Кадры

То, что они с Юрой, или, точнее, с Юрио, не очень поладят, было ясно ещё с самой первой их встречи. «Проваливай уже. Идиот!» Юри вспоминает тот день со странной улыбкой. По началу он даже перепугался, а потом Юра стал казаться скорее забавным. Точнее, не сам Юра, а его привычка хорохорится на всех. Подросток же отнюдь не скрывает своей внутренней агрессии. Не думает сдерживать себя ни в моральном плане, ни в физическом. На вторую встречу позволяет себе врезать ногой по пояснице. Кажется, это и правда его любимый приём, потому что Кацуки после этого не раз ещё прилетает именно таким же образом. «Не мешайся под ногами, кацудон!» Юра вспыльчивый. Тот самый подросток, которого Виктор окрестил «трудным» и беспечно пожал плечами после этой фразы. Он понимает, что такое бывает. И что это не исправить просто так. Юри же вздыхает в ответ и рассеянно наблюдает как Плисецкий грациозно прокручивает тот самый четверной сальхов, который он, Юри, так «любит». Чем чаще Кацуки показывается в стенах ледового Дворца, тем чаще Юра не упускает случая с ним сцепиться. На удивление, наезжает он всегда грамотно, хоть и дерзко и всегда по какой-то, даже маломальской, но причине. «Ты всю скамейку занял, двигайся, кацудон!» «Чё ты свои шмотки в раздевалке разбросал, свинка?!» «Эта половина катка занята, перестань тут околачиваться!» «Ты прыгаешь тройной лутц хуже мелких, какого чёрта ты вообще катаешься?» Каждый раз Юри тяжко вздыхает и неуверенно делает что-то, чтобы Юра перестал сотрясать воздух. Время идёт, их отношения меняются. В ещё более худшую сторону. Плисецкий всё так же не упускает возможности что-то сказать. Колкое. Грубое. Дерзкое. Обидное. Юри терпит. Уверяет себя, что ко всему можно привыкнуть. Даже к ужасно упёртому Юре, треплющего нервы уже полгода. Кацуки терпит, но с каждым новым словом, с каждой фразой, брошенной с пренебрежением или с презрением, такой тяжёлой и ядовитой, понимает, что когда-нибудь даже он взорвётся. Нарастающее чувство… Мало знакомо ему. Это, скорее всего, и есть та самая агрессия. Та самая злость. Которой ловко и умело оперирует Юра и которую упорно и боязно сдерживает Юри. Та самая злость, которую всё сложнее сдерживать где-то внутри. Глубоко, на задворках мыслей и сознания. Теперь она словно лезет наружу и Кацуки пугает чувство, что он хочет ударить Юру, когда раньше хотелось просто повести плечом и вздохнуть. Юри думает обсудить это с Виктором. Но пока не знает как это преподнести. И поэтому выжидает. Авось что-то изменится.? И… Оно правда меняется. Но Кацуки совершенно не рад ещё одному чувству, которое пугает ещё больше почти вырывающейся на свободу злости. Юри растерян ещё больше и вообще не может найти начало подобного рода мыслей. Теперь к Юрию Плисецкому он чувствует что-то граничащее с садизмом. Юри хочет прижать его к шкафчикам в раздевалке и искусать ему губы, чтобы он говорил поменьше. И эта мысль, сверкнувшая словно гром среди ясного неба вдаряет посильнее алкоголя. Юри даже на пару минут совершенно выпадает из реальности, пока не получает полотенцем по шее. — Долго рассиживать тут собрался? Хорош дрыхнуть! — голос Юры действует словно красная тряпка на быка. Юри в очередной раз еле сдерживает себя, чтобы не вскочить и не наломать дров. Это… должно уже прекратиться. Кацуки чувствует себя некомфортно в стезе такого течения мыслей. Но сделать что-то не в силах. Плисецкий словно понимает это и продолжает подливать масла в огонь, — никчёмная свинка, опять в облаках летает, — уже больше для себя бурчит Юра, — вставай давай! — Кацуки выдыхает. Хмурится и смотрит на Юру, чувствуя, что если он не сделать что-то прямо сейчас, то в следующий раз он просто кинет в него конёк. Плисецкий давится воздухом. Это что-то новенькое. Кацуки смотрит очень тяжело. Всё держит зрительную битву, отчего Юра начинает чувствовать себя неуютно. Юри медленно поднимается. Плисецкий дёргается, но не отступает. Молчит, напряжённый, словно струна. Готовый либо отклониться назад, либо перемахнуть через скамейку сбоку. Юри подходит почти вплотную и словно назло Юре смотрит сверху вниз. Плисецкий захлёбывается воздухом. Спина бьётся о железо позади. Юра не теряет сноровки и хочет выставить руки вперёд, но их оперативно перехватывают вверх, снова стукая о железо и так стискивая кисти, что хочется тихонько вскрикнуть. Юри близко. Очень. Слишком. Склоняется к уху, опаляя дыханием, а Юра хочет провалиться сквозь землю, то ли из-за неуместного страха, то ли из-за возбуждения. Глотку словно пережимают — слова не лезут наружу. — Я не знаю, что мне надо сделать, чтобы заткнуть тебя навсегда, — его голос напряжённый и тяжёлый, непривычно низкий, — но если ты не прекратишь, я знаю как заткнуть тебя на время. — Кацуки сам не понимает, почему он говорит это. Как он это говорит. Почему вдруг делает… такие вещи. Почти не контролирует себя. Юра раздражает и умиляет одновременно. Раздражает и возбуждает. Такое вообще нормально?! Плисецкий сглатывает. У него кружится голова и почти стоит из-за такого тесного контакта. Шестнадцать лет ужасный возраст. Кажется, его телу наплевать, что к шкафчикам его прижимает тот самый никчёмный и жирный кацудон, который постоянно мешается под ногами. — Перестань уже донимать меня! — то ли послышалось, то ли правда в его голосе сквозит странное отчаяние вперемешку со злобой. Плисецкий вздрагивает. Хватка на его запястьях ослабляется и Юри и отходит. Кидает тяжеленный взгляд и разрывает контакт. Резко перехватывает сумку со скамейки и мерно уходит, даже не обернувшись. «До завтра, Юрио-кун!» Юра потирает слегка покрасневшие запястья и нервно провожает удаляющуюся фигуру взглядом, ещё немного смотря на мелькающую дверь. В ребра со всей силы вдаряет сердце. Настолько сильно, будто марафон пробежал. От волнения подрагивают руки. — Ну охуеть теперь…