sonitus mortem

Тэхён, на удивление, оказывается слишком уж болтлив. И это, скорее всего, как думает Чонгук, от сдающих нервов старшего, которые явно проявляются в его изредка подрагивающих плечах и ледяных пальцах, что совсем уж невзначай, во время постоянных рассказав прямиком из прошлого нового попутчика, хватаются за мощную руку Чона, как за спасательный круг, так крепко сжимая чужой рукав. И младший чувствует этот холод от чужих конечностей, даже сквозь толстую ткань своей рубашки. Мурашки бегут по спине от самого загривка, до поясницы, заставляя Чонгука даже чуть выпрямляться при почти каждом прикосновении, пока не начал привыкать к ним. И это страшнее всего. Потому что в апокалипсисе нельзя ни к кому привыкать. Рискуешь остаться с огромной зияющей дыркой в больном сердце, которую не залепишь пластырем и не замотаешь бинтом, а время ничуть не вылечит, лишь смягчит края дыры, дабы они не были настолько уродливо-рванными. Но тёмноволосый продолжает позволять себя трогать, подписывая записку о собственной душевной смерти, если Тэхён всё же оставит его одного, и лишь изредка, в шутку, одёргивает разговорившегося старшего каким-то резким словцом, которое Тэхён всерьёз не воспринимает, или лёгким, совсем детским ударом локтя под рёбра, а у самого тысяча и одна мысль о том, что всё это какая-то не смешная комедия, главным героем которой является непосредственно сам Чон. А старший не затыкается ни на секунду. Говорит. Много говорит. Пепельноволосый рассказывает о том, как он часто ссорился со своей младшей сестрой; о «драках» с отцом за очередной мамин блинчик; о его коллекции пластинок и старых винтажных плёночных камерах фирмы олимпус, которые постоянно были заряжены и готовы к очередной вылазке на природу; рассказывал также о своих любимых фильмах, так опрометчиво ласково расхваливая давно ушедших на тот свет Хичкока и Кубрика. Чонгук слушает его очень внимательно, ибо считать деревья за окном – неинтересно. Парень поглядывает в сторону Тэхёна только тогда, когда он снова распускает руки. Такой открытый и совершенно не вписывающийся в картину мира, который их окружает. Ким не улыбается почти, как замечает Чонгук, лишь лёгкая усмешка проскакивала на персиковых обкусанных губах, от чего в груди щемило. Тэхён поддержку ищет, опору, которая не даст ему утонуть во всей этой веренице из апокалипсиса и обрывков прошлой, уже такой далёкой, жизни. Он так неистово печально рассказывает о себе, душу светлую распахивая навстречу этому грязному миру и такому тёмному Чонгуку. А тот отказывается её принять, пытается закрыть, спрятать, сказать Тэхёну, что то, что происходит – неправильно, но вместо этого кусает губу до крови, молчит, да смотрит то на постепенно меняющуюся дорогу, то на профиль старшего. Он прекрасно понимает всё то, что чувствует Ким. Не расспрашивает его о том, как всё началось, не пытается узнать о том, как ему удалось сбежать из горящей точки, и знать даже не хочет, какую цену ему пришлось заплатить за собственную жизнь, а Чонгук уверен, что эта цена слишком неизмерима с человеческими понятиями. Тэхён посвятил своего нового попутчика лишь в факты своей жизни. О своих размышлениях он не говорил, да и это не нужно было. Чонгук не слепой, видит всё: почти постоянно опущенная голова, болезненная бледнота кожи, опухшие красные глаза от слёз или из-за желания, наконец, выспаться, ибо организм утомило всё это безумие вокруг – ему хуёво. И от этого всего так отвратительно мерзко становится. Потому что такого солнечного мальчика, как Ким Тэхён, довели до такого разбитого, совсем не наигранного, состояния. Но любитель пластинок, как любовно его обозвал Чонгук, старается отвлечься от разрывающего его чувства тоски и боли, пытаясь выудить информацию о жизни у младшего. Он спрашивает о семье; о музыкальных предпочтениях, называя известных исполнителей, попутно ища их в своем телефоне, включая и наслаждаясь новой порцией ласкающих уши звуков; спрашивает о том, что тот любил есть в буднюю пятницу утром. Тэхён Чонгука с головой окунает в какое-то неизмеримое спокойствие, заставляет на какие-то доли секунды позабыть о том, что происходит по ту сторону их убежища на колёсах, за что младший ему безумно благодарен. Они разговаривают не долго, обрывками заданных тем, потому что так проще. Потому что ни один, ни другой не готовы открыть свою душу до конца. Не пришло ещё время отдавать друг другу ключики от этих дверей. И вскоре они оба замолкают, уходя в свои мысли с головой. Тишину нарушает лишь приглушённая гитарная мелодия из динамиков старинного, должно быть, отцовского телефона Тэхёна, которая, впрочем, через время также замолкает. Аккумулятор сел. И у людей так происходит. Они готовы вечность о чем-то говорить, кричать почти на весь мир о том, что их волнует, рвать на себе волосы, доказывая обществу свою точку зрения, но как только приходит время, как только их личный жизненный аккумулятор приходит в негодность, неисправность, тут-то всё и заканчивается. Резко. Как вспышка молнии. Искра, и будто ничего не было. Люди просто выключаются. Кто-то оставляет после себя что-то, а кто-то не оставляет ничего, и их уход забудут за положенные сорок дней. Но в новом мире людей не забывают, если они зверем бились за собственную жизнь, если у них были цели, если они достойно встретили свой конец. Свист ветра в разбитое заднее окно и звук скрипящих шин об асфальт приводят в чувство, отрезвляют, позволяют мыслям выветриться из черепной коробки, вспомнить, что ты всё ещё живой, что всё еще мыслить умеешь и не похож на те куски гниющей плоти, которые волочат свои конечности по греховной земле. Но риск стать одним из них увеличивается в геометрической прогрессии, а показатель топлива уменьшается с каждой новой преодолённой милей. И Чонгука это слишком сильно беспокоит. Не хочется покидать уютную старую развалюху Тэхёна, не имея за спиной никакого, фактически, средства защиты и провианта. Поблизости одни тёмные глухие леса, которые не то, чтобы увеличивают шанс встречи с неприятными гостями, но не внушают, мягко говоря, никакого доверия. Мало ли что может скрываться за толщей веток и листвы. Чонгук уверен, что они ещё не так много увидели в этом разразившемся Аду и самый пиздец их ждёт в дальнейшем. И первой проблемой, решение которой никак не хочет находиться – кончающееся топливо. За окном мелькают деревья всё реже, вдалеке виднеются светящиеся огоньки, что пляшут в темноте, но не пропадают, дают надежду на будущее, толкают к лучшей жизни. — Тэхён, — грубый голос младшего разносится по салону авто, вылетая из заднего окна, переплетаясь со скрипом колес. Старший не отвечает, и Чонгук голову поворачивает в его сторону через чур резко, то ли из-за нервов, то ли из-за непонятного и совсем уж необоснованного беспокойства за хозяина машины, да натыкается на мирно посапывающего, откинувшегося на сиденье парня. И только сейчас Чонгук замечает, что Тэхён его рукав не отпускал с тех пор, как схватился за него. У старшего пухлые губы чуть-чуть приоткрыты, он дышит размеренно, умиротворённо, настолько сладко, будто он не спал уже на протяжение нескольких недель. Лучи заходящего солнца, что пробиваются через лобовое стекло, красиво переливаются в окровавленных пепельных локонах, путаются в них, прячутся, исчезают. Пушистые ресницы слегка подрагивают, а капельки слёз медленно скатываются и падают на бледные щёки. Ему явно снится что-то печальное. Может, отрывки воспоминаний. Может, не радужное будущее. А может, ничего и не снится, и он плакал до этого, просто Чонгук не заметил, слишком увлечённый дорогой и собственными мыслями, жужжащими в голове. Он заворожено оглядывает аккуратные чужие черты, лишь изредка возвращая взор на дорогу. Тэхён кажется таким нереальным в свете закатного солнца. Кажется ещё меньше, чем он есть, таким тёплым, уютным и домашним, несмотря на окровавленную одежду и части тела. Кажется таким каким-то беззащитным, что у Чона непроизвольно желание защищать появляется, которое набатом бьёт в виски с удвоенной силой каждый раз, когда он вновь и вновь поворачивает голову в сторону попутчика. «Откуда же ты такой свалился на мою голову, Ким Тэхён?» - мелькает в голове. И руку не вырывает из цепкой хватки Тэхёна, хотя самому ужасно неудобно в таком положении. Но он стоически терпит, потому что старшему и вправду нужно поспать. Так же, правда, как и самому Чонгуку. Но Чон сильный физически, планету обогнёт, если захочет, ветра выстоит, но не шелохнётся. Отец всегда говорил ему, что из него вышел бы отличный военный или полицейский. Блюститель закона, тот, кто будет постоянно стоять за человечество горой. И Чонгук ему верил, смотрел на отца, как на кумира, идола, Божество, и стремился стать таким же, как он. Сильным, храбрым, способным защитить семью, близких, друзей, обычных граждан. Чонгук поставил цель перед собой и исправно шёл к ней, огибая препятствия, перепрыгивая их, перелетая. Он птицей себя ощущал, с раскрытыми крыльями, с широким размахом, с далёкими планами на будущее. Поступил в престижный университет заграницей, где обучались будущие блюстители закона. Его выделяли педагоги уже на первых неделях его обучения. Чонгук, буквально, рвал все мыслимые и немыслимые нормы университета, что приводило некоторых в замешательство. Тёмноволосый каждый вечер, после пар, звонил отцу и благодарил его. За многое благодарил. Но чаще всего за то, что он у него есть. А теперь Чонгуку звонить некому. Он даже не знает, жив ли кто-то из его семьи, смогли ли вовремя уйти куда-нибудь и спрятаться, или мертвецы нашли их и вонзили в их шеи свои гнилые зубы, разгрызая тонкую кожу на куски. Чонгук не знает о том, что происходит сейчас в Пусане, да и вообще в Корее. Надежда о том, что там, на другом континенте весь этот пиздец никого не настиг, тешится где-то под рёбрами, заползая в вены и смешиваясь с горячей кровью. Чон сгорает изнутри от неведения. Сгорает о того, что он сейчас слишком слаб, чтобы даже спасти себя, что уж говорить о своих родных и Киме, который так умиротворённо посапывает под боком. В голову лезут воспоминания о том, как уютно было каждое утро выходить на кухню, а там мама готовит завтрак в школу, дабы «Чонгуки не проголодался», после чего к ним присоединяется отец семейства, а после и вылезает из комнаты старший брат, как обычно потрепав Чонгука по голове. Тёмноволосый помнит, как родители и брат приехали в аэропорт, когда младший уезжал учиться заграницу, в Америку, так далеко. Тогда мать рыдала навзрыд, хватаясь своими тонкими пальцами за джинсовый пиджак своего любимого сына, шепча, что она его очень сильно любит и безгранично рада, что он смог поступить в тот университет, в который хотел. Отец был тогда немного сдержаннее, чем мать, однако скупую мужскую слезу проронил и дал пару наставлений, закуривая неизвестно какую по счёту сигарету. Брат так вообще всю дорогу считал своим святым долгом как-то поддеть, естественно, в шутку, отвешивал подзатыльники и говорил, какой Чонгук ещё малявка, но когда пришло время прощаться, то обнял крепче, чем когда-либо, почти до хруста в позвоночнике. Тогда Чонгук считал, что это всё слишком сентиментально, но со скрипом в душе осознавал, что не увидит их до своих первых каникул. И он не видел их даже на своих каникулах, а потом… а потом началось всё это. Он пытался позвонить родным, пытался выйти с ними на связь, но сеть уже не была действительна. Воспоминания взрываются яркими красками в голове, от чего сердце отвратительно ноет в груди, разбивается и собирается обратно. Он всегда старался быть для всех спасательным крюком. Быть хорошим сыном, примерным другом и прекрасным младшим братом. Он всегда старался быть для всех лучшим, везде преуспевал и делал действительно невозможные вещи. Он старался в учёбе, имел высокие показатели в спорте, участвовал во всех конкурсах и праздниках. А сейчас, собственно, не для кого быть супергероем. Только если для Тэхёна, что так доверчиво жмётся сбоку. Но нужна ли ему эта защита? Нужна ли защита человеку, что имеет пустое, пока что закрытое прошлое за спиной? Чонгук сомневается. И ответы на вопросы он получит только от самого Тэхёна. Никого более. А вот когда этот парень даст эти ответы, сам того не зная, решать сугубо ему. Чонгук не хочет давить. За окном стремительно темнеет. Солнце давно спряталось за горизонт, скрываясь от всего того ужаса, что происходит в данный момент на Земле. Огоньки на горизонте медленно, но верно приближаются, ярким отблеском света отражаясь в тёмных, почти бездонных зрачках Чона. Въезд в город. Никаких предупреждающих знаков поблизости видно не было. Тёмноволосый даже примерно прикинуть не может, что это за городок такой. Вокруг ни души, гробовая тишина, лишь сверчки поют свои вечерние песни, не беспокоясь о том, что происходит с родом человеческим в данный момент. Иногда сверчкам подпевает Тэхён, тихонько шмыгая носом, а иногда машина гремит содержимым, наезжая на очередную кочку, от чего Чон недовольно жмурится, а пепельноволосый даже ухом не ведёт, лишь причмокивает каждый раз. Свет в маленьких двухэтажных домах не горит, никаких знаков о том, что тут есть живые люди. Такое чувство, что этот город вымер гораздо раньше, чем начался апокалипсис. И вымер он по абсолютно необъяснимым причинам. Просто в один момент, все решили отсюда уехать. Тут даже птиц не слышно, что совсем уж настораживает и заставляет холодок пробежаться по спине. Даже привычных уже уху нечеловеческих рыков и стонов, с хлюпающим звуком шагов, абсолютно нет. Ни души. Топливо вот-вот кончится, поэтому Чонгук аккуратно паркуется возле одного из домиков, что в свете уличного столба кажется ещё более забытым и одиноким. Хотя, казалось бы, куда больше, учитывая все последствия. В голове проносятся мысли о том, как раньше в этом домике пахло корицей, звучал детский смех и лёгкая ругань отца на своих отпрысков за то, что они вновь пролили его кофе, уютная атмосфера покоя и семейной любви, что помнят лишь обшарпанные стены этого здания. Либо же оставшиеся внутри рамки с фотографиями, как дань уважения к тем, кого, возможно, более нет в живых. Чонгук непроизвольно вздыхает тяжело, поправляя кончиками пальцев спавшую на тёмные глаза чёлку, что постричь, как бы, пора, но у Гука руки не доходят. — Тэхён, — вновь попытка достучаться и вновь провальная, потому что старший никак не отреагировал. Фыркнул только себе под нос, переваливаясь теперь уже полным весом на руку Чона, прижимаясь к ней, потираясь щекой, стирая застывшие капельки слёз с уголка глаза. У тёмноволосого непроизвольно улыбка широкая по губам скользнула. А желание прикоснуться к пепельным волосам почему-то горит на дне сознания, тёмным, почти что угольным цветом. — Тэхён, — уже более громче, напористее, почти в самое ухо и плечом ещё дёргает для полного достижения своей цели. Что у него получается только спустя три минуты, когда шурупы в голове старшего полностью встали на свои места и он осознал, что находится не в кровати, а в салоне собственной машины, с незнакомым парнем. Что у них тут, как бы, апокалипсис, и нет времени даже дышать, о каком сне идёт речь. Что он тут прижимается к нему так нагло и бесстыдно, будто они уже как несколько лет знакомы. И, на самом деле, Тэхёну, совершенно на это всё равно. Он перед младшим не извиняется, не смущается внимательному и немного насмешливому взгляду. Лишь фыркает сонно, подтягивается и только теперь осматривает то место, где они находятся, сквозь заляпанное кровью и остатками чьей-то плоти лобовое стекло. Он себе галочку ставит на то, чтобы отмыть свою жёлтую малышку от этой скверны в скором времени, ибо это не то, чтобы мерзко, скорее не эстетично, а он любит эстетику во всех её проявлениях. Даже если на асфальте разбросать человечески органы, но разбросать их красиво, то Тэхёну с вероятность в сто процентов это покажется гениальным. — Ну и куда нас неладная занесла? — переводит взгляд тёмных глаз на Чонгука, слегка шею затёкшую пальцами руки разминая. — Самому бы знать. Никаких опознавательных знаков не было при въезде в город. Абсолютно никаких. Будто их намеренно сняли, дабы это место не нашли, - задумчиво губу закусывает, даже в сторону Тэхёна не смотря, но прекрасно ощущает виском, как тот его взглядом пилит, высматривая почти каждый изъян в профиле Чона, что так по-взрослому задумчиво смотрит в одну точку. — А откуда у тебя шрам на щеке? — неожиданно даже для себя спрашивает старший, туловищем чуть поддавшись в сторону Чона, дабы получше видеть маленький дефект на идеальном лице. Серьёзно? Его волнует это, а не то, что этот город чрезвычайно подозрителен и стоило бы отсюда сваливать. Инстинкт самосохранения стучит надоедливо в висках, заставляя Чона полностью уйти в себя, делая уже всё на автомате, позволяя телу жить своей жизнью. Он Кима за грудки хватает, тянет ближе к себе, медленно поворачивая голову в его сторону, смотря на него таким прожигающим взглядом, что страшно. — Тэхён, у нас пиздец с топливом, мы хуй пойми где, здесь подозрительно тихо и даже шума листвы не слышно, — чуть встряхивает на удивление несопротивляющегося парня, который вполне адекватно реагирует на проявление таких эмоций со стороны младшего, что совсем немного, но действует успокоительным на пыл Чона. — Прости. И разжимает пальцы на податливой ткани, тут же отворачиваясь и тяжело вздыхая. Чонгук выглядит действительно потрёпанным мальчиком. Особенно, когда он слишком сконцентрирован, особенно, когда кулаки сжимает до побеления костяшек, особенно, когда его глаза мечутся в нарастающей панике по всему, что так или иначе может помочь. Тэхён также более в сторону Чона не смотрит. Отвернулся после того, как его отпустили. Он правда поступил немного неправильно, спрашивая о чём-то подобном именно сейчас. Мало ли, может, этот шрам играет какую-то более значимую роль, да, к тому же, у них есть дела поважнее. Ким взглядом пробегается по домику, у которого они стоят. Стены заросли плющом и дикой розой; уютную резную беседку, стоящую почти перед самым домом, оплетает несозревший виноград; детские качели, что стоят на маленьком дворике перед домом, чуть покачиваются от малейшего дуновения ветерка. Всё буквально пропитано атмосферой абсолютнейшей тоски, пробирающей до костей. Старший от представшей картины невольно мурашками покрывается, рефлекторно хватаясь пальцами за собственную руку, несильно сжимая её, дабы привести свои мысли в относительный порядок. Приглушённый свет фонаря освещает узенькую дорожку к дому, формально приглашая парней в неизвестные владения, завлекая, притягивая невольно. И Тэхён поддаётся соблазну. Вываливается из машины, ничего не сказав Чону, ибо посчитал это абсолютно ненужной деталью. Он считает, что Чонгуку абсолютно всё равно, куда там старший пойдёт, что будет делать и какие цели преследует. Он с ним только потому, что это удобно. Машина, лишние руки. И Тэхёну, если быть честным, совсем не обидно от такой простой истины. В мире, где всё пошло давно по пизде, иначе и не может быть. Однако, Чонгуку совсем уж не всё равно на судьбу своего нового знакомого. И это отнюдь не по тем причинам, что надумал себе старший. А потому, что он просто не хочет остаться один. Тишина и одиночество из младшего верёвки вьёт. Пожирает его изо дня в день, заставляя чувствовать собственную никчёмность в том, что он никого защитить не смог и не сможет. И тут вот появляется такой весь из себя нереальный Ким Тэхён, выгоняя из души младшего все переживания на какое-то время, заменяя их другими, более приятными и живыми, чем раньше. И соврать придётся, если сказать, что Тэхён не чувствует того же, но не признаётся в этом даже себе, потому что привык так, на то есть причины. Но Чонгук, несмотря на все свои мысли и благие намерения, не спешит останавливать старшего, ибо право на то просто не имеет. Он ему никто, чтобы тот его слушался. Тёмные глаза всматриваются в не менее тёмные окна домика, пытаясь там разглядеть хоть что-то. Ким подсознательно надеется, что увидит там силуэт живого человека, что просто боится выйти наружу и ждёт прибытия хоть кого-то. Но ничего подобного там нет, лишь беспросветная тьма и тишина, что в ушах уже звучит так отвратительно мерзко. Дорога до дома казалась такой долгой, хотя на самом деле прошло всего лишь каких-то пару секунд с момента первого шага Тэхёна на дорожку. Однако он уже все возможные развития событий у себя в голове представил, написал завещание на машину Чонгуку (которое, естественно, нахуй никому не нужно, но жить-то как обычные люди хочется) и попрощался со всем, что так беспросветно любит. Пальцы сами тянутся к ручке двери. Ким как завороженный. Он почти не дышит, рот открывает в попытках вдохнуть. Его что-то тянет сюда, привлекает, заставляет хотеть зайти, исследовать, открыть тайну этого здания. У парня даже руки вспотели от гнетущей обстановки. Внутри дом всё такой же безжизненный и мрачный. Такое чувство, что из него все краски выкачали, оставили лишь тёмные тона, что в глаза бьют, заставляя зажмуриться. Тэхёну кажется, что он в немой фильм попал. В подсознание играет напряжённая музыка, атмосфера давит на виски, и хочется развернуться, убежать, спрятаться в цветастой машине – единственном источнике прошлой, яркой жизни. Здесь когда-то люди жили. Когда-то этот дом благоухал, а сейчас того и гляди — один неправильный шаг и всё исчезнет, фундамент поплывёт и пропадёт навечно в холодной, промерзлой земле, возможно, разделяя участь хозяев здания. Кругом, на удивление, чисто. Все вещи стоят аккуратно на тех местах, где предположительно и должны стоять. Такое чувство, что дом не заброшен, а хозяева просто уехали на неопределённый срок и вот-вот, с минуты на минуту, должны вернуться. Ким себя вором чувствует, вздрагивает из-за пробегающего холодка по спине, руками прикрываясь, будто от чужих взглядов. Глаза постепенно привыкают к темноте, и Тэхён более чётко начинает видеть предметы. Возле входа маленький комод с женскими туфлями, мужскими военными берцами и детскими сапожками. В голове сразу картина появляется, как муж приходит с работы, в военной экипировке, снимает свои неподъёмные сапоги, аккуратно отставляя их в комод, дабы жене было меньше работы, и шествует на кухню, где его уже ждут его родные с накрытым столом и улыбками. На комоде стоит ваза с завядшими пионами и несколько рамок с фотографиями, что положены лицом вниз. Тэхён невольно руку тянет к рамкам, дабы поднять, посмотреть на счастливые лица, но останавливается в паре сантиметрах, убирая руку после. Не его это дело. Не хочет он видеть тех, кто когда-то был счастлив, а теперь, возможно, гниёт в земле, либо, что хуже, ходит среди тех безмозглых тварей. Тэхён не хочет в толпе оживших трупов увидеть их лица. Он просто не выдержит. С каждым шагом сердце сжимается всё сильнее. Тэхён проходит несколько приоткрытых комнат, одной из которой является детская. Он туда почти не смотрит, старается по крайне мере. Но ощущение того, что за ним наблюдают, преследует его с того момента, как он переступил порог проклятого дома. Чонгук же за Тэхёном не пошёл. Посчитал не нужным. Тёмноволосый за него беспокоится, но вряд ли с ним что-то случится. Монстры давно бы пришли на звуки подъезжающей машины, встречать гостей бы вышли, но на улице всё также пусто, а внутри Чона вереница сомнений, что нервы в узел сворачивает, заставляя реагировать на каждый шум дёрганным движением. Младший посчитал, что пока Ким лазает в поисках провианта (а он пошёл за этим, не иначе), то Чонгуку достаётся работа по отсосу бензина для их «малышки». Благо автомобилей по улице расставлена куча. И Чонгуку правда непонятно, где все жители. Машины не тронуты, никто не пытался в них залезть, в панике спасаясь от надвигающейся угрозы в виде клацающих голодных зубов соседа. Такое чувство, что они приехали в просто тихий городок, где уже в такое время все люди спят, но если бы всё было так просто. Откачать бензин в одну из заимствованных в других машинах канистр оказалось задачей довольно простой и лёгкой. Благо Гук по своим годам и шаловливой молодости умеет это делать. Отец ему тогда впервые тачку свою дал. Отвезти одну девчонку, что нравилась Чонгуку, на один из концертов, куда они должны были пойти вместе. Вот только денег на бензин он ему не дал и сам заправить не удосужился, рассчитывая на то, что сын пойдёт и вытащит деньги из своей копилки, мол, с машиной приходит большая ответственность. Гук деньги-то вытащил, но на бензин тратить не стал, посчитав, что сосед не обидится, если из его машины выкачают немного (Чонгуку, к слову, не влетело, все считали, что он ангел, а не ребёнок, поэтому такую пакость не совершил бы). Вместо бензина Гук купил несколько бутылок алкоголя, которые они испили с девчонкой на двоих, после жарко перепихнувшись парочку раз на заднем сиденье отцовской машины. Чонгук имя девочки уже не помнит. То ли Мей, то ли Сун. Он не уверен, ибо явно шептал ей на ухо не её имя, а девчонка не возникала, находясь либо в несравненном экстазе от выпитого, либо в экстазе от своего нового «парня», который, к слову, через неделю её бросил. Чон, отнюдь, не мразь, просто считает, что если не чувствует ничего – будет правильнее оставить. Он не чувствовал ничего – оставил. Она ему нравилась внешне, но поговорить с ней было не о чем, раскрыть ей душу не хотелось, упасть к ней в объятия после тяжёлых экзаменов казалось таким неправильным. Он после этого ни с кем не встречался, вплоть до окончания школы, а вот Мей-Сун нашла себе парня почти через несколько дней после расставания и залетела от него. Дальнейшая её судьба осталась за кулисами жизни Чона, оставляя после себя какое-то лёгкое послевкусие. Довольно приятное, если быть честным. Ибо любые воспоминания – это опыт, что уже давно прошёл и оставил свой след в твоей жизни, приучивая тебя к определённым привычкам. Это то, что формирует тебя, заставляя двигаться дальше, приходя к каким-то выводам и открывая новые миры для себя. К примеру, благодаря этому опыту Чонгук умеет отсасывать бензин из чужих машин. Ну разве не прекрасное умение в нынешнем мире? Чон себя по плечу одобрительно хлопает и раздумывает о поиске других канистр, дабы запихнуть их в багажник машины, на тот случай, если у них вновь кончится топливо, а они вновь будут ехать по лесной местности. На Чона вся атмосфера пустующего городка давит со временем не так сильно. Он совсем уж к ней привык спустя несколько минут, как занялся другим делом, отвлекаясь больше на него, чем на собственные чувства. Единственная цель – бензин, а большего и не нужно. Багажник, куда Чонгук запихал кое-как ещё канистру бензина, оказался почти доверху завален какими-то тэхёновыми безделушками. Куча каких-то непонятных деталек; несколько мягких игрушек; кипа книг на тему психологии, медицины и пару томов неизвестной зарубежной художественной литературы; несколько пластинок; коробка кассет с древней музыкой годов этак восьмидесятых; куча, просто куча пакетов с макулатурой. Последнее Чонгук позволил себе открыть, дабы решить уже, выкидывать это или не стоит. Вообще, он права не имеет ни смотреть, ни тем более выкидывать, но если это мешает выживанию, то жертвовать чем-то придётся. На листах были рисунки, несколько стихотворных строчек, отрывки каких-то песен, которые Чонгук не слышал и, видать, не услышит никогда, ибо это лично составленные Тэхёном строчки, его, непосредственно, душа, в которую Чонгук лезть не хотел и не хочет, поэтому он откладывает их, фокусируя своё внимание на рисунках. На одном из шершавых, немного желтоватых листов бумаги, акварелью прорисовано закатное море с перьевыми, похожими на розовую вату облаками. Вдалеке плавает маленький парусный кораблик, солнце плавно заходит за горизонт, а пенистые волны омывают золотой песчаный пляж. Пейзаж довольно простой, но тем и прекрасен. Он Чону кажется таким знакомым, таким родным, тёплым. Чувство, будто рисунок живой, всё в нем движется, имеет жизнь и душу. Кусочек души Ким Тэхёна. Рисунок такой же яркий, жизнерадостный, добрый, прямо как всё, что связано с новым знакомым. Все вещи, которых так или иначе касался Чон даже кончиками пальцев, пронизывали его до глубины души какими-то непонятными эмоциями, что теплом расходилось по телу, даруя воистину положительные чувства насчёт такого непонятного ещё явления, как Ким Тэхён. Он в рисунок себя вложил, свои переживания или восхищение. Чонгук представляет, как парень стоит на берегу этого потрясающего персикого моря, с маленьким переносным мольбертом, в руках держа кисть и акварель, тонкими мазками покрывая впитывающую в себя бумагу. У него ноги проваливаются в податливый песок, проходящий сквозь пальцы. Морской свежий ветер играется с пепельными волосами, безразмерная футболка приятно оглаживает части тела, а за спиной бегают детишки, с любопытство наблюдая, что там делает незнакомый, но божественно красивый в свете закатного солнца парнишка. Чонгук думает, что Ким обращал внимание на этих маленьких проказников, поворачивался к ним, ласково озаряя квадратной улыбкой, от чего дети смущённо охали и рассыпались кто куда, дабы потом вновь собраться, будто зачарованные. Чонгук от подобных картин в своей черепной коробке ласково усмехается, почему-то на долю секунды подумав о том, как Тэхён отреагировал бы, если вместо детей там стоял Чонгук, с интересом наблюдавший за ним. Испугался бы? Может быть, улыбнулся бы также, как детям в его фантазиях? Или просто не обращал бы внимания на пронизывающий взгляд тёмных глаз? И почему Чона волнуют эти вопросы? А он сам не знает. И также не знает, почему старшего до сих пор нет. Тэхён всё же перебарывает себя и заглядывает в щель дверного проёма. Ему кажется, что там кто-то есть, кажется, что из темноты маленькой уютной детской комнатушки на него смотрят два светящихся, переливающиеся золотом глаза. Он опрометчиво рукой тянется к ручке двери, но резко останавливается, слыша какое-то копошение внутри комнаты, лёгкое шуршание ткани, какие-то хлюпающие приглушенные всхлипы и стоны. Они не похожи на те звуки, что издают зомби, не похожи на звуки, что издают люди или животные. Это что-то другое, что-то такое, что Тэхён себе и представить не может. Он медленно и тихо сглатывает ком в горле, прокручивая у себя в голове мантру, которую когда-то посоветовала ему мать для успокоения разума и сердца. Дверь не скрипит, не оповещает то, что находится в комнате, о незваном госте. Комната вся заполнена детскими игрушками, разбросанными по всему полу. Обои украшали всевозможные наклейки с принцессами и животными, на окне стояла куча завядших цветов, а перед ним сидела тёмная скрючившаяся фигура, что неотрывно смотрела прямиком на Тэхёна. Парень застыл в изумлении, пробираемый паникой, что мажет склизким языком по загривку. Он замер в одной позе, боясь пошевелиться, боясь и слово сказать, на помощь позвать, хоть как-то Гука окликнуть, будто его шёпот он услышит. Но Ким и рот открыть не может. Жёлтые зрачки смотрят прямо в душу, выворачивают её наизнанку, царапает стенки сердца, заставляя желать скрыться куда угодно, лишь бы чувствовать себя в безопасности. Темнота лишь усугубляет положение, дорисовывает внешний вид существа, что сидит на стуле, возле детской кроватки и, похоже, держит что-то в руках, если то, что рисует мозг Тэхёна можно назвать руками. Они неестественно деформированы, огромные, похоже, что гнойные наросты «украшают» почти всю левую часть существа. Они чуть светятся в темноте, каждый раз, когда существо выдыхает через нос, создавая как раз те хлюпающие звуки. То, что держит это существо, Тэхён разглядеть не может. Оно прикрывает его, прячет от чужих глаз, не даёт незнакомцу влезть в их личную жизнь. Будто у существа есть понятие личной жизни. Монстр не движется, не рычит, не скалится. Такое чувство, что и вовсе Кима не замечает, но смотрит прямо на него, прямо в глаза, и Тэхён не видит в них ничего, кроме животного инстинкта, что ждёт, когда ему позволят выйти наружу. Парень невольно вновь слюну глотает, старается делать это ещё тише, чем до этого. Ладони потеют, ноги не слушаются, сердце бьётся, как ненормальное, и Киму кажется, что на каждый его удар Монстр реагирует, дёргается несильно, но не встаёт, не нападает, смиренно ждёт. Оно покачивается изредка из стороны в сторону, позволяя приглушенному свету из окна озарить на долю секунд то, что он держит в руках. А держит он неестественно скрючившегося ребенка, с выпученными тёмными глазами, что смотрят в пустоту, над головой существа. Тело давно уже трупными пятнами покрылось, медленно разлагается, но не превращалось в подобие тех существ, что ходят по земле. Похоже, что его мозг был разрушен, как подумал Тэхён, а это значит, что он вряд ли восстанет из мёртвых. И только спустя ещё пару покачиваний, парень успевает заметить кусок военной формы на плече монстра. Глава семейства. Это. Всё. Пиздецки. Плохо. Если они здесь все такие, как он, то Тэхёну с Гуком нужно срочно валить отсюда к хуям собачим, потому что то, что видит старший, похоже, является причиной пустеющего города. Но если они здесь все такие, то это в раза три плохо, потому что об этих существах неизвестно ровным счётом целое ничего, и от осознания этого факта Ким впадает в панику. Ноги сами ступают назад на один шаг, а существо реагирует незамедлительно, откидывая труп ребенка куда-то в стену. Тэхён слышит хруст костей и разрывающейся плоти и срывается с места, затылком ощущая погоню за собой. Он ничего не взял для самозащиты, ни нож, ни даже треклятые ножницы, вообще ничего, что может оказаться его самой роковой ошибкой. Существо сзади явно неповоротливое, в некоторые углы не вписывается, врезаясь в них своей правой гнойной частью, шипит, но продолжает бежать следом, явно не намереваясь погладить Кима по головке. Тэхён кидается всем, что успевает схватить под руки, дабы замедлить существо, он не кричит – в горле сухо, но пытается создать максимально большое количество звуков, дабы привлечь внимание Чонгука там, на улице. Ему плевать, что на шум могут прийти другие. Ему не наплевать на то, что гонится за ним, ибо это намного больше его, намного больше всех тех, которых он встречал на своём пути за эти сутки. Оно огромное за счёт своих гнойных отростков, того и гляди они лопнут, омывая всё близлежащее в липкий, пахучий, а самое главное, не факт, что незаражённый, гной. Существо мычит что-то сзади, мычание отдалённо похоже на слова, но Тэхён не прислушивается, не успевает, считая неправильным останавливаться, ибо это может быть плодом воображения запаниковавшего мозга парня. И он бежит по узкому коридору, слыша стоны сзади, бежит и прикрывает путь на пару секунд комодом, а сам мчит из последних сил к двери. — Чонгук! Низкий бас разрезает тишину города, а вместе с ним и мажет неприятным спазмом Чону по сердцу. Он слышал весь шум из дома, ибо тишина города была настолько звенящей, что Чон уверен, он бы и дыхание хёна услышал, если бы был ещё чуточку ближе к дому. Поэтому он приготовил оружие, зарядив его ещё парочкой патронов, и тут же, не медля ни секунды подбежал ко входу к дому, хотел было уже открыть дверь, но Ким опережает его и почти что заваливается в объятия недоумённого Гука, что пистолет двумя руками держит. Тэхён его всем весом назад толкает, заставляет отходить, ближе к машине. Он дышит так сбивчиво, настолько громко, что уши режет и повторяет имя Гука, пытаясь ещё что-то сказать. Будь у Тэхёна хоть какое-то средство защиты, хоть какой-то пистолет или дробовик, то он чувствовал бы себя более уверенным, более защищённым, но ни того, ни другого у него не было, а образ ребёнка стойко засел под коркой тэхёновской головы, не желая никакими способами оттуда уходить. — Что слу… — но договорить не успевает, из проёма вылетает непонятное существо в военной подранной форме, что неуклюже переваливается с ноги на ногу, чётко направляясь на двух парней. Чонгук же находится в недоумении, но на автомате поднимает пистолет и жмёт на курок. Первый выстрел звучит оглушающее для всех троих. Тэхён прячется в мощной груди Чона, стараясь всеми силами забыть то, что он видел, а Чон недовольно хмуриться, подмечая, что он не попал в существо, которое с каждой секундой приближается всё ближе и ближе. Второй выстрел оказывается более метким и попадает в правую брюшную часть, но монстр лишь замедляется, но путь свой продолжает уже почти добегая до двух непутёвых подростков. Третий попадает прямо в цель, а именно в гнойный нарост. Он лопается, а существо орёт, останавливаясь и падая на землю. Кричит так пронзительно, нечеловечески, пробирая до самых костей, Тэхён сравнивает этот крик со слезами, а в голове осознание, что, скорее всего, монстр и вправду плачет. Он когда-то был обычным. Абсолютно обычным человеком, но что-то случилось. Что-то такое, что сделало из него машину для убийств, и он убил своего родного ребенка, даже после смерти своей и его заботясь о его относительном благополучии, охраняя его сон. То, что было когда-то мужчиной, давится гноем, стонет и сворачивается в позу эмбриона, но Гук стреляет ещё несколько раз в гнойные наросты, заставляя их лопнуть. Последний выстрел, и до ушей доносится более отчётливый, похожий на человеческий, крик, полный боли, печали и тоски. — Простите… А после бездыханное тело падает в ноги Чонгука и Тэхёна, окрашивая носы их ботинок в алый.