В заточении

Я жила в Городе С Чёрными Стенами уже два года и успела познакомиться со всеми обитателями слабо освещённой комнаты с одним окном, ведром и койкой. А обитателей было немного: крыса Кукушка, смотритель Гиртар и несколько раз в неделю приходил палач Сом.       Я не боялась Сома, хотя он был огромным амбалом-демоном с одной рукой в две меня, шрамом от лба до подбородка, проходящим через стеклянный глаз, и длиннющим тонким хвостом. Ничего примечательного в нём, на самом деле, не было. Скупой до болтовни, палач умел лишь играть на публику и отвешивать смачные подзатыльники тем, кто этого заслужил (по его мнению, конечно). Когда привозили заключенных, палач приходил их проведать в первую ночь и показывал выступление: Сом как будто поскальзывался, падал и терял глаз, который закатывался в клетку к заключенному. Потом амбал вскакивал и начинал трясти прутья так, будто хотел раскромсать завывающего от страха, а когда бедняжка понимал, в чем, собственно, причина, его начинало безбожно тошнить от взгляда всевидящего ока, взирающего на проказника с удивлением и ненавистью. Тошнило всех. Кроме меня. Отсюда и пошла наша дружба с Сомом. Когда он так сделал, я лишь вздрогнула и протянула окровавленной рукой глаз обратно. Правда, потом всю ночь я ревела, словно плакала впервые и меня ужасно мутило. Но Сом-то этого не видел. Он появлялся довольно редко и только по делу. По сторонам не смотрел, молча и хладнокровно делал свою работу. Это и вызывает уважение в мужчинах!       Смотритель Гиртар не отличался ни фигурой, ни характером, ни внешним видом. Маленький, щуплый, худой, словно он здесь заключенный, а не мы, с постоянно влажными глазами и тонкими, скорее женскими, копытцами на ногах. Он забирал вёдра, приносил еду строгими порциями в три котлеты и половник каши в день, оставлял пол-литровую бутылку студеной колодезной воды каждое утро у дверей и охранял нас от непрошенных гостей (или гостей от нас?..). Водой можно было либо умыться, либо утолить жажду; и то, и то удавалось редко, в основном летом, когда нас выводили на прогулку.       На небольшой площадке, обнесенной стенами с колючей, заряженной магией, проволокой, находился ручей. Его честно пытались закопать и засыпать, но он пробивался сквозь камни снова и снова, как бы давая надежду на спасение всем, кто находился в Городе. Мы умывались там, чистили зубы мхом и пахучей травой, купались, если в один прекрасный день воды становилось больше. Мы не пили из ручья. Боялись, что он отравлен магией. Говорят, десять лет назад здесь погибли все заключенные разом, потому что напились «грязной» воды. С тех пор, большинство оставляли воду в бутылках, которую приносил Гиртар, именно на утоление жажды.       В камере было совсем не жарко летом и очень тепло зимой. Сом сказал, что так повезло только тем, кто находится на втором ярусе, то есть мне и ещё двенадцати «счастливчикам». Гиртар не любил разговаривать, он сам себя чувствовал в Городе как обвинённый. Только в его обязанности ещё входило каждое ранее утро запирать огромную жестяную дверь на три гигантских (почти как сам чёрт) замка и зачаровывать её, чтобы никто из заключенных не захотел попробовать конструкцию на прочность. Затем смотритель забирал большую кастрюлю, которую от тяжести почти волочил по полу. Бегал за водой, набирал её в городском колодце в оставленные нами бутылки. Если не выставить с ночи пустую тару, то и о воде на ближайшие сутки можно позабыть. Такой подарок по утрам был собственным нововведением Гиртара и ещё одну самодеятельность ему бы не простили. Раздав всем миски с едой, смотритель громко вздыхал, да так, что, казалось, стены плакали от его вздоха, проникнувшись болью и слезами старого чёрта, садился на маленькую табуретку у входа и читал очередную книгу, наверняка взятую из городской библиотеки, или, быть может, украденную. Кто знает? Книги тоже были самодеятельностью Гиртара, но его никто за это не ругал, видимо, не знали. Смотритель сутками напролёт сидел с нами. Ел, пил, спал. Всё на маленькой табуретке у двери. Лишь вечером мы замечали, что становилось тихо и замолкали тонкие листы, не издавалось ни звука минуту или две, а потом всё возобновлялось. Я не знала о нём ничего, лишь могла молча разделить его боль, когда из койки видела грустные, блестящие от слёз глаза. Он тоже был заключенным, как и все мы. Но было одно отличие. Наши жизни кончались под рукой Сома, а его, казалось, не кончится никогда.       Впервые, увидев хвостатую капибару, я призадумалась: вдруг, нас обманывают и в мире давно ходит вирус, который превращает некоторые виды разумных существ в гигантов (как пример – Сом. Ну ни один нормальный демон не может быть таких размеров, извините)? Как обычная тюремная крыска может быть такой огромной, мне до сих пор не приходит в голову. Однако, вот она. Как кот, мягко свернулась клубком в ногах, хвост в два моих пальца и зубы острее эльфийского клинка, прорубающего противника насквозь, стоит ему лишь бросить взгляд на остриё благородного оружия. Кукушкой зовут её не спроста. Именно эта крыса будто чувствует, сколько дней осталось человеку жить. И, если тебя повели на плаху без предупреждения Кукушки, знай, это хороший знак! Ты будешь спасён в любом случае, не важно, как и где. Эта огромная крыса – Господь во плоти. Но, если во тьме холодных камер, средь томных вздохов, тайных всхлипов, переговоров шёпотом и сухих скрипов книжных листов, раздаётся писк, словно живую утку поджаривают на костре, твоя смерть топчется у порога. Когда Кукушка садится на задние лапы у входа в камеру, запрокидывает голову и протяжно, противно, аж до рези в зубах, воет, будто плачет о чём-то своём, крысином. Потом ложится всем телом на холодный цемент, закрывает лапками мордочку и тихо, чтобы слышали только клубы пыли и плесень, считает. Тогда замирают даже противные мухи и книжные страницы перестают шелестеть, пока всё не решится.       За два года я услыхала много разных реакций. Кто-то заливается горькими слезами и плачет практически до тех пор, пока за ним не посылают Сома; кто-то кричит, рвёт на себе волосы и пытается убить Кукушку, кидается в неё всяким, умоляет отсчитать время назад; кто-то молится. А он просто вздохнул. Мне это сразу не понравилось. Эльф, здесь?! Ладно, всё по порядку.       Как можно понять из моего скромного описания, Город С Чёрными Стенами вовсе не город, а тюрьма, да и стены в нём не такие уж чёрные, а тёмно-зелёные, с болотным оттенком и таким же запахом. Высоченная скала, у подножия которой простирается Рихард. На вершине горы построен Город: трёхэтажное здание с небольшими участками земли для прогулок. Нижний этаж находится под землёй и держат там в основном ангелов или просто тех существ, для которых необходим солнечный свет. Такие у них муки. Всё время во тьме, а выводят насладиться солнцем лишь перед плахой.       Верхний этаж населяют оборотни, демоны, черти, вампиры. Особенно последним там сложно, ибо потолки стеклянные. Как известно, вампиры не выносят солнечного света. Да, не тают, словно сахар и не сгорают спичкой, однако витамин D действует на них сугубо плохо. Кожа розовеет и шелушится во всяких неожиданных местах, навсегда останавливается рост волос, ногтей и крыльев. За особо гнусные злодеяния перед заключением, обвиняемого стригут налысо, летающим – отрезают крылья. Но для вампиров нет такой меры, власти уверены, что любой клыкастик, совершивший преступление - обречён быть лысым, бескрылым, розовым отбросом общества. За ними особо не следят, метаморфозы настолько ужасны, что отличить заключённого вампира от любого другого порядочного гражданина проще простого.       На среднем ярусе расположились мы, «счастливчики», «целованные Богом». Ага, как же! Если бы не Гиртар, мы бы все умерли от обезвоживания! Сюда свозят тех, кто не попал на другие этажи и, кого ждёт скорая смерть. Неделя, от силы - месяц. Я здесь засиделась, но Кукушка не отпускает меня, да и не приходит никто второй год подряд.       Я сказала про эльфа? Ах да, белогривых сюда и правда редко селят, в основном на нижний ярус. Они же – дети солнца! А этого привели. Избитого, окровавленного, голого. Я сразу вспомнила себя. Этой же ночью крыса «обрадовала» эльфа о том, что жить ему осталось десять дней. А тот лишь вздохнул. Спокойно, смиренно, даже, как мне показалось, радостно! Мне он не понравился с первого взгляда. Глаза, не грустные совсем, блестели жизнью. Эльф не поверил писку Кукушки, он был уверен в своей правоте. Чёртов циник! Ну, встретимся с тобой завтра на прогулке, поговорим…