Кацудон, ты только не влюбляйся в него, ладно?

Первый отрывок о любви «Агапэ» — тема невинной любви, второй отрывок о любви «Эрос» — тема страстной любви. Я хочу, чтобы вы исполнили две противоположные программы, и я сам распределю их... Юри достанется «Эрос», а Юрио — «Агапэ»! Нужно сделать то, чего от вас не ждут, как еще их удивить? Это мой девиз! «Хуйня твой девиз, Виктор! Полная хуйня. Такая же, как ты сам!», — думает Юра, смотря на движения Виктора, которые придется выполнить ему самому. Технически не так уж и сложно, как Юра предполагал сначала. И это гений фигурного катания? Это легендарный Виктор Никифоров? Серьезно? Бешенство и злость поднимаются волнами. Еще эта свинья стоит рядом и смотрит восторженными глазами. Кретин. Так и хочется дать в морду. Чтобы очки пошли трещинами и осколки воткнулись в глаза. Но нельзя. За такое Яков по головке не погладит, а что куда хуже — не отмажет. И прощай тогда, лед. Прощай, катание. Прощай, Никифиров и программа для Гран-при. Хотя с последней можно попрощаться уже сейчас, потому что программа под «Агапэ» — это не программа. Какая, нахуй, безусловная любовь? Витя, ты Плисецкого вообще видел? Алло, блядь. После Юра выходит на лед. С силой вдавливает короткие ногти в ладони и катает. Не слушая музыку, не слыша ничего, кроме собственных мыслей. А мысли эти злые. Очень злые, обидой посыпанные. Потому что Юра помнит, как Виктор сжимал его руку в своей и смотря в глаза, улыбаясь, говорил, что станет его тренером. Потому что он обещал тогда! А если пообещал что ребенку, надо, сука, выполнять! И выполнять как следует. А не вот это вот все! Плисецкий замирает посреди катка, прогибается, поднимает руки вверх. «Зевс, ты там? Ебани-ка молнией в одного долбоеба. По-человечески прошу!» Но чуда не происходит, небесной кары тоже. Плисецкий слушает Виктора. Виктор чем-то недоволен. Говорит, нет в Юре невинности! И чистоты тоже нет. Плисецкий бесится, потому что есть у него все: и невинность ебучая, мозги выедающая, в мокрые сны выливающаяся, и чистота тоже есть. Только присмотрись! Волосы русые, глаза голубые с зеленью. Лицо такое, что впору с девчонкой спутать. Даже щетины и той, сука, нет. Прям ангел во плоти, блядь! Кого ты чище-то найдешь, мудила лысеющий? Или думаешь, Кацуки твой лучше, а? Сраная свинка Пеппа. «Виктор, научи меня делать тройной сальхов и не вспахивать еблом лед! Виктор, научи прыгать выше, чтобы жир не поддавался законам физики и не тянул вниз. Уи-и-и». Тьфу, блядь. Юра смотрит на эту ошибку фигурного катания и хочет сломать ему ноги. Потому что бить в лицо нет смысла. Юра пробовал. Еще тогда, когда только приехал и яростно вдавливал башку Юри в пол. Мечтая раздавить черепушку, чтобы мозги во все стороны. Хотя какие там мозги? Но, видно, так система не работает. Фигуристу башка не нужна — нужны ноги. Ног не будет — не будет Кацуки на льду. Виктор вернется в Россию, поставит Плисецкому нормальную программу, а не сраную «Агапэ», и все снова станет заебись. Как раньше. Когда узкоглазая свинья, проебав, ревела в сортире и собиралась съебнуть из спорта. Потому что нехуй ему делать на льду. НЕ-ХУЙ! Плисецкий с бешенством пытается повторить программу. Слышит сквозь вату: «Юра, все хуйня — давай по-новой», бесится еще сильнее и понимает, что ни в жизни он не откатает «Агапэ» как надо. А после идет в монастырь. Выхватывает пизды от монаха палкой — больно, блядь, и не помогает. Юра носится по льду как бешеный, из-под коньков не ледовая крошка вылетает, а искры. Такие же, как из глаз. В разные стороны. Горячие, обжигающие, жадные. Потому что Никифоров должен тренировать Юру и только его. Никаких свиней в планах. Виктор принадлежит Плисецкому. Точнее, будет принадлежать, потому что обещал. И какого хуя он сейчас забыл в Японии, непонятно. Юра катает чисто и жестко. Он катает хорошо, но опять не так как надо. А потом идет на источники. Расслабляться. Чтобы все смыло, чтобы стало тепло и спокойно. Чтобы надеть коньки и двигаться как нужно. Все время плавно, ну может, немного резковато, немного дерганно. Выгнуться сначала вперед, а после назад. Острый угол. Совсем как его подростковая фигура. Спортивная, жилистая, но пока еще не сформировавшаяся до конца. Лишенная красивых изгибов. А затем снова ровно. Снова аккуратно. Смотря широко открытыми глазами. Все того же зелено-голубого цвета. Как у кошаков, а точнее, тигров. Вот и Юрка, как тигр, Виктора, ебучую принцесску, зубами вырвет. И свинку на полосочки порвет! Хотя Никифоров, конечно, не принцесса. Он у нас, скорее, королева снежная, выебистая дохуя. Волосы белые, уходящие в пепел, и глаза ледяные. Смеющиеся, но ни фига не добрые. И как Юра этого раньше не заметил? Почему смотрел только на движения? Только на прыжки? Только на улыбку и воспринимал исключительно эти бархатистые нотки в голосе? Почему не заглянул в глаза? Там же, сука, все написано. Мудак мудаком! «Не доверяй мне, Юрочка, — говорили они, — не привязывайся», — добавляли! Но Юрочка у нас тоже мозгом не блещет. Потому что если бы блистал, Никифиров бы в России остался и программу ему уже ставил. Это что, получается, Кацуки умнее, типа? Переманил? И, сука, чем? Вон же рядом, на бортике, валяется. Дебил дебилом! Юрка даже подумывает податься в ислам, чтобы вообще исключить свинину из рациона. Только вот после источников пожирает кацудон как не в себя. Давится, чувствует, что внутри все распирает, но просит добавки. Не потому что хочет, а потому что Юри сидит рядом и запихивается травой. Смотрит на Плисецкого, смотрит в его тарелку и, кажется, хочет разреветься. Юрка ждет этого и жадно пихает в себя вторую порцию. Смотри, сука, смотри и плачь! А лучше вообще удавись! Утром потом бегает наравне с этим колобком. Потому что только окружающие думают, что у Юры природная худоба и хороший метаболизм. На самом деле, нет. Ну, точнее, метаболизм-то, может, и хороший, но три порции кацудона в одно ебло никакой организм не осилит. Юра знает. Потому что Юра полночи мучился с желудком, который не мог переварить такое количество жирной свинины. Вот же прикольно получается. У свиньи любимое блюдо свинья! Это, типа, «скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты»? От собственной шутки настроение медленно ползет вверх. Но ненадолго. Юра опять разъезжает по льду. Виктор внимательно наблюдает. Юра останавливается и высокомерно смотрит на Виктора. Виктор отвечает усмешкой. Юра сглатывает... Правильно делает. Потому что после стоит под тяжелыми и холодными струями водопада. Никифоров — уебок. Никифоров — мудозвон. Никифоров — тварь последняя. Никифоров... Юра шмыгает носом... Никифоров — мразь. Никифоров — сука. Вот если бы деда был рядом! Деда... Злость уходит вместе с холодными струями. Тело расслабляется и становится каким-то ватным. Воздушным. Иголки мигом втягиваются. Кажется, Юра нашел свою агапэ. Да. Определенно нашел. А может, нечто большее, чем ее. Потому что когда Кацуки просит помочь ему с прыжками, Юра, конечно, первые секунды смотрит на него как на идиота, но потом соглашается. Почему? Да хрен знает. Наверное, просто жалко этого выродка. Никифоров же кинет его потом. Обязательно кинет. Так же как Юру кинул. Или потому, что Юра в ахуе от этой просьбы. Как же! Не тренера своего любимого попросил, а его! Его, блин! Юрка млеет от этого осознания и подумывает о встречной просьбе с дорожками. У Кацуки бесподобные дорожки. Такие, что дух захватывают и заставляют черной завистью истекать. А еще удивительная выносливость. Он же на тренировках часами одно и тоже отрабатывать может. Юра хереет с этого. Потому что Юра успевает десять вторых дыханий в себе открыть и все равно сдохнуть, а Кацуки с упорством в глазах продолжает отрабатывать свои косяки. Он, сука, не человек! Хотя стоп. Плисецкий осекается. Какие дорожки, Юра? Что за восхищение? На водопаде мозг застудил? И вот послать бы этого имбецила. Соперник же. Но Юра не посылает. Юра показывает. Кацуки падает. Юра орет на него и говорит: посмотри еще раз на меня! Ох, как же Юре нравится, когда на него смотрят. Когда на него смотрит он. Своими маленькими глазками, скрывающимися за стеклами очков. Юра все еще не понимает, какого черта эта свинка забыла на льду. Мало того что жирный, так еще и слепой. Кацуки падает в очередной раз, и Юра переводит взгляд на его задницу, обтянутую тренировочными штанами. Ищет завернутый в загогулину хвостик. Не находит, конечно же. Но еще какое-то время продолжает смотреть. Когда Кацуки поднимается на ноги, Юра еще раз показывает прыжок. А потом улыбается. Потому что Кацуки смотрит. На него смотрит. Так внимательно, слегка приоткрыв рот. Нет, это не немое поклонение, как в случае Никифорова. Но Юра все равно очень радуется. А потом, сжимая свои пальцы на шее Юри, предостерегающе шепчет, чтобы тот не увлекался Виктором. Чтобы не привязывался, как сам Плисецкий. Чтобы, не дай Бог, не влюблялся. Потому что Никифоров — мудак. Потому что Никифоров — сука. И потому что Никифоров — тварь последняя. А потом Никифоров появляется в дверях, и Юра резко отъезжает в сторону. Кацуки укатывается в другую. Будто и не было ничего. Будто Юра не проявлял заботу о своем враге. Будто его вообще не было рядом. Он там, в другом конце катка, доводит до идеала ебучую «Агапэ». Потому что он должен победить. Потому что он должен выиграть. Потому что эрос котлетки: «Блядь, серьезно? Кацуки, ты меня, нахуй, пугаешь!» Кацуки — Кацудон. Странное созвучие, не правда ли? Юра машет башкой. Какого хуя, Юра? Какого хуя ты вообще думаешь об этой жирной отбивной? О себе лучше думай. Потому что от этого выступления зависит твой Гран-при. Понял? Не о Кацуки. Об «Агапэ»! Давай, детка. Безусловная любовь, чтоб ее там обкончало с ног до головы. А потом и само выступление. Деда. Деда. Деда. Нихуя! Вот просто: нихуя не деда в голове. Потому и агапэ по рукам пошла. Шалава блядская! И где-то среди этих рук и руки Кацуки затесались. С хуя ли, блядь? А еще в голове бьется: победить, Победить, ПОБЕДИТЬ. Смотри на Юру, Кацудон. Смотри как нужно. Только не отводи взгляд, ладно? Смотри! Своими темными глазами. Сейчас не прикрытыми линзами очков. Которые жмурятся подслеповато. Следи за сверкающим костюмом, блестящим в свете прожекторов. Смотри! Ты должен заметить это сверкание. Юра знает! Ты видишь! Блядь, как же сложно! А ты смотри! Быстрее бы закончилось! Ты, главное, смотри! Пожалуйста... Юра возводит руки к потолку. Тяжело дышит. Очень тяжело. Засрал он программу. Навалил на нее огромную кучу. Зато техника бесподобна. Зато сам бесподобен. Кацуки, ты видел? Сможешь лучше? Сможешь, конечно. Юра это уже понимает, рассматривая тебя в этом блядском костюме Виктора. Почему ты выбрал именно его? Почему ты так шикарно в нем смотришься? Почему, Юри? Ты же свинья, которую еще поискать надо. Так ответь, почему сверкаешь ярче Юры? Оступаешься. Ожидаемо. Но продолжаешь сверкать. Юра смотрит на тебя. И Виктор смотрит. Юра злится. А Виктор доволен. Юра в панике. Виктор все еще доволен. Юра уходит. Никто не замечает. Пошли нахуй, уебки. Юра и без вас справится. Только это… Кацудон, ты не влюбляйся в него, ладно?