Директор. Цена поступка

Тихомиров больше не был хозяином собственного тела. Собственно, нелепо было надеяться на то, что с ним будут вежливы и обходительны. Как и на то, что поместят в одиночку. И глупо было рассчитывать, что Старостин, весь такой обиженный и оскорбленный, никак не отыграется. И наивно было думать, что эннервасов и ардусов держат в разных камерах. — О-о-о! А вот и обещанная дырка, — хриплый голос заставил вжаться в закрывшуюся с лязгом дверь за спиной, — не обманул вертухай! Говоривший был невысок, поджар и жилист. А еще прокурен и вонюч, хотя, по факту, вонью пропиталась вся камера и это был, как бы, общий фон. Сначала Алексей честно попытался отбиться. Но мелкий урод был не один — камера была четырехместная, и братва очень споро подтянулась на помощь. Он бился и брыкался, орал от отвращения и боли, с ужасом проваливаясь в собственное возбуждение, ненавидя себя за это даже больше, чем насильников. Но его сопротивление было быстро подавлено. Скрутили. Стянули люксовые брюки и, не особо церемонясь, вставили по очереди без подготовки. И уже через полчаса он лежал истерзанной всхлипывающей тряпкой на полу камеры. Через два дня Тихомиров думал лежа ночью без сна — «Хоть бы сдохнуть… Зачем жить то? Дальше будет только хуже. И Айвон, если бы он сейчас меня увидел — что кроме отвращения он мог бы испытать? Так ведь и сдохнуть не дадут». А потом это стало рутиной. Насиловали утром и забывали о нем, до вечера, что в общем-то было хорошо. Днем Тихомирова таскали на допросы к Зуеву. Каждый день на полчаса выводили на прогулки в маленький тюремный дворик, и Алексей стоял, прижавшись к кирпичной стене спиной и закрыв глаза, подставив лицо уже не слишком теплому осеннему солнцу, ловя отголоски светлых воспоминаний, пытаясь хоть немного отвлечься от кошмарной действительности. Однако, он очень быстро понял, что это не на пользу — слишком тяжело было снова открывать глаза и встречаться с реальностью. А вечером, перед сном, насиловали снова. Потом на допросы стали водить ночью. Тогда с ним разговаривал Старостин. В первую такую встречу «господин следователь» поинтересовался: — Надеюсь, тебя хорошо обслуживают? Я сам тебе апартаменты подбирал. «Глумится, сволочь», — подумал тогда Алексей, и вслух ответил, забыв от злости правила обращения: — Какая ж ты скотина, Старостин! Тебе показалось мало отправить меня в адскую клинику? Надо еще поиздеваться напоследок? Старостин, на удивление, не отреагировал на нарушение: — Поиздеваться? — спокойно, с некоторым даже непониманием, отреагировал он, — И в мыслях не имел. Обычное рациональное решение — и ардусы на стенку не лезут, и эннервасы от Голода не свихиваются. Эннервасов у нас здесь вообще-то дефицит. Но давай-ка о деле… Мы остановились на некой Саре Маргулис. Ты говоришь, в Университете она единственная знала…. «Обслуживали» и правда, качественно. Если утром просто утыкали лицом в провонявший тюфяк и трахали без затей, то вечером позволяли себе оторваться по полной. Растягивали на полу, между койками привязав руки и ноги разорванными лоскутами, оставшимся от его же пиджака. И били, и терзали беззащитное тело. Лезли внутрь грубыми заскорузлыми пальцами и харкали, заместо смазки. И трахали по очереди и снова лупили, превращая жизнь в одну сплошную адскую сессию. Но что любопытно, через пару недель такой жизни, Алексей заметил, что Голод отступил, и, несмотря на его личное отвращение ко всему происходящему, тело явно получало то, в чем нуждалось. Происходящее воспринималось все проще, на душе становилось легче, а будущее пугало все меньше, как будто он до самой смерти застрял в этой камере и наказание уже свершилось. Он умудрился даже провести параллель между тем, что вытворяли с его телом сокамерники и давно уже забытыми сессиями в Клубе. И, конечно, уже не отбивался, только иногда просил полегче с ним обходиться, когда внутри уже пекло невыносимо. Самое странное он мог вполне рассчитывать на более щадящее обращение. Получалось, он в некоторой степени сам регулировал, насколько серьезно его будут мучить и насколько долго насиловать. Он конечно, соображал, что нельзя злоупотреблять таким, можно сказать, доверием сокамерников, иначе слушать перестанут. Тем более, что тело с удовольствием впитывало боль, и от унизительности его нового положения твердело естество и корчило от сладкой неги. И даже, иногда закрадывалась мысль, что в словах Старостина на самом деле не было подвоха, что он возможно, просто хотел избавить Тихомирова от Голода. А то что трахают — какая к черту разница, кто именно, если свой ардус отказался. — Смотри какой ты каменный, дырка, — говорил Зюзя, усевшись между ног Алексея на полу камеры и с восторгом тиская шершавой рукой его хозяйство, — Нравится? Ты не бойся. Мы не звери, серьезно не навредим. Нам ведь тоже нужно. Сейчас-то нам тебя подложили, а что на зоне будет…? Там таких как ты нет. Таких как ты в лечебницу отправляют. Зюзя стиснул в кулаке яйца и потянул так, что Алексея выгнуло. Сильно, больно. Не сдержался, заскулил непристойно, засучил ногами. А тело — предатель — скрутилось в бараний рог и сыто затомилось, наполнилось блаженством, постыдным, тошным, нежеланным. «Как же быстро я опустился», — мелькнуло фоном удивление — «Пройдет еще немного времени, я стану сам выпрашивать любой член в задницу. Интересно, как быстро я потеряю над собой контроль окончательно, если уже сейчас еле сдерживаюсь?» — Где ж тут справедливость? — болтал тем временем Зюзя, в очередной раз вставляя в Тихомирова свое отнюдь не мелкое достоинство, — Ардусов и так мало, а нас и судят, и вешают всерьез. Вам то что, налажали по жизни — вот тебе таблетка и воспитатель. Во всем, что ты натворил виноват ардус. Ну да, всю жизнь потом на цепи сидеть, но по факту — лучше жизнь на цепи, чем на каком-нибудь лесоповале. А то и вовсе вышка. — Эй, долго ты еще? — нетерпеливо придвинулся Фальк, здоровый детина в два раза шире самого Тихомирова, — Разболтался. Моя очередь…. Откуда такая кличка? По имени какого-то штангиста. Этот Фальк на штангиста не тянул, прозвали за габариты — он был здоров как бык, но его член был вовсе не так ужасен. После Зюзи Фальк казался мелким и невнушительным, как ни странно. — Сейчас… ты… пока… туда вставь, погодь…. Пока Зюзя пыхтел, вбиваясь глубоко, в самое нутро, Алексей послушно открыл рот, и большая мощная ладонь легла на горло. Задохнулся. Повело. Каким бы ни был маленьким Фальк, а принимать его в рот на всю длину было проблематично. Но самым трудным было пережить третьего, Пипетку — длинного хмыря, карманника или что-то вроде того. У него были длинные крючковатые и очень сильные пальцы, которыми именно он чаще всего и растягивал Алексея и такой же длинный и какой-то неестественно твердый изогнутый член, который таранил Алексея, кажется, прямо до желудка. Но все же для Тихомирова было предпочтительней принимать его в зад, чем в рот. Заглотнуть такое он был неспособен физически и его регулярно выворачивало. За что его, естественно, так же регулярно били. Нет, мужики сознательно не обижали, не больше, чем необходимо. Но внутри все время болело и кровоточило — неправильно, грязно. И постепенно накатывало отупение. Даже Зуев на допросах заметил, что Алексей какой-то вялый — вся его напористость пропала. Сам Тихомиров хотел бы думать, что это от недосыпа. Спал действительно плохо. Помимо громких и непотребных звуков, издаваемых сокамерниками, мешали тяжелые, мутные мысли. Хотел бы, но не получалось. Пытаясь анализировать свое состояние как медик, Тихомиров интуитивно чувствовал — эта вялость как-то связана с отсутствием Голода. Возможно, (он только предполагал), что вся его былая активность — это результат, как он обозвал для себя, «фонового Голода». Не острого, а как бы хронического. Тут было над чем подумать, но сейчас Алексей просто был не в состоянии. Сейчас он чаще думал об Айвоне и удивлялся, что работа и карьера, по которым он сокрушался еще две недели назад, отошли вдруг куда-то на задний план, стали неважны. Он думал — как было бы хорошо, если б, ну ладно, не в первый, но во второй, в третий раз, Айвон не отпустил бы его обратно в Руссию, хоть к батарее приковал бы. Избил бы. Заставил бы остаться. Заявил бы на него свои права и объявил бы категорично на весь мир, что он, Алеша Тихомиров — его эннервас. А что он сам? Ну, он, наверное, побесился бы, да и смирился с таким положением. Он даже злился — ну мог же Айвон это сделать! — как-то забывая, что выбрал такого молодого ардуса сам, рассчитывая именно на его неготовность к решительным шагам. Да, он бы лишился должности, не смог бы быть директором, может не сделал бы чего-то важного в этой чертовой компании, которая теперь вышвырнула его как отброс. Зато, он был бы в порядке. Перебесился бы. Ведь образование, которым он так бредил, уже было при нем. Далась ему эта проклятая должность! А теперь придется расплачиваться за гордыню до самой смерти.