Руки, полные богов (сборник драбблов)

      Солнце бушевало вторую неделю.       Анубис прищурился и пошарил по карманам в поисках тёмных очков. Наконец-то нашёл и водрузил на нос. В последние недели в Лондоне стояла такая жара без единого намёка на дождь, что выходить без очков казалось самоубийством.       Это ещё Анубис спокойно переносил подобные высокие температуры. В баре вовсю изнывали, даже кондиционер не спасал. В новостях писали, что стоит аномально жаркая погода для летнего Лондона, и такими темпами Туманный Альбион потеряет славу дождливого и мрачного.       На погоду Анубису было бы плевать, если бы за неё не был ответственен Амон.       Поэтому, оставив мотоцикл, Анубис поднялся в квартиру солнечного бога. Потоптался немного на пороге и позвонил, даже не уверенный, что Амон сочтёт нужным ему открыть.       В последний раз друга Анубис видел три или четыре месяца назад. Встреча была скомканной, неловкой, Амон напомнил Анубису о его долге владыки Дуата, и на этом они и разошлись.       Дверь открылась быстро. Амон стоял в драных джинсах с ярким принтом и стразами и в футболке с пирамидами. Правда, в отместку всем туристическим сувенирам пирамиды были объяты огнём и изображали этакий Апокалипсис.       Смерив Анубиса равнодушным взглядом, Амон осведомился:       — Зачем пришёл?       Анубис нервно усмехнулся:       — Даже не впустишь? Чаю не предложишь? Блинчиков? По старой памяти.       На последнем голос едва-едва не сорвался, что наверняка не укрылось от Амона. Он молча стоял, а потом хмыкнул и отошёл от двери, не заботясь, следует ли Анубис за ним.       Квартира представляла собой просторную студию с огромными окнами, которые сейчас пропускали бесконечный солнечный свет. Амон не предложил сесть, а сам водрузился на высокий барный стул около столешницы кухонной зоны и скрестил руки, смотря на Анубиса. Тот чувствовал себя так, будто строит перед строгим начальником.       Так оно в какой-то степени и было.       Анубис — «по старой памяти» — считал Амона другом, но друзьями они не были с того самого дня как он равнодушно предал богов и перешёл на сторону Гекаты и Тиамат.       Это благодаря его стараниям в мире до сих пор разгуливал Кронос. К счастью, Зевсу и Гадесу удалось заключить с ним хрупкий мир. Хотя после этого Гадес с Персефоной так и остались в Подземном мире, почти не возвращаясь. Опасались, что Кронос что-то да учинит с миром мёртвых.       Сет ужасно взбесился, когда стало известно, что никто изначально на Амона не покушался, и это он сам принял участие в создании Оружия Трёх Богов. Когда он рука об руку с Тиамат заявил, что всё это его «неплохо развлекло» и объявил себя с нею Верховными божествами.       Анубис смотрел на спокойного Амона сейчас, залитого солнечным светом, и спросил вовсе не то, что собирался:       — Когда ты стал таким?       — Каким? — уточнил Амон. — Сильным?       — Равнодушным. Тот Амон, которого я помнил, любил печь блинчики и ввязываться в авантюры.       — Это было очень давно, Анубис. Даже пустыня изменилась с тех времён.       Анубис покачал головой, не желая этого признавать. С какого момента Амон притворялся его другом, но уже перестал быть собой? Или наоборот. Всё больше и больше становился именно солнечным божеством, главой пантеона. Тот, кто светит над всеми — и повелевает всеми.       Когда он захотел этого? Оставив в прошлом беззаботного мальчишку. Когда перестал неизменно выбирать быть именно им?       Амон пожал плечами:       — Я живу очень давно, Анубис. Государства появлялись и исчезали, поколения сменялись друг другом, прогресс не стоял на месте. Я устал выбирать людей и выбрал себя.       — Поэтому устроил засуху в Лондоне?       — Здесь по-прежнему остаётся много богов. Они должны признать мою власть. Все. Без исключения.       Иначе их ждёт участь ацтеков. Это не было произнесено вслух, но так и повисло в воздухе.       Они были теми, кто воспротивился. У них имелось своё жестокое солнце и нежелание подчиняться хоть кому-то ещё. Они первыми высказались против Верховного божества — и первыми поплатились за это.       Амон не стал с ними драться. Каким бы сильным он ни был, воевать против целого пантеона бессмысленно. Наверное, один на один с каждым он мог бы победить, но не разом со всеми.       Тогда он пришёл на их родную землю.       Анубис видел, как Амон проделывал подобное. Останавливался, закрывал глаза. Ему не требовались красивые жесты, он повелевал стихиями, он сам был стихией. Той, что над всеми.       Солнцем.       И вот уже над Мексикой взошло испепеляющее светило. Волны жара прошлись по земле, небывалые даже для этих мест. Они убивали живое, оставляли ожоги на коже людей, заставляли иссыхать растения. Люди не понимали, что происходит, пытались объяснить дырой в озоновом слое и вспышками на Солнце, но боги-то прекрасно знали, что дело в другом.       И понимали, что Амон не остановится. Он убьёт людей в жаре, иссушит землю, а потом пойдёт дальше, если не подчинятся. Ему попытался противостоять Уицилопочтли, но Амон был для него слишком силён. Местное солнце ничего не смог противопоставить, и на его собственной коже проявились язвы плохо заживающих ожогов. Он попытался бороться — и проиграл.       Ацтеки сдались. Преклонили колени. А вслед за ними и все остальные — ну, почти.       Одним из последних, кто не хотел сдаваться, был, конечно, Сет. Пусть сейчас в Лондоне он не страдал от жары, но это была демонстрация силы Амона. Последнее напоминание.       — Не нужно этого делать, — тихо сказал Анубис. — Сет не пойдёт против тебя.       — Почему?       Амон склонил голову, и в его голосе прорезалось что-то вроде любопытства. Он не стал совсем бездушным, как Тиамат, каменел, но пока не до конца. Сначала Анубис даже пытался достучаться до этой ещё живой части друга, но когда начал слишком напирать, Амон опалил силой и его.       Анубис помнил этот момент. Невидимая мощь швырнула его на колени. Прижала к земле, воздух вокруг буквально закипел, пошёл волнами жара.       Амон стоял перед ним, сияющий, как само Солнце. Силуэт на фоне света.       Тёмное Солнце.       Испепеляющая смерть.       На коже Анубиса тогда появились волдыри, Амон же равнодушно бросил, прежде чем его отпустить:       — Больше не пытайся. Выполняй свою работу и не стой у меня на пути. Стой лучше на коленях. Там тебе и место.       Это как раз произошло три месяца назад. После Анубис добрёл до дома Сета и Нефтиды. Она смазывала его ожоги и отпаивала чаем, чтобы унять жар. Сет бесился, и в какой-то момент Анубис испугался, он сейчас пойдёт к Амону, так что попытался его удержать — и чуть не вырубился.       Когда Анубис отоспался и пришёл в себя в своей комнате, он боялся, что случилось что-то непоправимое. Но Нефтида сидела на кухне вместе с Сетом. Ожоги зажили. Сет никуда не ходил, но и формально не принял Амона как Верховное божество.       Спустя время Амон решил напомнить в том числе и ему, кто здесь тёмное солнце, которое не остановится не перед чем. И на Лондон опустилась жара.       — Ты говоришь, Сет не пойдёт против меня, — повторил Амон, сидя на стуле в своей квартире-студии. — Почему?       — Из-за меня. Он не хочет, чтобы я пострадал.       — Умно, — согласился Амон. — Но я хочу, чтобы он тоже преклонил колени. Не думаю, что он согласится.       Согласится, устало подумал Анубис. Согласится, потому что он-то не превратился в камень, он знает, что может потерять. И это для него важнее гордости. Но не подчинится он никогда. Анубис это понимал. Да и Амон, наверное, тоже.       — А я? — внезапно спросил Анубис. — Ты бы убил меня? Правда убил, Амон?       Он спросил это на древнеегипетском, мёртвом языке, который сейчас помнили только боги. Языке тех времён, когда Амон был ещё живым божеством, грозным, но живым. Когда смеялся вместе с Анубисом, катался с ним на верблюдах и предпочитал использовать солнце как источник жизни, а не средство смерти.       Анубис вглядывался в лицо Амона, пытаясь отыскать хотя бы намёк прежних эмоций. Искру, которую он сможет раздуть.       Но лицо Амона оставалось бесстрастным. Гладким обсидианом тёмного солнца, которое знает язык разрушения.       Спрыгнув со стула, Амон подошёл к Анубису. Они были примерно одного роста, но Амон ощущался выше, старше, сильнее, окутанный в невидимую броню своей силы, сухости выжженной земли, палёной шерсти и забродивших на солнце ягод. Его сила пламенем стиснула Анубиса, удержала его как муху, попавшую в сладкий мёд и ожидающую смерти. Кончиками указательного и среднего пальцев Амон приподнял подбородок Анубиса, заглядывая ему в глаза.       Его голос царапал, как сухие деревяшки одна об другую.       — Да, Анубис, я бы убил тебя. И убью, если встанешь у меня на пути.       В его глазах не мерцали тёплые искры. Только холод и тьма.