно-красная шёлковая блузка с V-образным вырезом. Будь Ньют чуть меньше геем, вряд ли у него получилось бы так легко отвести оттуда взгляд. - Ничего хорошего? – угадывает Ньют с первой попытки. - Вы избегаете говорить о Томасе. – Гарриет чуть улыбается, словно показывая, что не осуждает. – Иногда мне кажется, что Вы и думать о нём опасаетесь. - Кажется, Вы не так безнадёжны, как о Вас Алби думает. – Это грубо, некрасиво, да и просто по-детски, Ньют это знает. Но эта способность адептов психиатрии так легко, непринуждённым тоном высказывать то, что жжёт его мозг изнутри, раздражала его с момента первого приёма у доктора Янсона. Гарриет улыбается, делая вид, что не обиделась. А может, и правда не обиделась. Школа жизни в виде ежедневных визитов Алби должна была её закалить в этом плане.       Ньют не избегает думать о Томасе. Даже если бы и хотел, вряд ли бы получилось. Томас ни разу не пришёл его навестить, но это не мешает ему быть повсюду – во снах, в очертаниях вещей, в рассказах Алби, в его же молчании, даже в воздухе Ньюту иногда чудится запах его дезодоранта. Но да, Ньют не говорит о Томми. Последний раз, когда они виделись, Ньют залил его собственной кровью и ядом сожалений – что тут ещё скажешь?       Ньют не знает, что говорить. Ньюту больно, грустно, стыдно, жалко (самое то сочетание для вечной любви). Ньюту снится Томас почти каждую ночь. Иногда он стоит, залитый Ньютовой кровью, иногда что-то рассказывает. Иногда Ньют просыпается, будто наяву ощущая губы на своей шее, слыша охрипшее неровное дыхание и чувствуя в себе призрак чужих движений. От этих снов отделаться сложнее всего и Ньют даже радуется, что организм, одурманенный антидепрессантами, практически не реагирует на эротические переживания сознания.       Ньют не хотел всего этого. Вообще-то, у него даже правило было – никаких серьёзных отношений. Кому он нужен (кроме Алби) такой – полусумасшедший, вечный ребёнок, обуза? Были и ещё правила: всегда сразу предупреждать новых знакомых о своей биполярке, по возможности связываться и извиняться перед людьми, которые успели так или иначе пострадать от очередного его маниакального приступа. Но с Томми весь Ньютов негласный моральный кодекс полетел к чертям. Можно было, конечно, оправдаться подступавшей манией, но неприятная, стыдная правда была в том, что Ньют не рассказал Томасу сразу о своём сожительстве с неадекватным внутренним чудовищем только потому, что отчаянно, жалко хотел, чтобы Томас остался с ним как можно дольше. Ну, Томас остался. На три грёбанных года остался. На три года превратил жизнь Ньюта во что-то, напоминающее счастье. И за это время успел похудеть, осунуться, обзавестись кучей невротических привычек, превратиться в дёрганного, измученного парня с непроходящей усталостью и тоской в когда-то сиявших глазах. Вот чем Ньют отплатил Томми за его невероятную, всепоглощающую и всепрощающую любовь. И сейчас Ньют должен, обязан был сделать с этим хоть что-то.       Томас ни разу не пришёл к нему в больницу, и Ньют был этому рад. Начало положено.