Игра в поддавки

Хакс видит перед собой серо-коричневую землю, истонченную переизбытком влаги. Вязкая жижа, перемешанная с рубленой желто-зеленой травой и спрессованная рифленой поверхностью офицерских ботинок — она напоминает ему о тошнотворной белковой смеси, что на вкус как глина. Стоит поднять голову вверх, как лицо обдаёт волна мокрого холода в каплях интенсивного дождя. Над Армитажем небо планеты, на которой он родился — насыщенно-серое с проблесками мелких белых облаков. Здесь влажно, сыро, некомфортно — он часто кашляет. Почему он здесь? Воспоминания о последних событиях собственной жизни неторопливо мелькают короткими кадрами, видимыми будто бы со стороны. Повстанцы, Крэйт, Люк Скайуокер, преисполненный первобытного гнева Кайло Рен. Шинель промокает насквозь и повисает на плечах тяжелой ношей, буквально пригвоздившей худое вытянутое тело к склизкой земле. С левой стороны от мужчины слышатся пронзительные детские крики и звуки ударов, за которыми следует противный хлюпающий звук. — 34! 35! 36! Глаза Хакса расширяются от ужаса, и тело сковывает волной холода и напряжения, которым нет объективной причины. Каждое мышечное волокно натягивается, расширяется, наполняется кровью, словно бы знает, что кости Генерала вот-вот рассыпятся в пыль, оставив его внутренние органы без какой-либо защиты. Это больно. Это тяжело. Это плохо настолько, что колени подкашиваются, опуская Хакса в мягкую, пахнущую жухлой травой и сыростью грязь. — 55! 56! 57! Семьдесят ударов плетью за то, что оказался недостаточно хорош. Недостаточно вынослив, силён, росл и стоек. Семьдесят ударов за провал, который может стоить ему жизни. Семьдесят ударов за то, что не идеален, и за эмоции, идеал которых - не существовать вовсе. Нет эмоций. Нет ничего, что могло бы оправдать эмоции. В Академии подобное наказание считалось нестандартным — ему подвергали только самых слабых, чьё тело и дух казались тонкими и ломкими, как сухие травинки. Те, чьего усердия было недостаточно, чтобы стать настоящими солдатами Империи. Хакс хорошо помнит последствия своего первого и последнего наказания. Он помнит, какой красивой выглядела его спина, окропленная кровью из-под рассеченной кожи, обнажающей тонкую прослойку детского мяса. Помнит капли, усеивающие плечи и поясницу, так гармонирующие с россыпью веснушек. Генерал слышит хруст внутри собственного тела — реальный и болезненный, расползающийся сплетениями нитей гематомы под одежной сверху вниз, от ребер на таз и бедро. — 66! 67! 68! Хакс хорошо помнил последствия наказаний, но никогда — сами наказания. Только стену дождя и пелену слёз, чей вкус можно было едва уловить из-за смешения с каплями воды и крови. Колени проваливаются глубже в податливую жижу под ними. Ужас подступает к легким, уходит в гортань, сдавливая горло, заставляя мужчину от удушья высунуть язык и потянуть руки вверх. Его засасывает в грязную бездну столь стремительно, что детские крики, смешивающиеся со всхлипами, смазано уходят куда-то вверх, рассеиваясь, подобно утреннему туману. — Генерал? Хакс распахивает глаза и рывком садится на холодном полу, хватаясь за металлический выступ кончиками пальцев. Несколько офицеров смотрят сверху вниз, и в их глазах Армитаж видит нечто похожее на презрение — это эфемерное, неправильно трактованное им чувство позволяет так же рывком подняться на ноги и гордо вытянуться, заведя руки за спину. Без колебаний, без боли, без чувств. Словно бы и не было слабости, так явственно проступившей под кожей бледного лица. Рассеянный взгляд мажет по пространству вокруг. Кайло Рена рядом нет. — Где Верховный Лидер? Вероятно, Хакс ненадолго отключился после того, как Рен швырнул его в противоположный конец мостика. Так отшвыривают надоедливую собаку, которая громко лает и тянет хозяина за ногу. — Он внизу, сэр. Бьётся с неизвестным, которому удалось выстоять огонь из всех орудий. Взгляд Генерала перемещается на экран, в котором он видит двух рыцарей, сцепившихся на световых мечах. Глупый мальчишка, преисполненный эмоций, отражающихся в его глазах яростью, и мужчина с осунувшимся печальным лицом. Рен не стал бы слушать даже самого себя. Не сейчас, когда боль всего его существования в лице бывшего учителя неожиданно появилась перед воротами, разделяющими Первый Орден и ничтожную кучку повстанцев. Хакс сразу понял, что это он. Люк Скайуокер. Не нужно было знать много об этом человеке, чтобы понять, что он — тот самый генератор ярости, бушующей внутри способного, могущественного тела Кайло. Простыни пахли сыростью от осевшей на них воды с влажных тел. Приглушенный холодный свет люминесцентных ламп делал всё вокруг бледно-синим, от чего в каюте будто бы становилось еще холоднее. Пальцы Хакса путаются в чёрных прядях на макушке Рена, спускаясь вниз и оглаживая острую линию проступающей скулы. «Он хотел убить меня, пока я спал». Рен не знал, как использовать свой гнев, куда перенаправить его. В бою он нагибается вперед, скалится, вытягивает вперед ведущую руку, напряженно следя за противником. Движения резкие, быстрые, гневные, как удары кулаком по столу — и они бесполезны. Мальчишка не умеет контролировать и избавляться от ненужных эмоций. Но Хакс умеет. И за это Хакс всегда платит сполна. Боль от сломанных ребер всё еще здесь, где-то под горлом, заставляет кадык непроизвольно вздрагивать и напряженно вытягивать спину, наблюдая за ходом битвы. — Какие-либо указания, Генерал? Хакс мог бы приказать обойти дерущихся, но он не станет. Он не хочет. Рен слишком жестоко поступил с ним. Пусть он же и поплатится, если ничего не выйдет. Это будет заслуженно. В конце концов, теперь он — Верховный Лидер. Эмоции — удел слабых. Маленькие мальчики не должны плакать и кричать, когда на их спину опускается плеть. Не должны. Но Армитаж Хакс тоже плакал.