Сэр Шурф, счастье

Я шёл домой к Лонли-Локли, сам порой удивляясь, как докатился до жизни такой. Но удивлялся я вовсе не тому, что иду в гости к лучшему другу — в этом-то как раз ничего особенного не было — но тому, что я шёл с вполне конкретной целью, о которой я думал то ли с предвкушением, то ли со страхом. Позволить Шурфу совершить надо мной этот грешный ритуал… до сих пор я считал это немного чересчур личным, смущающим и вызывающим внутреннюю дрожь, скорее неприятную, чем наоборот. Как перед визитом к стоматологу. Или венерологу. Я как мог гнал эти несвоевременные мысли и чувства, а мог я, как оказалось, неважно. Они, нет-нет, одолевали меня с разной степени частотой и силой. И вот как раз в один из таких особо успешных приступов сомнений и страха, когда я уже был готов повернуть назад и припустить самым быстрым бегом, на который был способен, обнаружилось, что я стою уже у самой калитки в сад Шурфа. Сам хозяин меня и обнаружил и тем самым невольно отрезал путь к отступлению — не убегать же мне позорно на его глазах. Шурф Лонли-Локли, даже дома одевавшийся довольно однообразно, то есть в белый с белым, неподвижно стоял по ту сторону калитки и выжидательно смотрел на меня. Непосвящённому человеку могло бы показаться, что Шурф был несколько равнодушен к факту моего прихода, но мне всё представлялось несколько иначе. Я отлично видел в его глазах нетерпеливую радость, но она была так глубоко, что издалека сразу и не рассмотришь, и нежность, и некоторое удивление, и как он прикладывает видимые усилия, чтобы дышать размеренно и желательно не слишком громко. То пророчество, произнесённое Шурфом… вот о чём оно было. Ты пришёл. Неужели сейчас ты со мной? Я калитку тебе отворяю. И смолкает тот жуткий мой внутренний вой, Я едва с ним доселе справлялся. — Макс, — выдохнул он, уставившись на меня, как на восьмое чудо света — смешная поговорка в Мире Стержня, — ты пришёл. Всё-таки. — Конечно, пришёл. Я же обещал. Только не говори, что тебе это приснилось. Лонли-Локли слабо ответил на мою кривую улыбку — это было у него за радостное приветствие — и кивнул. — Я долго ждал этого дня и теперь просто не в состоянии отрицать реальность твоего обещания, даже если бы оно мне приснилось. И я помню, о чём мы договаривались, ты можешь быть спокоен на этот счёт. Как хорошо, что Шурф не забывает подобные нюансы. Он, как сейчас помню, был тогда настолько счастлив, что сразу (то есть очень быстро, едва ли не быстрее, чем я успевал закончить фразу) соглашался на всё, что я предлагал, на все условия, какие у меня были. А было их у меня, на удивление мне самому, не очень много. Честно говоря, всего два: во-первых, всё должно быть без лишней нежности и ласк (в конце концов, это был всего лишь магический ритуал, а не свидание влюблённых; Шурф, конечно, мог бы с этим не согласиться, но не стал), а во-вторых, Хельна в это время не должна была находиться в доме. Её формальное согласие на это действо с участием её мужа вовсе не добавляло мне самому внутреннего комфорта и спокойствия. Все-таки, я довольно совестливое существо, и мне было бы страсть как стыдно перед всем этим или сразу после вдруг встретиться с ней в каком-нибудь коридоре и посмотреть в глаза. Не знаю почему, но стойкое ощущение, что я вынуждаю Шурфа изменить ей со мной, не покидало меня ни в какую. И даже то, что она сама просила меня об этом, не меняло ничего. Поэтому, подумал я, её и не должно быть хотя бы поблизости. — Ты… — вымолвил я и, внезапно охрипнув и кашлянув, смущённо замер по другую сторону калитки, не решаясь её открыть, — ты говорил, что приготовишься… к этому. Как? Грешные Магистры! Я был совсем не уверен, что хочу узнать это вот прямо сейчас, даже не войдя в дом. Зачем спросил?! — Сам увидишь. Ничего страшного на самом деле, — заверил мой лучший друг, уже вполне овладевший не только голосом, но и дыханием, молодец какой. — Макс, не бойся ты так. Проходи давай. Или так и будешь дрожать и топтаться там, полируя сапогами камни мостовой? Он вдруг с несвойственной ему порывистостью метнулся к пресловутой калитке, и мне в какой-то момент показалось, что он готов разнести её в щепки — а чтобы не повадно было вставать препятствием между им и мной. Но Шурф просто отпер её немудрёный замок и распахнул, отойдя в сторону. Я, мысленно наподдав себе пинков за нерешительность и тупую стеснительность (все эти «прекрасные» чувства были тем более неуместны сейчас, когда я уже был здесь), быстро прошёл по дорожке мимо друга, краем уха услышав, как тот осторожно втянул носом мой запах, и мысленно воскликнув «какого чёрта!». До двери его дома было шагов шестьдесят, не больше. Я преодолевал их, непрерывно ощущая, как сверлит мне спину взгляд Шурфа, шедшего следом за мной. Правильно делаешь, Мастер Пресекающий, следует пресечь у меня даже иллюзию того, что я могу незаметно смыться. Теоретически-то уйти отсюда я мог, но перед этим пришлось бы аргументированно объяснять Лонли-Локли причину столько непоследовательного моего намерения. А в аргументированных объяснениях спецом был он, а не я. Я мог предъявить ему только свои сумбурные эмоции. Шурф, добрая душа (да, добрая, а что), иногда соглашался считать их весомыми аргументами. Но ладно он, как я-то смогу самому себе смотреть в глаза, если, по сути, обману друга, предам его доверие, ведь я был в курсе его чувств ко мне, далеко-далеко выходящих за рамки дружеских. — Что мне делать? — нервозно спросил я, мимоходом отметив, как, оказывается, громко захлопывается входная дверь. — Просто я не знаю, что в таких случаях говорить и делать… Ты пришёл, запретив мне тебя целовать. Я согласен — хоть так, но с тобою. Ты не хочешь любовь мою, Макс, замечать, Но сегодня её я не скрою. — Успокойся, Макс, — перебил меня Шурф, чуть поднимая руку и продемонстрировав мне пустую ладонь, но не пытаясь приблизиться ко мне, даже чтобы ободряюще приобнять за плечи. Отлично, он помнит о моём первом условии — «никаких нежностей и ласк» — и соблюдает его. Честно говоря, я уже начинал раскаиваться, что потребовал этого: Шурф теперь не решался подойти ко мне даже как друг, боясь, вероятно, спугнуть, как уже однажды случилось. — Ты и не должен этого знать. Всё основное я сделаю сам. Ты сам, да? Конечно, Шурф. Зато я чётко понимаю, что требуется от меня: только добровольное согласие и пассивное послушание, пока ты будешь… пока ты будешь меня… Даже мысленно я не мог назвать вещи своими именами. Моё сознание выставляло какой-то блок, табу на это, надеясь, вероятно, что к тому самому моменту «икс» ему удастся уйти в отпуск. Но оно никогда не было таким удачливым, нет. И Шурф видел всё это, отчётливо считывал мои эмоции и сомнения. От того, вероятно, и брови его вдруг нахмурились. — Ты можешь покинуть мой дом прямо сейчас, Макс, — сказал он, так тихо-тихо, словно ему приходилось выдавливать слова через силу. — Пока ещё не поздно… кхм. Похоже, ты совсем не готов. Я удивлённо посмотрел на друга, так упорно произносящего то, что ему не хочется произносить, о чём не хочется даже думать. Я очень понимал его. Сам был в таком же положении. — Ты как всегда великодушен, Шурф, — избыточно бодро ответил я и даже сумел улыбнуться другу. — Но нет, я не сбегу, я ведь тебе обещал. А моя нерешительность — она пройдёт, обещаю. Да и кто станет отказываться от подарка на моём месте? — С тобой особый случай. — Почему? — Донатор даёт, конечно, в дар — это в большинстве случаев. Я бы сказал, в абсолютном большинстве. Но я же вижу, это невозможно не видеть, что ты платишь за него очень даже высокую цену. Именно для тебя высокую. Поэтому не могу ещё раз не предложить тебя забыть о ритуале и восстановить непринуждённое общение между нами. Это будет лучше. Наверное. Нежелания Вершителя так же сильны, как и желания. — А вдруг с тобой или со мной снова начнёт случаться всякая ерунда? — несколько более резко, чем хотел, сказал я. — Это всё уже много раз обсуждено, поэтому я остаюсь. Шурф. Неужели ты меня прогонишь? Чёрт, получилось чересчур кокетливо! — Нет, — ответил он и, словно испугавшись одной мысли прогнать меня, покачал головой. Лонли-Локли быстро ушёл куда-то и вернулся, спустя пару минут. Он нёс поднос с камрой, которую я унюхал издалека. Великолепнейший напиток этого Мира, я только сейчас это обнаружил, обладал ещё одним полезным свойством: привносить некоторую непринуждённость в разговор — при том, что не содержал ни капли алкоголя. А вот некоторые вопросы сэра Лонли-Локли, уж это я всегда знал, способны были эту непринуждённость развеять в пыль. — Тебе неуютно, Макс. Что ещё я могу сделать для тебя до того, как мы начнём? Просто не говорить об этом. — Ничего, Шурф, просто… Просто то, что произойдёт сейчас — это… ну, мне с этим нелегко смириться. До сих пор, представляешь. Повисшая пауза была исполнена тяжёлой неловкости. — Почему ты считаешь меня другом, Макс? — наконец, спросил Лонли-Локли, глядя куда-то мимо меня. Я пожал плечами, задумавшись. — Я могу сказать тебе что угодно, любую ерунду, и ты не дашь мне в морду, не поднимешь на смех. Не уйдёшь. Мне важно это знать. И понимать — тоже важно. — Ты ведь не вбил себе в голову, что разрушишь нашу дружбу, если сделаешь в ритуале что-то не так? Я молчал, обдумывая его вопрос. Молчал и понимал, что такие опасения у меня тоже есть, хоть они, строго говоря, и не на первом плане. — Макс, — позвал Шурф, когда моё молчание затянулось. — Мне просто до чёртиков страшно, и ритуал тут почти не причём, — уставившись в кружку с камрой, выдавил я, проговаривая то, что исподволь мучило меня столько времени. — Ты ведь изменил мою жизнь, потому что до тебя у меня таких, как ты, друзей не было. Но иногда меня буквально оглушают твои чувства ко мне, ты ведь помнишь, я эмпат. И поэтому в последнее время мне всё чаще приходится блокировать то, что исходит от тебя. И понимаешь, блокируется-то все, в том числе и дружеские чувства. И мне проще упорно не видеть в тебе страсти, которые будоражат тебя. И это меня бесит и пугает! Я не хочу потерять первого и единственного друга, — я разволновался на на шутку и слегка путался в мыслях, но был благодарен Шурфу, что он не прерывает меня. — И ещё мне всё кажется, что, поддавшись тебе, я забуду, как летать, буду раздавлен, сгорю рядом с тобой, что меня не станет, не станет того, кем мне так нравится быть. На меня давят твои надежды, твои ожидания. С Меламори, да и с Теххи тоже, всё было не так. По-другому. Я сам готов был дать им то, на что они надеялись и ждали от меня. А что был не готов — так они того и не ждали. А тебе… Я знаю, что если я сделаю шаг тебе навстречу, ты захочешь взять всё и сразу… — я взглянул прямо ему в глаза и увидел в них такое жадное ожидание, что испугался, но отступать мне было некуда. — Мне кажется, что ты попытаешься привязать меня к себе так, как друзья не должны привязывать друг друга. Ты готов стать моим, но всего один раз Этот дар тоже я принимаю. Но надежда моя для тебя напоказ. Не хочу, тебя ею пугаю. — Макс, — только и смог сказать Шурф в ответ на мою тираду, сказать сдавленно, коротко кашлянуть и продолжить: — Я не знаю, с кем, вместо меня, ты все эти годы дружил… Я никогда не стану ограничивать тебя и твою свободу. — Станешь, Шурф, стоит мне только дать тебе надежду. Мне кажется, ты жаден в отношениях. Ты собственник, когда дело касается твоего… всего твоего. Я, знаешь ли, уже давно избавился от ложной скромности и понимаю, что я являюсь какой-то необходимой составляющей твоего счастья… — Но? — нарочито небрежно спросил друг. — Всегда есть какое-то «но». — А что «но», Шурф? Ты не видишь тут ничего страшного? Правда? Ладно, вот ещё одна причина. «Бояться нужно лишь того, в чём вред для ближнего таится сокровенный. Иного, что страшило бы, и нет». Это цитата из старинной поэмы моего родного мира, и она очень точно описывает мой другой страх — тот, с которым я справиться не могу, как ни стараюсь. Страх навредить тебе — своим характером, образом жизни, неумением вовремя избежать опасности. Я уйду и вернусь сто раз, а ты… — Это как раз не важно, — решительно перебил меня Шурф. — Макс, это не важно, пока я ничего от тебя не требую и не жду. Я, видишь ли, уже довольно взрослый и неплохо умею справляться с желаниями и разочарованиями. Ты, если и захочешь, не нанесёшь мне непоправимый вред. Да ведь это просто обычный ритуал, который не обязательно будет иметь продолжение, ты сам говорил. Это не близкие отношения и даже не их начало, Макс. Если тебе самому не захочется, конечно. Какая-то особая форма проницательности вдруг нашла на меня. И потому я видел, что слова Шурфа Лонли-Локли были, скорее, попыткой успокоить меня, нежели объективной правдой. Ему СТАЛО бы плохо, возможно, непоправимо плохо, если бы всё пошло на самому наихудшему сценарию. Кто, интересно, пишет эти сценарии наших жизней? И как подкупить его? — Идём за мной, — сказал Шурф, когда мы, наконец, успешно расправились с камрой, довольно бездарно делая вид, что встретились просто ради дружеских посиделок. «Вот и всё!» — мелькнула было паническая мыслишка, которую я тут же задушил, не дав расцвести пышным цветом. Задушил, понимая, что подсознательное табу-то всё равно осталось где-то глубоко во мне, а большое подсознание было гораздо сильнее маленькой точки сознания — той, которая занималась у меня душительством. Друг заботился о моих чувствах, о моём комфорте и спокойствии, насколько был способен. И я не мог не признать этого. Это наполняло моё сердце благодарностью. Он не сделает ничего, чего мне не захочется. Ничего. И это меня действительно успокаивало. — Мы идём в подвал? — удивлённо спросил я, когда Шурф привёл меня не в другую гостиную, не в спальню для гостей, не в кабинет (хотя это было бы чересчур для него), а к спуску на нижний этаж — туда, где у него, полагаю, располагались бассейны для ежедневных омовений, все восемнадцать штук. — Да, — подтвердил Шурф, мельком взглянул себе за спину, то есть на меня. — Я тебе этого не рассказывал, Макс, но когда я точно узнал, из какого мира ты попал сюда, к нам, я сам посетил его в секрете от тебя. Несколько раз. — Зачем? — изумлённо спросил я, не понимая, как можно хотеть туда — в мир Паука. — А ты не догадываешься? — Шурф притормозил немного, чтобы я поравнялся с ним, и попытался взглянуть мне в глаза. — Догадываюсь, — смущённо ответил я и отвернулся от друга. — Я потратил немало времени, изучая его скрытые магические свойства. Да ты ведь и сам знаешь, что твой мир насыщен магией, Макс. Шурф рассказывал о том, что он видел проявления магических способностей у многих людей, когда те даже не догадывались, что колдуют; о том, что очень сильно насыщены силой старые деревья, пещеры и камни; что старые горы мира Паука, особенно в сочетании со старыми лесами, — это просто кладезь силы, пользоваться которой мало кто умеет; что он побывал во многих местах планеты и видел даже действующий вулкан, который произвёл на него сильнейшее впечатление. Друг шёл медленно, хоть ему это было сложно. Я чувствовал. Мне тоже было не просто, но я терпел. Точнее, так: не «терпел», а надеялся, что путь наш займёт как можно больше времени. Но он закончился. Лонли-Локли, проведя меня мимо всех бассейнов, остановился возле самой дальней стены, но я не понял, почему: она была сплошная и ничем не выдавала наличие в ней двери. И тогда Шурф что-то сказал, безмолвно шевельнув губами, и стена исчезла, как не было. — Это наваждение, закрывающее вход в отдельную купальню, которую я ещё ни разу не использовал. Макс? Я, войдя в открывшееся помещение, почти не слышал друга — так меня поразило то, что было там. Круглый бассейн размером чуть меньше циркового ринга, был абсолютно чёрным. Его невысокие бортики глянцевито блестели, зеркально отражая россыпь оранжевых светильников, левитировавших невысокого над водой. — Это обсидиан, — проговорил Шурф, видя, как я опасливо дотронулся до гладкой прохладной поверхности. — Я доставил этот во всех смыслах замечательный материал из твоего мира, Макс, и сам изготовил этот бассейн. Ты чувствуешь что-нибудь? Да, я определённо что-то чувствовал. Глубокий чёрный цвет без единого вкрапления, развода или постороннего оттенка притягивал мой взгляд, завораживая, маня и даря некое радостное игривое чувство. — Это ритуальная купальня, — продолжал Лонли-Локли, поймав меня за плечи, когда я резко встал с корточек и отшатнулся от чёрного бассейна — мне почудилось, что он каким-то немыслимым образом заинтересованно потянулся ко мне и напугал этим, — особая, магически насыщенная по обычаям Ордена Дырявой Чаши. Мы с тобой проведём ритуал Магического Дарения здесь. — Здесь? — тупо переспросил я, мягко высвобождаясь из случайных объятий Шурфа. — Прямо в ней? В воде? — Это лучшее решение в нашем случае. Вода расслабит тебя, обсидиан увеличит силу ритуала. Собственно, вот так я и подготовился. Кроме того, мне в воде тоже будет комфортнее. Это моя стихия. Надо сказать, Шурф меня изрядно удивил этой своей идеей, хотя, казалось бы, что может быть логичнее для человека, который чувствует себя в воде, как рыба. Хм… заниматься… тем, чем мы собирались заниматься, в купальне для меня было настолько необычно, что пробудило даже некоторое любопытство. Я огляделся. Светлые кремовые стены оттеняли чёрный бассейн и делали атмосферу не такой мрачной, как можно было бы представить. Грибы в светильниках, похоже, сердились сильнее обычного, от чего в купальне было очень светло, но свет этот не резал глаза, мягко отражаясь в слегка опалесцирующей, голубоватой, словно подсвеченной воде. Это надо было видеть, потому что с чужих слов представить такую картину невозможно. Немыслимо красиво! Я медленно подошёл к краю бассейна, туда, где начиналась широкая лестница из вулканического стекла, постепенно уходящая в воду. Нет, я не собирался лезть туда прямо сейчас, хоть и понимал, что очень скоро мне придётся это сделать — войти в воду, перед этим раздевшись. Шурф, вероятно изнывающий от нетерпения, но ничем не показывающий этого, тихо подошёл сзади и положил руки мне на плечи, легко сжав пальцы. Его неожиданное прикосновение было тяжёлым, от чего я дёрнулся вперёд и чуть не свалился в воду. А что, я бы так и сделал, если бы он не удержал меня от падения. Во второй раз за сегодня уже. Многовато — для тайного-то сыщика, не страдающего атаксией. Пока я справлялся с собственным смущением, Шурф уже успел отстегнуть фибулы и стянуть с моих плеч лоохи. — Я сам, — не глядя ему в глаза, сказал я и отошёл от него. Только оказавшись на относительно большом расстоянии от Шурфа — шагах в пятнадцати — я посмотрел на него. Нет, меня не могла обмануть эта непробиваемая маска Мастера Пресекающего: я видел и нежность, и тоску, и жажду, и радость, и желание подойти ко мне, и решимость, и предвкушение. Обычно такой деликатный и понимающий, сейчас Шурф сканировал меня таким взглядом, под которым я при всём желании не мог снять скабу. — Шурф, — позвал я его, — отвернись, пожалуйста. — Извини, Макс, — опомнился друг и поджал губы. — Я пока выйду, а ты раздевайся и спускайся в воду. Странно это всё было всё-таки: я и Шурф, это мистическое место, ритуал этот грешный. Когда всё стало так непросто? Почему я дал своё согласие? Почему вообще допустил даже мысль об этом? И ведь всё добровольно, никто меня не принуждал. «Резонанс вершительских воль» — лучше Джуффина и не скажешь. Я разделся и тут же почувствовал себя настолько беззащитным, что чуть было не ударился в панику. Я в таком состоянии мог бы даже убежать отсюда, причём без скабы и лоохи, ничего никому не объясняя, но… Честно говоря, именно сейчас я был не уверен, что Шурф выпустит меня так легко. Как он сказал чуть раньше? «Ты можешь уйти, пока не поздно»? Так вот, я вдруг осознал, что уже поздно. В тепловатой воде, прижавшись спиной к бортику бассейна поближе к лестнице, я почувствовал себя лучше. Вода, хоть и прозрачная, представлялась мне достаточной защитой. От чего? От его взгляда? От него самого? Какая смешная и глупая уверенность! Но она успокаивала меня, поэтому пусть будет. Я услышал, как Шурф за моей спиной вошёл в купальню, но не оглянулся: а вдруг он там был так же обнажён? Или, что, наверное, ещё хуже, до сих пор одет? Я замер, а когда Лонли-Локли появился в поле моего зрения, идя вокруг бассейна, облегчённо выдохнул: он был босиком, но оставался в тонкой скабе до середины икр. В ней же он прямо с бортика спустился в воду на противоположном краю купальни — на самом дальнем от меня расстоянии. Грешные Магистры, кажется Шурф понимает, как со мной обращаться, лучше, чем я сам. Он не торопился и не пугал, делал всё так постепенно и медленно, что даже беспокойство моё уменьшилось до микроскопически малых размеров. Этакий эмоциональный бинокль наоборот. Шурф погрузился в воду без единого всплеска, а когда волна от него дошла до меня, я почувствовал, что она гораздо теплее, чем вся остальная вода. Я молча смотрел на него, он смотрел на меня, а мои сердца в истерике бились друг о друга. Вот сейчас всё случится. Уже сейчас.