Неделя дазацу 2: день четвертый. Наркотики.

      Ацуши никогда не бывал в такого рода местах. Просторное помещение с высоким потолком, разноцветные прожекторы, лазеры, светомузыка, биты, пронзающие своей глубиной до костей, повышенная громкость, пониженный уровень здравого смысла — с самого начала парню в клубе не понравилось.       В любом случае Накаджима не собирался отступать — ему всегда хотелось узнать, каково это, поэтому так просто развернуться и уйти он не мог.       Первым об этом желании он рассказал Дазаю — тогда они только-только сближались, начинали узнавать друг друга, и не было ничего удивительного в том, что они разговаривали о своих целях, мечтах и планах на будущее. Мужчина понимающе улыбнулся и кивнул, делая пометочку у себя в голове, но к решительным действиям перешел только через год, когда они уже окончательно стали парой. Он пригласил его в клуб — просто расслабиться, выпить, посмотреть на чужие пьяные лица на танцполе и уйти домой.       И вот... они оказались здесь. Ацуши все жался ближе к Осаму, не решаясь и шагу дальше ступить без него, Дазай потрепал его по плечу и потянул в сторону диванчиков, чтобы усесться за перегородкой за столик недалеко от барной стойки и попытаться рассмотреть меню. В этой половине зала освещение было лучше, чем непосредственно на танцполе, поэтому мужчина быстро определился и вновь вернул свое внимание к Накаджиме. Было громко, но чужой голос можно было услышать даже без крика — лишь бы говорили под самое ухо — поэтому Осаму склонился ближе, говоря:       — Все не так плохо, как ты думаешь. Сейчас выпьем немного вина, потом я дам тебе попробовать несколько коктейлей... А там тебе и потанцевать захочется.       Накаджиму такое напутствие совсем не воодушевило, и он вжал голову в плечи сильнее, внимательно оглядываясь по сторонам — место не вызывало ни комфорта, ни доверия, но парень доверял своему возлюбленному, поэтому взял его за руку и сплел пальцы, благо, в темноте этого никто не мог увидеть. Сам Дазай пошел дальше — сжал между пальцев чужой подбородок и притянул за него к себе ближе, касаясь губ нежным мягким поцелуем. Ацуши отпрянул, закрывая рот тыльной стороной руки, и панически окинул взглядом рядом сидящих. Осаму понял, о чем он тревожился, и поспешил успокоить, вновь оказавшись у самого уха:       — Не волнуйся. Здесь мы можем не скрываться — по большей части потому, что всем плевать. Поцелуй меня, Ацуши-кун, — его голос внезапно стал томным и обольстительным, а подкрепил это все жар, опаляющий чувствительное ушко. Накаджима задрожал, теряя связь с реальностью, и тогда чужой влажный язык прошелся по шее, задевая нервы — это было горячо, мокро, щекотно и просто невыносимо.       Невыносимо приятно.       Накаджима обхватил ладошками острое лицо Дазая и торопливо поцеловал его, едва лизнув его верхнюю губу, вжавшись в нее своими — слишком неловко и слишком невинно для того, кто вытворял вещи и пооткровеннее, но слишком смело в рамках своего дискомфорта. Сегодня Осаму был намерен его раскрепостить, поэтому углубился, нечаянно стукнувшись зубами, раскрыл чужой рот, мягко, но твердо оттянув пальцами челюсть, и сплелся языками, толкаясь, лаская изнутри влажно и жарко до ощущения, будто во рту начало плавиться от такого напора. Когда они отстранились, Ацуши стало немного легче. Принесли вино, и с первых глотков его голову затуманило — такое легкое, головокружительное чувство, почти как от поцелуя, только согревающее не душу, а тело.       Говорить о работе не было смысла. Впрочем, не было смысла говорить в принципе; клуб — не разговорное место вроде кафе, бара или ресторана, здесь больше значения имели жесты, взгляды и улыбки. Накаджима еще не знал, насколько хорошо он умеет общаться с помощью языка своего тела, но он точно знал — сейчас нужно не беседы вести, а пить, спрашивать о напитках и ненавязчиво касаться; не только потому, что так было нужно, но и потому, что он этого действительно хотел.       После вина в расход пошла текила. Всего по одной стопочке, но откровенно и близко — слизать с чужих губ соль, опрокинуть в себя алкоголь и раскусить вдвоем кусочек лайма, проникновенно глядя друг другу в глаза. Ацуши растаял, утопая в темных блестящих во мраке омутах, но не подал виду, смущенно отводя взгляд.       И Осаму утянул его на танцпол, поближе прижимая к себе.       Оказалось, танцевать не так уж и сложно — сначала Накаджима неуверенно двигал бедрами, вилял плечами, кружась, стараясь притиснуться к любимому, а потом его движения стали плавнее и раскрепощеннее, значительно мягче, и казалось, рядом с Дазаем отирался очень ласковый и требующий внимания кот. Горящий соблазнительный взгляд, мягкие мимолетные прикосновения, невнятный заводящий шепот и постоянные попытки вжаться спиной в чужую грудь, выгнуться, выпятить зад. Накаджиме явно больше нельзя было наливать. Но можно было обнять его, укусить, спрятав лицо в сгибе его шеи, алчно присосаться к его коже с намерением оставить крупный засос — и плевать, что он получится так высоко, что скрыть его за воротом рубашки будет нереально.       — Ацуши-кун, хочешь, сделаю тебе приятно? — заговорил Осаму, беря руку Накаджимы в свою, покачиваясь с ним в такт музыке — она была медленной, низкой и чертовски подходящей под их полувозбужденное состояние, пронзающей сознание низкими басами. Накаджима закусил губу, запрокидывая голову, и повернул ее в сторону мужчины, обольстительно ему улыбаясь.       — О-са-му-у... — ласково и по слогам протянул он, поворачиваясь к нему, прикусил его нижнюю губу и оттянул, тут же целуя. — Д-да...       Дазай осмотрелся и, определив, в какой стороне туалет, повел парня туда. Заниматься сексом в грязной кабинке он, конечно же, не собирался, но вот зацеловать его откровеннее, расстегнуть одну лишь жилетку, скрывающую от него горячее любимое тело, облюбовать его губами и языком... хотелось. Очень.       К счастью, туалет оказался пуст, и они ввалились туда, прячась в углу, за стенкой последней кабинки — Осаму вжался спиной в стену, целуя, притягивая Ацуши ближе к себе, а тот отвечал, еле успевая вдыхать. Парень казался совсем неадекватным, но это было нормально для его пьяного состояния — прикрытые глаза, стремление обнять за шею, протиснуть колено между ног, отереться, ощущая жар и дурманящее желание оказаться вплотную к человеку, который был для него всем. Дазай сжал пальцы вокруг его шеи, второй рукой принялся расстегивать жилетку, накрыл ладонью пах, мягко массируя. Накаджима был соленым и влажным от пота, но мужчина продолжал целовать его грудь, не обращая на это внимания, кусал, лизал соски, довольно урчал, теряя и без того помутненный рассудок.       Между ног Ацуши тоже был мокрым, поэтому помогать ему с его напряжением было легко и быстро. Накаджима вскрикнул, кончив, обмяк, подрагивая в чужих держащих его руках, и поднял глаза на любимого, собираясь потянуться к его ширинке, чтобы сделать приятно и ему тоже, но Осаму прервал его поцелуем, соприкасаясь зубами. Ацуши ответил, но заметил что-то странное — кажется, это была конфета или какая-то таблетка. Дазай втолкнул ее в чужой рот языком и отстранился с тихим причмокиванием, глядя на расфокусированный озадаченный взгляд парня.       — Ч-что это? — спросил он, прикрывая губы кончиками пальцев, и Осаму улыбнулся.       — Одна хорошая вещь, — ответил мужчина, прикладывая ладонь к лицу, видимо, закидывая вторую себе. Послышался скрип двери — кто-то вошел; вот черт. — Пойдем.       Когда вошедший скрылся в кабинке, Дазай ополоснул руки, и они с Накаджимой покинули туалет. Было, конечно, жаль, что парень так и не успел залезть ему в штаны, но они смогут продолжить там, где остановились, когда вернутся домой. Танцевать больше не хотелось — главной стала только жажда чужого тела, утолить которую прямо сейчас не представлялось возможным. Пара вернулась за столик, заканчивая с вином, еще долго целуясь и обнимаясь, но Осаму решил, что пора уже уходить, поэтому взял Ацуши за руку и повел к выходу, по пути проталкиваясь через столпившихся людей.       Когда они выбрались наружу, отчего-то резко захотелось покурить — Дазай удивился этому, ведь бросил уже очень давно, и сейчас у него даже сигарет не было. Несмотря на то, что на улице было довольно прохладно, жарко было обоим — их тела горели, пылая изнутри огнем.       — Так, теперь нужно вызвать такси... Не волнуйся, оно скоро приедет.       Осаму достал из кармана телефон, набрал номер, нажал на кнопку вызова и спустя несколько гудков продиктовал адрес. Такси действительно очень быстро приехало, и, когда они с Накаджимой забрались внутрь, можно было вновь прижаться друг к другу, поцеловаться украдкой, сплести пальцы. Поначалу Ацуши отвечал взаимностью, но с каждой минутой он становился все скованнее и отрешеннее, словно не он танцевал и смеялся там, в клубе — перемена эта была неожиданной и очень явной, но Дазай не стал настаивать и чуть отсел, давая ему пространство.       Конечно, когда пара прибыла в общежитие и вошла в квартиру Ацуши, Осаму больше не мог сдерживаться — мягко касался, ведя за собой к футону, тянул за одежду, стремясь поцеловать. Накаджима опустился с ним на постель и неловко стянул с себя жилетку, тревога блестела в его глазах, и он не понимал этого состояния, даже боялся.       Тьма вдруг ослепила его.       Вспышка темноты рассеялась, оставляя после себя пульсирующую реальность, липкую, кажущуюся живой, держащую за горло. Стало еще жарче, кожа покрылась гусиной кожей, и парень затрясся, жмурясь, отстраняя от себя Дазая, в его глазах застыл страх и ужас. Отчего же? Что не так? Он же... вместе с любимым, он хочет хорошо провести с ним время, доставить ему удовольствие, спрятаться в его объятиях, так откуда эта... тревога?       — Ацуши-чан?       — Я-я... Я не... — Накаджима запаниковал, отсаживаясь, посмотрел на свои руки, а линии на них заплыли, заизвивались, словно живые, и шею стянуло еще сильнее.       Ацуши обернулся.       За спиной был директор, душащий его.       Глаза налились слезами, парень заплакал, завыл сквозь стиснутые зубы, хватаясь за свою шею, пытаясь отстранить чужие руки — тщетно. Душащие его пальцы были всего лишь иллюзией. Накаджиму резко затошнило, он упал на бок, сворачиваясь клубком, и затрясся еще сильнее — это было невыносимо, словно вся его ненависть к себе, все его отвращение всплыли наружу и утопили в своем омуте, не позволяя продохнуть. Никакой надежды. Никакого света. Лишь боль, узоры старых шрамов и чувствующаяся на губах кровавая корка, которой нет, но которая была там когда-то — Ацуши очень сильно хотел позабыть это ощущение. И вспомнил его так сильно, что оно впилось в сознание острым ножом, распарывая его и выворачивая наизнанку.       — Ацуши, милый... — Осаму попытался его обнять, стереть рукой слезы с его щек, но парень так сжимался, что это было затруднительно. — Все хорошо. Я рядом.       — Он-ни.. — хныкал Накаджима, цепляясь за простыню. — Они снова здесь! Хотят наказать меня! Кровь, кровь... Н-не... Я не...       — Ш-ш, тихо, здесь никого нет, только я, и я защищу тебя, — утешал его Дазай, поглаживая по плечам. — Больше не будет крови. Я не позволю.       Ацуши не мог прекратить рыдать — чувства были сильными, мотали его из состояния в состояние, терзали душу, разрывая ее на части, сшивая и разрезая нити снова. Он почувствовал, как рождался, почувствовал любящие руки матери, сбрасывающие его в канаву. Холод, удушье, горящие легкие. Неожиданное тепло и, словно в противовес ей — боль, много боли, волнами распространяющейся по телу, разной: от той, что бывает от ожогов и порезов, до той, что расплывается меж лопаток от каждого удара тяжелой бляшки ремня. Его рассудок прояснился всего на мгновение — Накаджима посмотрел в глаза Осаму, и его захлестнуло злостью такой силы, что он даже не поверил. Но кое-что понял и, захлебываясь всхлипами, спросил:       — Те... Таблетки... Ч-что это было?       Его голос дрожал, брови сошлись на переносице, а взгляд загорелся ненавистью — Дазай и подумать не мог, что Ацуши когда-нибудь посмотрит на него так. Мужчина закусил губу, беспокойно гладя мальчишку по голове, надрывно зашептал:       — Я... Я не думал, что... так получится. — Это его вина, если бы не он, Ацуши не чувствовал бы себя так паршиво, какой же он монстр, раз позволил себе такое. — Я не хотел... Ведь... Должно было быть приятно. Ацуши-чан, прости, прости меня...       Осаму попытался его обнять, но Накаджима, охваченный ужасом, сжался, вскрикнул и выбросил руку вперед, до крови царапая чужую щеку, зато отстраняя от себя мужчину.       — Не прикасайся ко мне. — Его голос был так холоден, что Дазай почти физически ощутил этот лед, сковывающий, жгущий кожу мертвенным ознобом. — Что. Это были. За таблетки.       Слезы все лились по щекам парня, он дрожал, глядя на Осаму со страхом и отвращением — Ацуши чувствовал, будто его обманули, предали, вытерли о него ноги и протащили лицом по шершавой земле, как это делали все, как это делали всегда. Дазаю стало не по себе от этого взгляда. Отчаяние поселилось в его сердце, он не знал, как искупить свою вину, как доказать, что он не стремился вгонять его в это бесконечное причиняющее боль уныние.       — Это... ЛСД, — признался мужчина, опуская голову. Он ничего не мог с этим поделать — все уже произошло.       Накаджима молчал, стискивая дрожащие зубы. Он боялся моргать, боялся вновь увидеть эту густую темноту, всепоглощающую, пугающую, пропитывающую сознание гнилью.       — Убирайся, — тихо произнес, отползая от него еще дальше. Наверное, ему не стоило этого делать — в одиночестве будет больнее, холоднее, Ацуши не знал, сможет ли пережить это самостоятельно, но... Он действительно не хотел его видеть. Не хотел чувствовать эту отвратительную ненависть, влезающую под ребра, соскребающую чувства, разрушающую изнутри.       Осаму покорно поднялся, прошел к выходу и хлопнул дверью, покинув его. Совсем.       Накаджима заревел в голос, царапая плечи, крича, глуша свой голос подушкой, но тщетно — звуки просачивались сквозь ткань, и их наверняка можно было хорошо расслышать за стенкой. Ацуши боялся, что Дазай возненавидит его за эту слабость, за чертову жалость к себе, но... он сам виноват. Что за ужасные чувства, толкающиеся в глотку колючим густым комком, что за терзающие разум мысли — грязные, низкие, полные желчи и злобы.       Сильнее парень боялся только, что эти чувства останутся. Что он возненавидит Осаму и больше никогда в жизни его к себе не подпустит, преданный, измученный, вымотанный чужим эгоизмом. Он же мог... спросить разрешения. Мог узнать, хочет ли Накаджима рисковать ради призрачной эйфории, поинтересоваться, нужно ли ему это. Впрочем, вина Ацуши здесь тоже была — он в самом начале должен был спросить, что за таблетку Дазай ему дал, настоять на четком ответе, отказаться принимать что-то настолько сомнительное. Слепое доверие... привело его к тому, что сейчас он один. В апатии. В смятении. Страхе.       И будто что-то ползет по спине, холодное, вязкое, опутывающее позвоночник тесно, до эфемерного хруста.       Накаджима всю ночь не сомкнул глаз, переживая самый худший в своей жизни кошмар — кошмар наяву. Утром нужно было на работу, а он все не мог успокоиться, у него едва получалось двигать конечностями, даже пальцы не подчинялись его воле, как бы он ни пытался перебороть себя. Ацуши зашипел, перевернулся на другой бок и, сделав над собой усилие, сел, крепко обнимая себя — ему нужно было почувствовать хоть какое-то тепло после ночи этого ужасного холода, пусть свое; чужого он не смог бы вынести. Юноша не знал, как ему стоит сегодня себя вести, как ему заговорить с Дазаем и объяснить ему, что тот совершил очень плохой, просто отвратительный поступок, причинивший ему столько боли — Накаджима все еще не мог выбросить из головы навязчивые мысли о приюте, а ведь он запер их когда-то, похоронил в глубине своего сознания с надеждой больше никогда не вспоминать.       Осаму разрушил эту надежду, разбил ее вдребезги и протоптался по осколкам — вот, что он сделал.       Ацуши не мог просто взять и простить это, хоть очень сильно хотел.       Весь день он избегал Дазая, стараясь не заснуть за работой. Увильнуть в другую комнату, начать говорить с Куникидой, рядом с которым можно было не беспокоится, что Осаму подойдет — иначе Доппо нагрузит его лишней работой, от которой мужчина усиленно отлынивал. В середине дня парень ушел на слежку, чувствуя себя в глубокой тоске, но молча следить и делать фотографии это ему не мешало — разве что постоянно отвлекал ком в горле, который никак было не проглотить. Кажется, это состояние у него надолго; Накаджима мысленно выл, на обратном пути в Агентство вовсе раскис, чувствуя, как силы покидали его, а гравитация придавливала его своим неподъемным весом к земле. По возвращении в офисе его таки ждал Дазай. Он подошел с твердой уверенностью в тех словах, которые хотел сказать, но Ацуши не дал ему и голоса подать, прервав его тихим:       — Кажется, я просил не трогать меня.       «Мне тяжело даже просто смотреть на тебя, — хотелось сказать. — Я хочу простить тебя, но я боюсь. Мне страшно, что ты сделаешь подобное снова, что заставишь меня страдать, плакать и биться в агонии, как это было вчера». Но Накаджима молчал, стискивая зубы — ком в глотке не давал ему говорить. Осаму поджал губы и кивнул, оставив его в покое.       День за днем, без совместных миссий и обедов, поодаль друг от друга — лишь бы не встречаться взглядами, лишь бы не пересекаться. Дазай боялся сделать хуже, но ждал и верил, что однажды Ацуши пойдет ему навстречу (и не спал ночами, выпивая, терзаясь, ненавидя себя за то, что совершил). Накаджима боялся тоже, и похоже это было на детское опасение неприятного разговора — с одной стороны, спокойнее было молчать, а с другой, вопрос о том происшествии так и остался нерешенным. Они расстались насовсем или это временно? Имеет ли Ацуши право вернуться к Осаму, крепко обнять и утащить его в свою квартиру — потому что спать одному холодно и тошно?       Но в один из дней Накаджима решился сделать первый шаг, показать, что он хотел бы ступить на тропу примирения. Парень подошел к лежащему на диване Дазаю во время обеда и тихо отчетливо проговорил:       — Мы... Можем посидеть внизу вместе? Только молча. Пожалуйста.       Он боялся, что Осаму возмутится такому ультиматуму, но мужчина неверяще поднял на него глаза и кивнул без лишних слов, направляясь вместе с ним в кафе на первом этаже. Они вправду ели в тишине, но зато плечом к плечу — и сердца обоих бешено стучали от волнения из-за такой близости спустя столько времени. Дазай восхищался своим мальчиком, его стремлением и умением прощать, давать второй шанс, терпеть его и в некоторые моменты задерживал дыхание, боясь им все испортить — настолько серьезно все для него было. Но чашки еды опустели. Ацуши, неловко прижав ладони к груди, зажмурился и положил голову на чужое плечо — он хотел, хотел этого, он так скучал по этому, скучал по своему нежному любимому Осаму, но страх затмевал рассудок, и быть смелее не получалось физически. К счастью, мужчина ни отстранил его, ни обнял — просто принял его, просто продолжил так же сидеть, прерывисто выдохнув. Накаджима был ему благодарен.       Просидели они так недолго.       — Я... Спасибо, Осаму, — произнес Ацуши, поднявшись, развернувшись к нему лицом, и первым вышел из кафе, пытаясь унять дрожь в руках, пытаясь сдержать бешеное биение сердца.       Он жалел. Жалел, что съел тогда ту чертову таблетку, жалел, что она не подействовала так, как Дазай хотел, жалел, что им пришлось расстаться, пусть и на время, молча, просто предоставляя друг другу пространство. На самом деле, пространство это по большей части было нужно Накаджиме, однако парень не знал, как долго это должно продолжаться и что должно измениться. Осаму должен что-то усвоить? Ацуши должен снова научиться ему доверять? Пусть так. Но должен появиться такой переломный момент, в который захочется вложить свою руку в чужую, снова обнять, крепко прижаться и, черт возьми, простить, взять слово, что такого больше никогда не повторится.       Накаджима всем сердцем желал, чтобы этот момент наступил.       Но ждать воли судьбы — дело долгое и неблагодарное. Ацуши жил смирением и ожиданием почти всю свою жизнь, но Дазай... Дазай больше не хотел ждать. И создал этот момент своими собственными руками.       Это произошло через день после их совместного обеда — Накаджима выходил из офиса Агентства, чтобы спуститься на первый этаж и хорошенько покушать, но, не успел он дойти до лифта, его схватили за руку и потянули в сторону лестничного пролета. Ацуши на мгновение запаниковал, потом, увидев спину Осаму, занервничал еще сильнее, но стиснул зубы, следуя за ним, переборол свое волнение, намеренный узнать, что Дазай собирается сделать. Если появится шанс простить его — он его простит, кинется ему в объятия. Но если мужчина снова сделает какую-нибудь глупость...       Накаджима не хотел терять его. Не хотел. Но, если придется, он окончательно воздвигнет между ними стену и не пустит — больше боли он не выдержит.       Осаму вел его на пятый этаж — там был только ненужный хлам, полумрак от единственной на все помещение лампочки и ни единой души. Они вошли в комнату. Ацуши ступил вперед, Дазай остался позади, закрывая дверь, и парень развернулся к нему, посмотрел ему в глаза, невольно отступая на шаг, неловко пятясь, испытывая смутное, копошащееся в животе беспокойство. Осаму выпрямился, глядя на него уставше, умоляюще, поджал губы и шагнул ему навстречу, останавливаясь в паре метров. Поклонился. Опустился на колени. Ничком лег на пол, подрагивая, громко и отчаянно выкрикивая:       — Прости меня, Ацуши! — Накаджима задрожал, медленно поднял руку к лицу, кончиками пальцев прикрывая свой разинутый от удивления рот. — Я должен был спросить тебя! Должен был помнить о том, что нужно считаться с твоим мнением и желанием!       — Дазай... — Ацуши было тяжело на это смотреть. Он опустился перед ним, осторожно коснулся дрожащими руками его плеч. Кажется, в горле снова стягивался тугой ком, но он больше не был колючим, не царапал изнутри глотку.       — Я очень сожалею, что причинил тебе боль... — Осаму дрожал, не смея поднимать головы. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня страдал... Прости, — выдохнул он, и Накаджима не выдержал, крепко обнял, вынудив его выпрямиться, уткнулся ему в грудь, плача, но стараясь не показывать этого.       — Ты дурак! — невнятно пробормотал он, прижимаясь еще сильнее. — Не делай так, никогда больше!       Дазай замер, не веря, что Ацуши наконец-таки снова его обнимает, что снова позволяет чувствовать свой запах и тепло своей кожи. Мужчина обхватил его руками, пальцами сжимая одежду на его спине, и уткнулся ему в шею, рвано и часто кивая.       — Никогда и ни за что, — согласился он, поглаживая Накаджиму по голове.       — Мне было так страшно... — Парень кусал губы, вжимаясь щекой в чужую грудь, млея от нежных поглаживаний — он так по ним скучал, так хотел вновь почувствовать, как ласково Осаму треплет его по волосам...       — Я понимаю.       — Я боялся, что останусь без тебя... Совсем... — признался Накаджима, тихонько всхлипывая.       У Дазая сердце разрывалось от того, сколько боли и горя было слышно в его словах. Этот нежный мальчик боялся его потерять. Боялся потерять из-за его же дурости. Осаму до боли закусил губу, пытаясь заглушить вину, но та терзала, терзала болящее сердце, не позволяя сделать вдох. Мужчина чуть отстранился, заглядывая в мокрые от слез пурпурно-золотые глаза, и утер щеки Ацуши, улыбаясь криво, изломлено, больше печально, нежели счастливо.       — Я рядом, Ацуши-чан. Я не оставлю тебя.       И нежно коснулся губами губ, искусанных, обветренных, немного шершавых, но все таких же любимых.