Третья сторона

ТРЕТЬЯ СТОРОНА

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра». Так тихими шагами жизнь ползет К последней недописанной странице. Оказывается, что все «вчера» Нам сзади освещали путь к могиле. Конец, конец, огарок догорел! Жизнь — только тень, она — актер на сцене. Сыграл свой час, побегал, пошумел — И был таков. Жизнь — сказка в пересказе Глупца. Она полна трескучих слов И ничего не значит. — Уильям Шекспир

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОЛОГ

С остервенением я захлопнула дверь и отошла от дома как можно дальше, обнимая себя за плечи. Родители постоянно твердили: «Это ничего, в жизни и поважней есть вещи. И так будешь счастлива!» Но мне казалось, будто они либо и вовсе не были подростками, либо их отрочество и юность просто не были отягощены болью и разочарованием. Потому они и не знают, каково это — когда всё кажется пустым до боли в груди, когда собственные тонкие, словно крысиные хвосты, волосы вызывают только отвращение, когда у тебя нет друзей, на которых ты могла бы действительно положиться. Когда постоянно слышишь смешки за спиной и терпишь издевательства сверстников в чёртовой школе, не имея достаточно сил, чтобы дать отпор. … ветер больно ударил в лицо. Услышала, как мама зовёт меня. Обернулась, словно застыв на секунду, но после вновь ускорила шаг, почти побежала, не обращая внимания на красивое небо в закатных лучах. Стыд тоненькой иголочкой медленно впивался в кожу. Да, знала, я обязана благодарить Господа за дарованную мне жизнь и не роптать на Него за эти все «мелкие неурядицы». Но только вот не всегда получается быть благодарной, будучи несчастной и чужой. Пусть это и неправильно, но разве, с другой стороны, иметь своё мнение — это плохо? Бесцельно бродила по улицам, словно искала себя — потерянную много лет назад девочку, что вечно смеялась и улыбалась всем прохожим, беззаботную девицу с выпавшими передними белыми зубками. Стало даже как-то смешно — до одури, до боли в горле, до жжения на языке. Потому что видела своё отвратительное отражение в стекле витрин: кривые зубы, выпирающие, как у зайца, передние резцы, какой-то пушок на голове вместо густых локонов, торчащие острые уши, совершенно плоская грудь, маленькие глаза и такие коротенькие ресницы, что их почти и не видно. «Ну и пусть некрасивая, зато умная» — крутилась в голове «поддерживающая» фраза отца, пока мой взгляд скользил по отражению фигурки, а челюсти — сжимались от злобы. Прикрыла веки, тихо и мерно выдохнула, пытаясь тщетно успокоиться. Повернулась лицом к прохожим и заметила милую пару у мостовой: юноша нежно держал девушку за руку и, верно, смотрел на неё с любовью и пониманием. Снова пошла дальше, пытаясь дышать размеренно, но начала отчаянно задыхаться: зависть глодала кости, как ожесточённая гиена. Мне нужно было забыть обо всём наверняка, разбить все зеркала в доме и снова начать танцевать, чтобы хоть как-то почувствовать себя нужной. Перестать зацикливаться на внешности, желании быть ближе к людям, отношениями с теми, кто только бы мог быть моими близкими… Попыталась унять дрожь во всём теле, прикрыв веки на одну паршивую секунду. И эта секунда, увы, оказалась для меня последней: гудок большого автобуса заставил вздрогнуть, распахнуть глаза и повернуть голову, не успев даже хоть немного прикрыться худыми руками или хрипло закричать. И увидеть лишь ослепляющий в сумерках жёлтый свет фар. * * * Страшно. Жутко. Больно. Спина будто горит в огне, а голова так гудит, словно череп раскроили. Во рту очень-очень сухо. «Неужели выжила?» — бьется мысль, словно трепещущая в объятиях надежды птица, и я заставляю себя приоткрыть веки, потому что, чёрт побери, жить хочется каждой твари на Земле. Но вот только вижу я отнюдь не то, что ожидала: возле меня на постели сидит какая-то беловолосая женщина и тихонько плачет, прикрыв половину лица одной ладонью. Я протягиваю к ней руку, сама не понимая до конца, что меня к этому побуждает. Женщина вздрагивает, убирает руку от лица и неверящим взглядом смотрит на меня, а потом и вовсе бросается ко мне, чтобы крепко-крепко обнять. Я оторопеваю. — Милая моя, прости меня. Прости, дорогая! — горячо шепчет она, сжимая мою руку своими худыми-худыми бледными пальцами. Тихо сглатываю, борясь с подступающей тревогой. И осторожно оглядываюсь по сторонам, испытывая всё тот же страх и неверие. Маленькая комнатушечка. Чистая. Но по убранству видно, что её обитатели довольно бедны. Скрипучая кровать, на которой я лежу, наподобие тех, что были во времена Черчилля. Деревянный почти развалившийся стул в углу помещения. Стены со старыми обоями. Плотно прикрытое, кажется, даже запечатанное окно с деревянными ставнями — краска с них почти полностью слезла. Маленький шкаф со сломанной дверцей. Вместо люстры лампочка, что буквально висит на одном тонюсеньком проводке. И ветхий на вид тёмный пол. — За что простить? — наконец, закончив осмотр, спрашиваю я хриплым шёпотом, возвращаясь взглядом к чужому лицу. Женщина удивлённо вздрагивает, отшатывается от меня, но после осторожно прикладывает холодную ладонь к моему лбу. — Ты… ты не помнишь? Так сильно ударилась? — её синие губы задрожали, как и плечи. Всю её стала пробирать мелкая дрожь. — Он был пьян. Сказал, чтобы ты купила ему ещё бутылку, а ты заявила, что не станешь этого делать — у нас нет денег и ему нужно найти, наконец, работу, а не пить. Потом он ударил тебя, я не успела подбежать… — она вдохнула побольше воздуха, пытаясь прекратить поток слёз. — Ты упала на ступеньки и… Я думала, ты не выжила. Одному Господу известно, что вынесло моё сердце, Лиззи! А вот на имени, по которому она обратилась ко мне, я в изумлении даже приоткрыла рот, успев глотнуть как можно больше воздуха. — Можно мне зеркало? — спрашиваю я, а эта женщина смотрит на меня так болезненно-сострадающе, что страх начинает и вовсе теперь накрывать, как цунами. Непонимание сдавливает грудь предчувствием. Мысли, словно маленькие пчёлы, жужжат и жужжат, не давая сосредоточиться хоть на чём-нибудь одном. Спустя мгновение женщина подаёт мне покрытое тоненьким слоем ржавчины зеркало с ручкой — стекло, правда, целое и чистое. Выпрямляюсь и осторожно сажусь на свободный край кровати, не обращая внимания ни на ломящую всё тело боль, ни на жёлтые круги перед глазами. И поднимаю зеркало на уровень лица. На меня смотрит девушка лет шестнадати-семнадцати с грязными прямыми чёрными волосами и пронзительно-серыми глазами. У неё аккуратненький носик без всяких горбинок, длинные пышные ресницы и бледная кожа. Красавица. Только с синяком на пол-лица. Зеркало выпадает из моих рук на пол и разбивается на мелкие-мелкие осколки, которые начинают тут же звонко скакать по полу. С губ слетает слабый вскрик. Женщина же снова обнимает меня за плечи, продолжая всхлипывать: её мелкие слёзы-жемчужинки я чувствую оголённой кожей ключицы. Ужас, безумие, словно крапивными листьями, жгут всё тело. И одна из самых громких мыслей заглушает все остальные, будто забивая этим самым гвозди на моём настоящем гробу: «Я умираю. И, верно, вижу в предсмертной агонии свой последний кошмар».