Сказки юного Самайна

Направо пойдешь — любовь свою найдешь, Налево пойдешь — богатым будешь, Прямо пойдешь — смерть свою сыщешь, Назад пойдешь — никуда не придёшь, Ибо назад никогда нет пути.

Больше всего на свете Гого любил протирать стаканы, вдумчиво любуясь их влажным мерцанием в теплом свете свечей, и потом ставить их на место: в идеальные ряды стеклянных собратьев, его армию, отраду его души. В его трактире не было ни книг ни кофе, но он стоял на четырех великих дорогах и потому никогда не испытывал нужды в посетителях. Трактирщик знал об этом слишком хорошо и потому никогда не спешил гнуть спину перед каждым, кто переступал порог его заведения. Граненые тяжелые стаканы, почти не пропускавшие свет, были для него важнее историй о диких краях и далеких войнах. Уж этого добра он наслушался за свою жизнь столько, что хватило бы на десять других, а то и больше. Да, он бы их и за просто так отдал любому доходяге, но госпожа-память уперлась и ни в какую не соглашалась с ними расстаться. Сын Гого Морир тоже был хорош и не понимал, как скучны и однообразны приключения героев в отребьях и всё продолжал вслушиваться в лепет этих краснобаев с жадностью голодного льва. И Гого оставалось только чесать свой длинный горбатый нос и дивиться тому, в кого пошел его сын, на удивление высокий и совсем не домосед. Задать пару вопросов своей жене он не мог так как та скончалась так давно, что он уже забыл само ее имя. И потому ему оставалось только вздыхать и сетовать на то, как много нынче постояльцев набилось под сень его гостеприимного трактира. Открывая выскрипывающую проклятия дверь, уставшие промокшие до костей путники погружались в успокоительную прохладу тьмы и наугад заказывали блюда в меню, написанном на непонятном им языке, то и дело поднося заскорузлые продрогшие руки к тоненькой свечке, угнездившейся на столе. Гого уже давно забыл как внушать уважение самому себе и клиентам и потому отправлял принимать заказы своего сына, то и дело ударявшегося головой о потолочные балки. И при виде него никто, обладая здравым смыслом, не осмелился бы потребовать меню на общем наречии и уж тем более уйти не заплатив. Словно преданный собачонок Морир всегда провожал их на рассвете, сжимая в одной руке отполированный до блеска черенок метлы, а в другой воображаемый меч, яркий и холодный, как слезы луны. Но как только просыпался его отец, наступало время работы. Долго и кропотливо юноша наводил чистоту во всем трактире. Оттирая плевки с пола, он тихо напевал баллады о прекрасных медноволосых девах а, раскидывая свежее сено, пел о танцах лесного народа, что не прекращаются ни на миг и разрывают сердце каждому, кто попробует остановиться. Так проходил его день, а к вечеру трактир вновь наполнялся скитальцами, рассказывавшими о серебряных морях, в которых могут утонуть только богачи, длиннохвостых рыбах, что летают по воздуху как по земле и сероглазой царевне, что никогда не спит. А потом снова наступало печальное утро и отбирало последние крупицы счастья, подаренные коротким сном и сновидениями, что он дарил. Старики чаще выбирали восток, молодые — запад, а дети всегда шли вперед потому, что не умели читать. И днем и ночью Морир не переставал думать, что выбрал бы сам, если бы в один прекрасный день набрался смелости сказать отцу, что он герой. Но дни летели, как гниющие золотом листья, а он все мел пол и смотрел, как отец протирает стаканы. Однажды случилось так, что он услышал начало истории воительницы с серыми волосами и юным лицом. Она кормила двух воронов, сидящих на ее плечах, кусками сырого мяса и говорила о том, что война будет идти до тех пор, пока драконы, что сейчас спят, не проснутся. Кровь испачкала ее пальцы и доспехи, но Морир не находил в себе сил оторваться от этого омерзительного, но вместе с тем такого притягательного зрелища. Отец позвал его так не вовремя, что он чуть было ему не возразил. Под сенью светящегося взора воительницы он спустился в погреб и помог отцу выкатить бочку с элем, испачканную липкой смолой. Когда он вернулся, воительница уже ушла, расплатившись серебряными кольцами, и более никогда Мориру не довелось услышать окончания ее истории. Утром он собрал вещи, до блеска оттер пахнущий дождевой водой пол и вышел на улицу. Четыре дороги разбегались во все стороны, чтобы более никогда не встретиться. Отец появился бесшумно и долго всматривался в зрачки его глаз. Едва дотягиваясь до рослых плеч сына он обнял его и тут же оттолкнул. Иди. Морир знал, что отец больше не повернется, но все же не мог не посмотреть на него в последний раз. На душе стало тяжело, но на сердце легко — какой странный организм… Он поправил капюшон и зашагал по дороге, что не раз навещала его во снах. Гого не умел рыдать, только рычать, от злобы ли, от бессилия ли — все едино. Он сгреб выручку своими маленькими руками и принялся считать. Кольца из темного серебра были на диво хороши. Трактирщик вертел их в руках и так и этак, разглядывая со всех сторон. На одном из них было вычерчено имя его рода, что немало удивило и обрадовало Гого — он уже давно перестал даже мечтать о том, что соберет воедино их древний клад. Не думая ни мгновения, он надел кольцо на палец и тут же снял, чтобы почистить той же тряпкой, что мыл стаканы. Именно тогда он и заметил на внутренней стороне кольца уже совсем другую грубо сработанную надпись: дракона губит его клад Запинаясь о ступеньки и роняя стаканы, Гого выбежал на улицу. Вот сейчас он вытрет слезящиеся от солнца глаза и увидит по какой из дорог идет Морир. Но все четыре дороги были немы.