между руин

— Арс… — Я подумал, будет классно, если ты не сдохнешь вот сразу, — Соболев спокойно обходит Арса, затем Антона, шагами будто вырисовывая кривоватую петлю. — Ну, хоть немного пострадаешь. Ведь сразу я мог тебя замочить ещё в двадцать первом веке, но прикольнее же помереть в двадцать втором, да? Не? — не кривоватую петлю, а восьмёрку. — В двадцать втором вообще всё прикольнее. — «Прикольнее», бля, тебе семь лет? Молодишься, старикан? Пусть попиздит ещё, думает Антон; пусть поболтает, сколько ему там нравится, потому что Антон пытается одновременно следить за Ильёй, не выпускать из вида Арсения и скинуть наручники чистым усилием магии и воли. Воли у него — хоть отбавляй, а вот магия, хоть и вернулась после ритуала, шалит нещадно, он чувствует; вместо того, первого прилива сил внутри Антона всё ходит едва ли не ходуном. А Илья ходит восьмёркой. — Ой, я бы заткнулся на твоём месте, Тох, потому что, Арсений, слушай, порежь себе шею, только не сильно, ладно? — Арс, нет! — да хрен там. В голосе Антона — в отличие от Соболева — нет нихрена гипнотического или какого угодно, никакого влияния, кроме нервного пожалуйстапожалуйстасукапожалуйстанеслушайегонеслушай. Это не работает. Арс ведёт ножом по коже медленно, аккуратно, так же плавно, как вёл бы кистью по холсту, и вслед за его движением на шее проступает кровь. — Арс! — Ему насрать, — дружелюбно подсказывает Соболев, продолжая выхаживать между ними. — Он и спрыгнуть отсюда может, если очень хорошо попрошу, но я не решил ещё, стоит ли. Просто место классное, столько воздуха. Даже когда вокруг, — он машет руками неопределённо, — всё это высоченное дерьмо. — Всегда знал, что у тебя пиздецовые комплексы насчёт роста. Соболев, хмыкнув, смотрит походя на Арсения; тот, не опуская руки, тем же движением выводит на своей коже второй порез. Это не страшно, убеждает себя Антон. Это всё хуйня. Заживёт как на собаке. Соболев поиграться хочет; хотел бы убить — убил бы обоих, так? Или нет. Нет, нет, сука, нет, конечно, он же ёбу дал, явно; ему эти все кошки-мышки — просто способ развлечься, потому что он готовил эту свою месть хрен знает сколько лет — и наконец дорвался. Дорвался; Антон цепляется за эту мысль. Только в сказочках и вылизанных кинолентах задуманные сто лет назад планы берут и срабатывают. В реальности — план Соболева уже не сработал, так? Проклятие снято, международный розыск тоже скинули, и Илья узнает о новых поворотах следствия, если даже до сих пор не успел; а ещё он — ебанутый мудак, у которого последний век жизнь была не сахар. Антон уверен, что все рациональности у Соболева кончились уже. Или потихоньку кончаются. Даже его контроль над Арсом — он мог сделать из этого всё, что угодно, но сейчас просто пытается измучить Антона… Чем? Тем, что Арс на себе пару порезов оставит? Так они заживут. Как на собаке. А Соболев всё выписывает ногами, медленнее и медленнее с каждым разом, свою восьмёрку вокруг них с Арсом. — Кстати, — Илья разворачивает в воздухе тонкую полоску смартфона, на котором Антон замечает что-то чёрное — типа чехла. Может, так они с Клячкиным блочат привычные поисковые извне. — На ноже яд. Он говорит на секунду позже, чем до Антона доходит наконец. Нихрена это не кривая восьмёрка. Точнее, не просто… — Нет, — выдыхает он. — Нет. Арс. Арсений, блядь, посмотри на меня! Он смотрит. Арсений смотрит на Антона, во взгляде — тоска и ничего больше; рука с занесённым у горла ножом дрожит то ли от усталости, то ли хрен знает от чего ещё. — Арс, пожалуйста, послушай меня. — Там яд, — вклинивается Соболев, замирая наконец ровно между ними; творит что-то со смартфоном, пальцы бегают по экрану, едва касаясь. — О, Ромка там занят, ну ладно… — Арс, сопротивляйся. Он просто ублюдок мелкий, он не мог залезть в тебя так глубоко. Ты сильный телепат, блядь, — Антон срывается на громкий, яростный шёпот; это так театрально, Арсению должно бы было понравиться, но он смотрит на Антона и непонятно вообще, слышит ли. — Столько лет прошло. Ты сильный. У тебя не башка, а сплошные барьеры, Арс, пожалуйста… — Яд смертельный, — Соболев убирает смартфон; сдвигается на шаг вправо, так, чтобы разорвать между Антоном и Арсением зрительный контакт. — Но медленный. Подыхать он будет сутки, ещё пары порезов достаточно, ну и всё равно получится позже тебя. Но глянуть, как мучается, успеешь. А он успеет тоже много чего. И будем мы все молодцы, классно, Шастун? — Пошёл нахуй, — Антон регистрирует информацию рациональной частью мозга, которая у него так удачно теперь обнаружилась; другой — не может. Если обрабатывать то, что Соболев несёт, не механически, а как-то ещё, то эта дорога ведёт прямиком в никуда — к отчаянию, к страху, к Эду. Нельзя, сейчас нельзя. Илья не от балды фигурой вышагивал, не узорчики своей ходьбой чертил; Антон поверить не может, что не узнал сразу ритуальную часть сложной телепортации, которая не нужна никогда была кому-то вроде него самого. Соболев собирается перенести их — куда-то; блядский ритуал — сколько уже можно — позволит сделать это так, что не отследишь вообще, это даже не путешествие по теням, потому что побегать за ними в мире теней может как минимум Журавль, если кто-то догадается его привлечь быстро; как минимум Журавль мог бы догнать, найти, выискать, но это… Антон всё ещё не может скинуть наручники; ничего не может. Голова трещит так, что, того и гляди, взорвётся. — И что? — выдавливает он из себя последней надеждой оттянуть что бы то ни было хоть на минуту; магия наконец скапливается в районе запястий, мягко обволакивает руки, ползёт через почти бесполезные сейчас браслеты, надо только дать ей выход, хоть какой-то, сука, выход. — Не получилось засадить, и ты теперь меня убьёшь просто? И его убьёшь? Десять лет зелья варил и планы выдумывал, чтобы что? — Чтоб ты сдох, Шастун, — то ли отвечает, то ли просто желает; улыбается, так или иначе, мерзко, самодовольно, как Антон раньше не видел, насколько мерзкая эта улыбка? — Обещаю, будет весело. Звук, похожий на взрыв, сбивает Антона с настроя; Арс даже ухом не ведёт, но Антон — одновременно с Ильёй — вертит головой по сторонам. И ещё, и ещё, звук повторяется, по одной из ближайших башен ползёт нехорошая, страшная дымовая завеса. — Ромка развлекается, — Соболев тянет почти ласково, и это возвращает Антона обратно. Из мира — в их маленькую ублюдскую реальность на крыше башни, где один из браслетов наручника начинает, наконец, поддаваться. — Ну пусть. Погнали, пацаны? — Нахуй пошёл, — повторяет Антон; концентрируется как может — на себе, своих руках, своей магии. На наручниках, дельфиниум с которых почти уже не жжёт, либо у Антона там вместо запястий теперь кровавая каша, и мозг занимается заботливым замещением. Это неважно. Антон чувствует: надо только выбрать нужный момент. — Погнали, значит, — Соболев расставляет руки по сторонам, будто указывает на Антона с Арсением, но не касается. — Смотрите, чтоб не стошнило, рано ещё страдать, у нас шоу-программа. Три-два-раз. Арсений, повинуясь взгляду Соболева, быстро опускает руку с ножом, и в следующий же момент их затягивает в себя невидимый вихрь телепортации; это почти похоже на то, как привык перемещаться Антон, но чуть медленнее. Неприятнее. Он больно стучится коленями об пол, приземлившись с размаху, и не тратит времени, чувствуя, как носом идёт кровь, кидается мимо Соболева прямо на всё так же пусто глядящего Арса, окружающую обстановку регистрирует мимоходом, как может, — окон нет, воздух спёртый и влажный, какая-то абсолютно средневековая пыточная херня у стены, безликий камень стен, — рвёт наручники, не удерживая почти звериный вопль от вспышки боли. Дотягивается всем собой до Арса на секунду раньше, чем Соболев успевает сделать то же. Телепортируется. * Паша отбивается на автомате. Он от магии своей отвык так же, как недавно от одиночества, а теперь — вот — заново давай, привыкай, и к одному и к другому. Где-то на задворках сознания мелькает мысль о Ляйсан, но световая вспышка от какого-то мудрёного заклинания блядского Клячкина — куда реальнее, чем какие-то мысли. Реальнее, и совсем рядом; Пашу спасают только рефлексы — вовремя выставленный щит. — Ну за собой следи, блядь! — возмущённо орёт Матвиенко; у него проблем по горло, пытается чудом магии и техники удержать небоскрёбы вокруг них от учинённого взрывами Клячкина разрушения, потому что полиция на бесконечные вызовы Родригеза не откликается. Почему? Паша же слышит грёбаные сирены, значит, кто-то рядом, но не пытается добраться до них по воздуху, а ведь в разы было бы быстрее. Клячкин, маниакально посмеиваясь, прыгает вокруг них по теням, атакуя и одушевлённое, и неодушевлённое с одинаковой хаотичностью; это так банально. Сука! Это так банально, и неужели вот ради этого нужно было, чтобы Эд… Ради чего? Ради вот этого? Ради Шаста? Ради, блядь, Попова? Тим пытается поймать ёбнутого умбракинетика в портал, но проваливает попытки раз за разом; Паша в пятый раз вскидывает запястье, выпаливает раздражённое: — Журавлёв, голосовое, сука, в старый Сити, БЫСТРО! Спит он там что ли, блядь? Полиция выруливает наконец навстречу их разрушениям; Матвиенко первым соображает: — Хуйня какая. Они едут слишком медленно, три служебных тачки с мигалками, всё по красоте — и очень по-театральному, как на парад, а не на арест или место преступления — или как вообще назвать их мудацкий междусобойчик. Останавливаются; из машин почти одновременно вылезают люди в форме следаков и оперов, Паша узнаёт даже после долгих лет отсутствия в России, потому что Белый таскает примерно такую же. Подходят к Клячкину, тот говорит им что-то. — Какого… Тим, лови их! — отчаянно орёт Паша; успевает раньше, чем все прибывшие копы, или кто они такие вообще, вскидывают оружие как по команде. Родригез, бормоча что-то вряд ли цензурное без перерыва на выдохнуть, выбрасывает руки вперёд, набрасывая портал, ловит только троих. Соболевская телепатия, соображает Паша; злодей ну джеймс-бондовский прямо, чтоб ему там пусто было, чтоб он сдох, нахуй, пусть бы Шастун его там уже грохнул. Пусть бы живой остался. * Блядь, блядь, сука, только бы не расщепило, только бы, только бы… Телепортация на инстинктах — чистой воды рулетка, но на осознанные просчёты у Антона времени не было; он только обхватывает Арса руками где-то в процессе и надеется на лучшее. В его-то годы — пора бы и перестать, так бы Воля сказал; но у Антона другая фамилия и другое отношение к жизни, пошло оно всё нахуй, думает он судорожно, пошло оно всё. — Больно, — шепчет вдруг Арс, и Антон вздрагивает, отстраняется, машинально смотрит вниз; Арсений — где-то в процессе — умудрился, походу, руку не туда повернуть, на штанине джинсов порез, на ноге — порез тоже, глубже тех, что на шее, и Антон стонет, пытаясь не свалиться в самобичевание моментально; сжимает зубы. Размашисто выбивает у Арса нож из руки. — Говори что-нибудь, — просит Арсений ещё тише. — Арс, ты… — Говори что-нибудь, — смотрит всё так же пусто, но Антон вообще уже не знает, что происходит, поэтому слушается. — Сейчас, подожди, подожди… — бьёт пальцем по смарт-часам наконец, бормочет торопливо команды, высылая геолокацию десятку контактов сразу, добавляет вопросительный и восклицательный знаки, не диктовать же им блядскую поэму, нужно сначала… Оглядеться хотя бы. Осознать себя — где-то. Ой, бля. — Мы в Риме, — вслух соображает Антон, спешит вернуться взглядом к Арсению, вокруг себя он понял уже всё прекрасно; кровь из носа всё идти не перестаёт, и он раздражённо машет рукой, останавливая её поток заклинанием; спохватываясь, накрывает порезы Арса голыми руками, лихорадочно вспоминая хоть какие-то ещё целительские заклятия из пашиного арсенала. — В Риме, мы в квартире у Эда, я когда-то сюда постоянно гонял, может, мозг считает безопасным, прикинь? Спустя столько-то лет, у него тут неплохо, кстати, мы тебя залечим щас и подумаем, чё делать, окей? Арс? К Макару тебя надо, ща, минутку отдохнём и ещё раз телепортнемся. Даже не вздумай здесь мне. Даже, сука, не вздумай. Арсений вздрагивает, бьётся крупной дрожью, едва Антон замолкает, рвётся из его рук куда-то в сторону ножа, и Антон инстинктивно спешит хоть что-то: — Арс! — тот замирает, действительно, и Антон мысленно умоляет свои лёгкие выдержать бесконечный пиздёж, который, вроде как, помогает. Он, правда, не знает чему и не знает, как; но не время сейчас осмысливать — да что угодно. — У Эда прикольно, жаль, мы не задержимся, жаль, он… Блядь. Блядь. Потом, потом. У него в другой комнате, тут за стенкой, прям как тату-салон целый, чернил дохуя каких-то, я так и не разобрался во всём, вроде освоил, а вроде нихуя, вот ну как это? Понимаешь? Да нихера ты не понимаешь, — порезы под его ладонями затягиваются, но Антон боится залечивать их совсем — может тупо не получиться, во-первых. А во-вторых, он не знает, чем именно был отравлен нож, и что может понадобиться, чтобы обернуть действие яда вспять. — Нихера, тебе-то всё даётся, и швец, и жнец, и хуец, блядь, Арс, пожалуйста… Антон не знает, о чём просит. Наверное, обо всём самом банальном.