Lonely Sisters

Конец прежней жизни.       Жизнь с чистого листа звучит красиво. Почти вызывающе. Будто можно просто встать утром, открыть глаза — и всё, что было до этого, перестанет существовать. Без боли, без потерь, без воспоминаний, которые давят изнутри. Будто можно оставить прошлое где-то позади, как забытый чемодан, и пойти дальше налегке.       Мирай знала, что это ложь.       Нельзя начать с нуля. Нельзя вырвать прожитые годы, людей, слова, взгляды, смерть. Даже если очень стараться. Даже если хочется до боли в груди. Прошлое не стирается — оно просто становится тише, оседает внутри, как пыль. Иногда кажется, что её больше нет. А потом кто-то заденет — и она поднимается в воздух, забивает дыхание.       Человек не властен над собственной волей так, как ему хотелось бы. Особенно тогда, когда воля уже треснула.

* * *

      Начало апреля, вечер понедельника.       За окном автобуса догорал закат. В другое время он был бы тёплым, почти ласковым, но сейчас не вызывал ничего, кроме усталости. Всё вокруг казалось чужим — и это красивое небо тоже.       Облака медленно тянулись вслед за солнцем, пока оно не исчезло за линией горизонта. Ночь вступала в свои права без спешки. На автобусном вокзале зажглись фонари, некоторые мигали, будто не до конца решив, стоит ли им светить. По стеклу поползли капли дождя — такие же холодные, как слёзы, которые текли из голубых глаз девушки у окна.       Мирай прижалась лбом к стеклу. Пальцы дрожали, оставляя на холодной поверхности неровный знак бесконечности. В руках она сжимала наушники; лирическая мелодия играла, но слишком тихо, недостаточно, чтобы заглушить её тяжелые мысли.       — Ненавижу понедельники… — прошептала она в окно, — Я так не хочу уезжать… Кисами, может нас прокляли? Почему мы теряем тех, кто нам так до-рог?       Голос дрогнул. Тяжело был проглочен ком. Но хочется говорить, хоть и больно.       — Сначала мама с братом. Твоя мама. Потом наша бабушка. Теперь дед… А другие мужчины… — она тоном словно махнула на отцом. — Остались только мы друг у друга. Кисами сидела рядом, выпрямив спину. Наушники были в ушах, но музыка давно перестала доходить до сознания. Она смотрела в сиденье напротив, не фокусируя взгляд. Пальцы медленно накручивали прядь волос — слишком туго, так что кожа на костяшках побелела.       — Опять, — подумала она. — Только не сейчас.       — Какая разница, сколько я плачу?..       Кисами едва заметно сжала челюсть. В груди неприятно кольнуло — не болью, а чем-то глухим, тяжёлым. Она вдохнула глубже, чем нужно, и тут же выровняла дыхание.       Соберись.       Ты старшая.       — Надо бы привыкнуть, — всхлипнула Мирай. — Но я не могу… Я всё ещё не могу…       Наступила короткая пауза.       — Думаю, может если буду говорить, может легче станет… Я даже не знаю, слышишь лм ты меня. «Человек умирает столько раз, сколько раз он теряет дорогих ему людей»… — Мирай усмехнулась сквозь слёзы. — Красиво, правда? Только я не хочу умирать ещё раз. Я не хочу ещё одну потерю переживать… Я боюсь потерять тебя, Кисами. Я боюсь остаться одна.       Кисами почувствовала, как пальцы сжались сильнее. Ногти впились в кожу. Больно — и хорошо. Это удерживало её здесь.       — Но ведь любимых не теряют… — тихо добавила Мирай. — Их внутри хранят… Да, Кисами?..       Беловолосая повернулась к сестре, не дожидаясь ответа. Ее малиновые глаза были чуть прикрыты, а лицо ничего не выражало. Впрочем, это было обычное дело. В ушах были наушники и мелодия песни тихо слышалась в полупустом салоне. Кисами почти посмотрела, в красные от слез, глаза.       Почти.       Сердце ударило сильнее, чем следовало. На секунду возникло дикое, почти животное желание — взять её ладонь в свою, коснуться, сказать что-то теплое.       Нет. Она ещё больше плакать начнет.       Кисами подавила это движение так же, как подавляла всё остальное.       — Плакать не имеет смысла, — подумала она жёстко. — Это ничего не меняет.       Губы дрогнули, но она тут же прикусила их изнутри.       Нас учили быть сдержанными. Независимыми.       Кто-то должен оставаться собранным.       А забыть… Это невозможно.       Автобус тронулся. На повороте, Мирай, словно не до конца осознавая движение, медленно склонилась в сторону. Её лоб коснулся плеча Кисами, а затем голова осторожно легла на него — слишком легко, будто она боялась, что даже этот жест может оказаться лишним.       Кисами вздрогнула.       Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось. Плечо под весом чужой головы показалось неожиданно тяжёлым. Она застыла. Пальцы судорожно сжались на колене. Дыхание сбилось на один короткий вдох, который пришлось тут же загнать обратно, выровнять, подавить.       Не сейчас.       Только не сейчас.       Мирай больше не плакала. Просто дышала неровно, уткнувшись лбом в ткань куртки, будто искала опору. Тихо выдохнув, закрыла глаза. А Кисами сидела неподвижно. Слишком неподвижно, словно не хотела никаким своим движение оттолкнуть младшую сестру. Но бы кто-то в этом полумраке сумел посмотреть на неё внимательнее, он бы заметил, как едва заметно дрожат её пальцы.       Солнце село, на небе осталась лишь луна. Дорога была «голой» — ни одного транспорта вокруг. Водитель выключил свет, думая, что пассажирам будет удобнее в темноте, поспать, ведь почти ночь.       Но сёстрам не спалось. Обе сидели с закрытыми глазами, думая о своем. Кисами думала о том, что им предстоит сделать, пока Мирай вспоминала то, как когда-то мечтала уехать отсюда.       Поехать вместе с кем-то, болтать по душам, смотреть, как меняются пейзажи, слушать любимую музыку в наушниках, а после песен читать книгу. Останавливаться по пути, когда проголодаешься, заходить в уютные кафе, пить горячий шоколад, кушать круассаны, утыкаться в любимое плечо. Ехать всю ночь напролёт, когда дороги почти пусты, а холодный ветер бодрит тело. И так — до утра, когда можно остановиться, обнять самого дорогого человека и встретить рассвет.

* * *

      Неделю назад сёстры, отказавшиеся от привычного мира, приехали в окраину Токио. Этот город стал для них началом новой главы жизни. Возможно, решение было поспешным, но обе решили вместе вступить во взрослую, самостоятельную жизнь. Первый шаг — оформление опеки — прошёл удивительно быстро, ещё до переезда, и сёстры едва успели об этом подумать.       Город сам оказался слишком шумным. Он казался чужим и давящим, не вызывал тепла и уюта. Но в окраине, куда пал их выбор, ощущение было лучше, потому что было больше природы и меньше людей. Для жизни они сняли однокомнатную квартирку, хотя были варианты и лучше. Денег было достаточно, сёстры только не видели необходимости использовать их больше необходимого.       Два дня назад они успели посетить учебное заведение и сдать все документы. Кисами, старшая сестра, будет учиться на третьем курсе, а Мирай — на первом. Сначала Мирай сомневалась, стоит ли им сразу идти в новую школу, но теперь понимала: сестра приняла правильное решения. Сама школа оказалась элитарной и вечерней: занятия начинались в восемь. Она была в 40 минутах от дома. Выбор пал на неё ещё из-за времени занятий, так как казалась им удобной. Днем подработки, вечером уроки.       Сёстры шагали к входу здания, глядя на новую жизнь. Кисами сняла один наушник, который теперь свисал, как безвольная тряпка. Мирай отметила это привычное движение, улыбнулась внутренне — она часто так делала, и потому только один наушник часто ломался. Но фокус внимания быстро вернулся к стенам школы. Она была не сильно многолюдной, хотя в школе встречались дети богачей, актёры и айдолы.       — Идём, — тихо сказала Кисами, взглянув на сестру через плечо. Улыбка старшей была редкой и солнечной, почти ослепляющей. Мирай удивилась, но улыбнулась в ответ. — Всё будет хорошо, — голубоглазая на эти слова оптимистично кивнула.       Тяжелые двери были открыты, и сестры появились в коридоре. Младшая была просто одета в форму школы Рётей. Её короткие белые волосы были как всегда прямые и распущены, поэтому с прической, в отличии от старшей, у нее проблем не было. Голубые глаза, после стольких слёз, смотрели на всё новое сдержанным и холодным взглядом. Наряд Кисами, старшей из сестёр, намного отличался. Она надела белоснежную блузку, черный бомбер с белыми рукавами, пуговицы которого она расстегнула. Темно-синяя юбка, а также белые кроссовки. Её глаза были полузакрыты, а беспечный вид говорил сам за себя — она пришла сюда сама, но не по своей воле, а просто больше не было причин оставаться там. Её нежно-бежевые волосы были заплетены в косу.       Новые лица привлекли немного внимания. Некоторые всматривались, чтобы узнать возможных знаменитостей, других привлекал контраст образов. Кивашими сейчас направлялись по разным лестницам. Мирай на прощание сказала тихое «До встречи», когда старшая уже исчезла с её поля зрения за поворотом.       Придя в класс раньше учителя, малиноглазая забила на все взгляды в классе, спокойно сев за предпоследнюю парту к окна. Сделав музыку в наушниках погромче, она заложила руки на голову. Кисами чувствовала взгляды недовольства и непонимания, но, несмотря на всё это, никто не стал подходить к ней и расспрашивать её о чём-либо. Некоторые парни с неё глаз не сводили, считая её довольно-таки привлекательной, а девчонки уже смотрели на неё косо, обсуждая причину её перевода в эту школу, создавая свои догадки.       В это время Мирай, пройдя ещё немного по коридору и повторяя в голове название класса, смотрела на высеченные надписи на серебристых табличках, что были над каждой дверью. Найдя нужный класс, она тихо зашла в него и быстро окинула помещение взглядом, после чего подошла к женщине, что являлась учительницей, и объснилась ей. Оказалось, что эта учительница по двум историям: Японии и Всеобщей. Женщине было лет между сорока пяти и пятидесяти, с приятным голосом и лицом. Мирай, пока стояла возле женщины, успела заметить, что та частенько кусает нижнюю губу. Учительница попросила до звонка на первый урок постоять возле неё, чтобы после сразу представить всему классу.       Пока она стояла, ловила некоторые взгляды на себе, инстинктивно смотря в ту сторону, откуда чувствовала взгляд. От всего этого Мирай чувствовала себя странно, ей было очень неуютно, но она сдержанно улыбалась. Среди чужих она спокойно могла держать лицо.       Прозвенел звонок. Мирай представилась. Она написала имя и фамилию, произнося их, а затем попросила всех позаботиться о ней. Учительница после пару слов дала ей возможность сесть на любое свободное место, и голубоглазая села за последнюю парту, у окна.       Урок истории Японии начался. Кивашими младшая немного с трудом запоминала даты, но благодаря усердному труду, нервным срывам и слёзам, пролитых на книгах и конспектах, у неё всегда была хорошая оценка.       Этот день обещал быть запоминающимся.