Сказки юного Самайна

К встрече с морем и теми, кто живет им я готовился долгими зимними месяцами. Настойка цветоречи должна была отливать золотым, а порошок из крови певуна черным. Обзавестись рогами помог случай — забредший охотник согласился выменять их на три чары меда и ночлег. Когда стаяли снега и зацвел клевер, я выточил из рогов нож, смешал мед с порошком и втер их с свою кожу на руках и шее. Теперь кто бы ни посмотрел на меня, знаков леса, вточенных в мое тело узреть не мог. Я попрощался с хижиной на закате и подошел к молодой сосне, что стояла у входа в нее. Зубья ножа без труда взгызлись в трухлявый ствол, и дерево рухнуло мне под ноги, воскресив в памяти голос ученика, что его посадил. Созведие копья указывало на север, и я пошел в сторону света, отбрасываемого его оперением. Я пошел на юг. Портовые города неотличимы друг от друга, пришлось раскидывать руны судьбы, а потом еще раз, чтобы найти нужную таверну в нужный час. Ногти пришлось срезать ножом — последняя роща, в которой мне посчастилилось закрыть глаза на ночь, предупредила меня о том, что это выдаст во мне северянина, или того хуже, северянина, которым являюсь я. Через главные ворота прошел на рассвете вместе с такими же странниками и согбенными стариками, тащившими телеги солёной пахучей рыбы. В мастерских артелях строгали русалок, в похоронных бюро гробы. На главном рынке было неспокойно — затонул Белогривый с золотом одного из беглых королей. Тут же возникали недолгие союзы еще не успевших лишиться пальцев смельчаков и тут же покупалась соль и новая парусина. Я остановился напротив певучих птах, что своим цветом рябили мои непривычные к таким ярким краскам глаза. Каждая стоила по несколько золотых и только одна, умирающая, четыре серебряных за перья и легкие кости. Я купил ее и пошел дальше, не стоило задерживаться там, где запахи судьбы столь сильны. На море, сипящее как умирающий медведь, я не смотрел, достаточно того, что оно увидело меня. Никогда не понимал любви ученика к этой стихие, но, с другой стороны, виноват был сам, что зов крови перевесил в нем годы учебы. Во многом старейшина был прав, что ставил мне это в вину, но обучать детей зимы я не мог по многим причинам. Я накормил птицу смесью семян и орехов найденных в кармане моей мантии и поднялся на ноги. Близился закат, и значит скоро все решится. Настойка цветоречи всегда горька на вкус, но после последнего сделанного глотка слюна становится сладкой, а речь медоточивой. Окна и дверь «Треснувшей трубки» смотрели прямо на море и между ними и зыбью волн не было ничего, кроме тонкой полоски галечного пляжа и горстки бродячих вечно голодных котов. Потрепанный временем морячок вещал о том, как однажды чуть не поцеловал русалку, а вместо этого получил от нее хвостом по лицу и такую отборную ругань, что сам Черная Борода прослезился бы и пошел в монахи, потому что ничего лучше сказать бы уже не смог. Рассказывая эту байку, он размахивал культей так вдохновенно, что подшиб свою миску с рагу из русалочьего хвоста с луком и громко ругаясь принялся подбирать то, что не успели умыкнуть юркие костлявые коты. Я заказал ему новую порцию за свой счет и, особливо не утруждая свой разум, направил его словоохотливость в нужное русло, благо то событие еще было свежо в памяти местной элиты балаболов. — Значится так, былось то позапрошней весной, ошивался у нас тут один морячок, с лица прям как баба хорош, хоть воду пей, все работенку искал, да непременно шоб в морях дальних рассекать и капитан отачаянной башкой слыл. Сам, говорит, здешний, но долго в северных морях задницу морозил с капитаном, что киль от рыла юнги не отличит, да и кто его упрекнет — эти северене слошь ведуны да гномы — в золоте да каменьях, приворотах-отворотах только толк и знают, а в нашем корабельном ремесле ни бу-бум. Я ж сам ему и говорил: «Не дрефь малой, был бы здоровьем крепок, а твой кораблик отыщется. Ну и он кивал кивал, да тосковать начал, кто ж его уперкнет — в тот год такие шторма бушевали, что о работе не то, что он, даже бывалые мечтать и то не смели. Вот тут-то и нашла на паренька проруха, даром что ли столько лет мозги на севере морозил. Закрутил он роман с ведуньей окраинной, что бабкам всяким, да повитухам вислоухим растворы месит и в черном вечно ходит аки грач какой. Тфу, нежить. Миловался он с ней как дурень последний, пока шторма не поутихли, а там уж и лето пришло вместе с корабликами, ну и умотал морячок на судне. Ни вести ни пести — а ведьма-то зря что ль ведьмой зовется? Прошлым же летом сколь судов затонуло, аж зубы скрипят, это она, гадюка-такая любовника со света сжить хочет. Убить бы, да народ нынче не тот, что раньше — кишка тонка, только срать годна. Покряхтев немного, старик умолк и одухотворенным беседой взором уставился на уже начавшее остывать рагу. Я, признаться, подумал, что ничего важного он больше уже мне не скажет, да и не скажет совсем ничего, картины прошлого, маячившие на дне его глаз, захватили в плен его разум. Вот так, в простом разговоре, можно узнать о том, кто вознамерился скрыться, прибегнув лишь к магии и расстоянию. Да, к тому моменту я услышал достаточно. — А ведьма-то говорят письмо получила наднясь. Красными чернилами писанное! Во как! — Неожиданно добавила хозяйка трактира, отвлекшись от натирания стаканов. — Письмо от того моряка? — От лешего, дурья ты башка, от кого ж еще, кто ей малахольной писать станет. Повитуха одна, что из грамотных, подглядела, нашел он другую в каком-то порту, да еще и из продажных, чума на их крашенные патлы. — И что ж ведьма, неужель не прокляла? — А мне почем знать? Еще плеснуть, коль деньжата есть? — Почем мне знать, почем не знать, каждый знает, что в твоем порту моряков не меньше побыло. — Очнулся от дремы старик и увернувшись от тряпки добавил. — Проклятье не проклятье, но на какое бы судно тот малец не ступил, паруса его становятся черны как смоль и его северная душонка. Мож врут может нет, эти сплетни до добра не доводят, помяни мое слово, добрый человек. Я расплатился и вышел на улицу, окунувшись в благословенную темноту ночи. Совет будет против, но я отпущу, пускай и дальше объятия океана будут ему так же сладки, как для меня воздух лесов. Черные паруса… надо же подумать, такая нелепость. Прощай, лучшая из моих учеников, не зря ты так любила синеву небес. Ведьму я нашел по запаху тимьяна и полыньи. Дом на отшибе среди гальки и гниющих остовов рыбацких лодок, со статной хозяйкой внутри, до краев наполненной гневом, горечью и красотой. Во время разговора любительница черного сжимала в руках пузырек и темной жидкостью, о предназначении которого я догадался прежде чем переступил порог дома. — С учениками мне не везло, ты уж поверь, красавица, и та, о которой ты думаешь исключением не стала, но не хочешь ли ты, в память о ней стать той, кем она стать не смогла? И девушка, явно уставшая от запахов рыбы, сплетен и ворчанья повитух, кивнула головой и поставила пузырек обратно на полку. Третий южанин в учениках, Старейшина плюнет мне в лицо.