Замена

Интересно, почему все так вышло. Я рассматривала повисшую на пальце линзу — серебристую, блестящую, еще теплую — и мне было странно. Закончившийся день упорно не желал просто уйти, просто стать вчерашним. Ему не хватало какого-то последнего глотка, последнего выстрела, чтобы счастливо присоединиться к очереди уже убитых мною. Я сидела перед зеркалом, смотрела разными глазами на кончик своего пальца. Я размышляла, как бы мне избавиться от странного дня. А заодно — почему мне так хочется от него избавиться. «Икари-кун». Все, что держало этот день при мне, все, что держало меня в этом затянувшемся сегодня, так или иначе связано с ним. Связь пахла пылью, болью и была похожа на ауру открывающегося микрокосма: сын директора втягивал меня во что-то. «Нет, не так». Все было не так. Все. И провал Белой группы, и замена, и участие Икари-куна в нейтрализации Ангела… Я могла множить союз «и» еще очень и очень долго — в такт своим мыслям, в ритме сбивчивых переживаний. Это был плохой день и отвратительный вечер. Я подготовилась к урокам, сделала все по дому и провела лишних десять минут в сети. Часы в трэе застыли, будто я была внутри Ангела. «Внутри Ангела». Убийственная мысль, способная свести с ума. Внутри раскрытого микрокосма исчезает многое, и время — в первых рядах. Там пропадают и другие нужные разуму абстракции — ощущение реальности, например. Там действуют законы сна, дурного кошмара, и стоит только поддаться… Собственно, не стоит. Ассоциации немедленно потащили из памяти образы. Мой первый Ангел. Буднично хлестал такой пошлый и ожидаемый дождь, прямо по ветвистому дереву черкнула трещина. Мир, лишенный своего демиурга, разваливался на куски, а у моих ног догорал пепел, и ногам было непозволительно тепло… «Я не хочу дальше». Дальше было пресно и как-то обыденно. Было утро, окрашенное в боль. Был яркий свет, горело от рвоты в носоглотке, меня крепко держали над лотком, и сквозь крики сестер и распоряжения врачей — «Почему у нее оказалось столько таблеток?» Я вздрогнула. Линза стекла с моего пальца и упала на стол. Она поблескивала в свете лампы — яркая и колючая, а мне было холодно под халатом: холодно смотреть на нее, холодно вспоминать, холодно переживать самый первый раз, когда я осознала, что совершила. «Ты ведь понял, что убил целый мир, Икари-кун?» Вторую линзу я чуть не вынула вместе с глазом. Что с тобой, Рей? Ты ревнуешь? Боишься лишиться опоры под ногами? Потерять убийственный смысл остатков жизни? Или ты просто не можешь смотреть, как рядом, на твоих глазах кто-то проходит твой путь? С самого начала? «Не хочу этого видеть». Все верно. Я ставила чайник на плиту, смотрела в ослепшее окно — окно в ночь. Успешно найденная рана кровоточила от моих прикосновений. Странный образ усиливался тем, что меня морозило, словно от настоящей кровопотери. Я отвернулась от черного окна, в котором отражалась кухня и бледный призрак в халате, и посмотрела на полочку с чаями. Белый, зеленый, черный. В отдельных баночках — жасмин, палочки корицы, мята, бергамот. Даже базилик — его подарила мне Майя, уверенная, что чай нельзя испортить ничем. Даже базиликом. Я протянула руку и достала корицу. Не знаю даже почему. Просто здесь, на кухне, где даже зеркало было ненастоящим, где уже не было моих фальшивых глаз, я ощутила спасительное безразличие. Уходил во вчера странный день, уходила неясная обида, сочувствие, замешанное на страхе и раздражении. «Я просто хочу чаю». В комнате оказалось теплее, чем я думала, в кресле — куда мягче, чем могло бы показаться. Чашка грела руки, на кухне журчал холодильник, за стенами домика — осень. И все. Я поднесла чашку к губам, прислушалась к тому, как звучит дыхание, как запотевает губа и нос. Чай снова победил. Даже притча такая была, вспомнила я. О том, как мастер чайной церемонии одержал победу над ронином. Дзэн-суть притчи, конечно же, не в чае, но, с другой стороны, слова «притча» и «дзэн» очень плохо соседствуют со словосочетанием «единственный смысл». А вот чай… Чай однозначен. *** Это сон. В такие часы — часы здесь, минуты там — меня всегда мучает грусть. Понимать, что ты во сне — это печальное понимание. Ты смотришь фильм, сопереживая героям только в самые яркие моменты. Это, по-моему, ужасно. Где-то далеко в прошлом остался поразительный сон, после которого проснулась в слезах. Сон, который я не запомнила. То есть, ни одной детали. Вообще. Но тогда я проснулась, помня, как гаснет в душе обида и разочарование — меня кто-то там обидел. Или не меня. Я проснулась с мокрыми щеками, мне было горько. Наутро после консилиума мне сделали уколы, и больше этого не повторялось. Я помню все, что мне снилось, четко отделяю сон от яви, и сон… Он мне безразличен. Не уверена, что права в своих сравнениях, но, наверное, как-то так относятся к клиентам проститутки. Я лежала в кровати, смотрела сон, одновременно шла скучным коридором в этом самом сне и вспоминала. Воспоминание тоже было никакое: как сон, как коридор, как укол. Еще было слегка интересно, почему из всех вариантов сравнения подсознание выбрало проститутку. Двери классов хлопали, стучали, их гонял несуществующий сквозняк. Свет в окнах стоял серый, как овсянка, и такой же клейкий. И меня от него тошнило. Тук. Тук. Тук-тук. Я повернула за угол, привычно стараясь не концентрироваться на действиях: ну, надо вперед. Значит надо. Тук. Коридор за углом поспешно закончился, и я даже успела понять, что просыпаюсь, и стучат не двери, а в дверь. И эта дверь — моя. Боль получилась оглушительная и сразу во всем теле, она пульсировала в ритме стука в дверь, в ритме сердца, в ритме сбивчивых мыслей, еще намотанных на сон. «Ко мне некому приходить». С этой мыслью я зажгла свет (еще один удар крови в голову) и пошла к двери, надевая очки. Серые очки, серая дигрессия безобидных стекол — это уже на уровне рефлексов: выше боли, выше памяти и уж куда выше «2:15» на электронных часах. Дверь открылась в ночной октябрь, напоминая, что помимо очков стоило вспомнить о тапочках, а ночной рубашке не хватает халата поверх. По ту сторону порога стоял Икари-кун. Свет ронял на его лицо тень капюшона, есть такие легкие пайты, которые надевают под куртку. Мне они не нравятся. Пауза тянулась, я мерзла и, поначалу ошеломленная холодом, боль уверенно возмещала свое. «Я стою перед ним в ночной рубашке. Что за глупость». Так пришло еще и раздражение.  — Аянами, простите, пожалуйста… «Пьян? Нет, но явно выпил». Я ждала. Я еще долго так могу.  — Они сказали, что вы все равно не придете, и я решил… То есть, осмелился. Словом, я могу вас пригласить? Даже не подумал уточнить, куда. Или считает, что я пойму сама насчет этих самых «них» и что имеется в виду вечеринка в честь прибытия новенького. Или просто слишком сосредоточен на себе самом. Ну, разумеется.  — Нет. А он действительно расстроен, и смотрит — поразительно — до сих пор мне в глаза, а не ниже.  — Про… Простите, Аянами. «Нет» подействовало на Икари-куна странно: примерно так, как на меня холод. Он словно впервые взглянул на часы, он смотрел на меня так, будто я переоделась в ночную рубашку прямо вот только что и прямо перед ним. В каком бы состоянии ни пришел Икари-кун, сейчас он стремительно становился человеком.  — Еще раз — простите меня, — покаянно произнес он. — Я сам не понимаю, что на меня нашло…  — Ничего страшного. Неискренность в обмен на неискренность: меня крошит боль ночной побудки, а он хорошо понимает, почему пришел. Ужасающая банальность в полтретьего ночи — продрогшая, пахнущая пылью, болью и моим любопытством. «Ты ведь не надеялась, что все закончится вместе со вчерашним днем?» — думала я. Он кивнул и повернулся, чтобы уйти назад в свой личный холод.  — Икари? Взгляд из-за плеча, из тени капюшона дурацкой пайты. Взгляд, который дал мне по крайней мере часть ответов. В принципе, я уже почти все поняла. Но все равно:  — Зайдите, пожалуйста. *** Он пил крепкий чай, украдкой косился на мои очки, на волосы (мало того что седые, еще и встрепанные). На грудь тоже косился, но мало. Впрочем, даже без наблюдения за его взглядами было очевидно, ради чего он пришел.  — Очень приятный чай, — хрипловато сказал Икари-кун, подумал и деликатно откашлялся. — Что это?  — «Красный» чай. Мне было досадно даже на общем болевом фоне: совершая лишние движения за тапочками и халатом, беспокоясь о том, как бы не приспустились очки, я упустила момент, и заварка перестояла. Давно я так не делала. Капсула с обезболивающим потрескивала в кармане, как жменя искр.  — Теплый, — сказал вдруг Икари-кун с улыбкой и поставил чашку на стол. — Спасибо вам большое.  — Не за что. От него сложно пахло — сложно и остро. Я слышала преподавательское общежитие (гель для душа, сырость, пот, еда — не какая-то конкретная, а некая общая идея разогретой в микроволновке еды), слышала других людей. И я слышала алкоголь. «Рей, это саке. Сейчас мы с тобой его подогреем…» И — стоп.  — Есть за что, — тихо сказал Икари-кун, пока я отрезала себя от воспоминаний. — Вы мне очень помогли.  — Чаем? Он моргнул, глядя на меня. Да, это была ирония. Да, я не хочу этого знать. Да, я не хочу из-за тебя вспоминать что-либо. Все просто и все сложно, и даже глупый запах вытаскивает из меня такую мерзкую память. «Икари-кун, тебе лучше уйти. Что со мной творится, я обдумаю потом».  — Простите, Аянами. Я просто сорвался. Там все было весело, но я не смог. Смотрел Икари-кун только в чашку, гладя ее ручку пальцем. Он заново переживал замечательную вечеринку, на которой ему не нашлось места. Еще много будет таких ситуаций, все чаще ему доведется ощущать себя посторонним. Посторонний в останках собственной жизни — это даже почти по классику. Почти — потому что в случае с EVA самоустранение — это все-таки выбор. Но я почему-то уверена, что Икари-кун пойдет как раз по моему пути. «Почему-то? Да ты сейчас ведешь его за руку». Он говорил, что-то спрашивал, кивал сам себе в ответ, не дождавшись моей реакции. Ему было хорошо в моей тишине, среди своих рефлексий. -…я много болел — простуды там разные, но старался ходить на занятия. И вот теперь думаю: а какого черта? Он будто отгородился от своей работы, ведет себя как обычный смертельно больной. Потом будет понимание, что работа связывает его с жизнью. Потом будет этика. Потом — отстраненность и воспоминания. Пока что у него есть только мой чай.  — А как вы приняли свой диагноз?  — Никак.  — Никак?  — Да, никак. Я ощутила раздражение — снова. Снова прошлое, снова связь с ним. Я слышала не раз, что со мной очень неудобно общаться. Когда же это поймет Икари-кун? И когда я решусь просто принять таблетку, пускай и среди ночи?  — Я больна столько, сколько себя помню. Икари побледнел:  — Оу, я… Простите, мне жаль…  — Я привыкла. Тишина. У него, наверное, много вопросов. Интересно, сколько он задаст.  — Это, наверное, из больничных привычек — ходить в ночнушке? — вымучено улыбнулся он и тут же осекся. — П-простите… Он удивительно бестактно и точно пошутил. Знал бы, насколько точно, — был бы очень удивлен. Примерно еще на три-четыре «простите». « — Аянами, видеоконференция с вашим преподавателем через семь минут.  — Хорошо, доктор Сейти.  — Рей, вам нужно еще переодеться.  — Да… Действительно. Спасибо, доктор». Синдзи молчал. Смотрел на меня, ждал чего-то. Я очень надеюсь, что не исповеди о моей жизни. Мой чай уже остыл, а боль все не могла наиграться. А Синдзи молчал и ждал. А боль… Хватит. Просто хватит. Это всего лишь маленькая услуга человеку, который мне помог — не больше, но и не меньше. Всего лишь чай — и пусть выговорится. Ты ведь за этим пришел, Икари-кун?  — Аянами? Это был просто мой слишком внимательный взгляд. Слишком пристальный, пускай и сквозь очки. Не знаю, что он подумал, но мне лучше так впредь не делать. Я покачала головой в ответ и поднесла чашку к губам. Прохладный чай почти обжигал, но это все-таки был чай.  — Вам и сейчас больно?  — Да.  — Из-за того, что я вас разбудил?  — Частично из-за этого. В основном из-за EVA. Икари-кун недоверчиво на меня посмотрел и кивнул, только поверив, что я серьезна. В три часа ночи намного проще относишься к раздражающим очевидностям. С другой стороны… Я отхлебнула чай и мысленно вернулась на мгновение назад: с другой стороны, он словно бы вообще не заметил того, что я сказала. Вернее, того, как я сказала. «Аянами, ты несносна». «Послушай, а можно не разговаривать в духе „Да-я-робот?“». «*из-за спины* Тихо, сейчас будет выступление Мисс Очевидность». Это утомляет. Отсутствие такой реакции настораживает. «Рей, просто пей с ним чай. Для таких мыслей у тебя есть море времени наедине с собой».  — Я бы не смог, как вы, Аянами. Я плохо переношу боль. Очень плохо. Когда на первом курсе… Никто не переносит боль хорошо, но всем нравится каяться в слабости. Икари-кун когда-то сломал руку и украдкой пил слабенькое обезболивающее. Ему хватило воли бросить, и это хорошо. Он зачем-то мне рассказывает о своем прошлом, и это плохо. Все шло к открытому вопросу насчет моей боли, но в разгар его покаяния пришел звук. В раковину упала капля воды — оглушительная, звонкая, она обрушилась на несчастную жесть, будто вспышка света. Я снова — да, снова — пристально смотрела в глаза Икари-куна, и потому видела, как мгновенно расширились его зрачки, как вздрогнул силуэт сидящего напротив мужчины. Его EVA уже полностью готова, поняла я, но сам Икари-кун вряд ли готов к своей EVA.  — Это опухоль, да? Он изучал свою раскрытую ладонь. Пальцы едва заметно подрагивали, но еще там унималась какая-то другая дрожь, словно бы размывающая очертания кисти.  — Да. Он выдохнул носом и положил ладонь на стол, поближе к чашке, подальше от себя, как если бы рука превратилась в опасную змею.  — И я смогу… Взламывать чужой микрокосм?  — Сможете. Икари-кун кивнул.  — Когда-то давно я от скуки… Ну да, это я ехал куда-то. Так вот, я читал брошюру о том, что рак — это инструмент эволюции. Дескать, природа подбирает ключи к следующему этапу развития человека, — Синдзи улыбнулся и пощипал себя за нос. — Мне это даже показалось забавным. Хоть я и не думал, что сам буду доказательством.  — EVA — это не эволюция человека. Я снова поднесла чашку к губам и сделала глоток. Большой глоток. «Спокойнее, Рей. Это всего лишь твоя боль, глубокая ночь и умный философ».  — Да? — грустно улыбнулся Синдзи. — А что же это? Мы можем проникать во внутреннюю сущность другого человека, совершать локальное искажение времени… Он запнулся, потупил взгляд, и я увидела, как побелели его губы. -…убивать этих… Существ. Детей. «Все же детей. Даже после всего».  — EVA — это болезнь, Икари. Просто болезнь.  — Болезнь? Болезнь не усиливает человека… То есть, да, цена страшная, но мы ведь не зря так засекречены? Ну, в смысле, Ангелы понятно, но мы!.. Его повело. Я слушала Икари-куна, Икари Синдзи-куна, и слышала отклики разговоров, умных разговоров из глубин моего прошлого. Я стояла в больничной рубашке у трибуны, передо мной был невидимый небольшой зал, а мне было больно, а в глаза бился оглушительный свет, и докладчик говорил об эволюции. Этот кто-то часто звенел и булькал стаканом во время своей речи. Его мучила изжога, а меня мучили вопросами. Вскоре закрытые слушания, доклады и рвущий на куски свет прекратились. Но память — это не корзина. «Вы хотите окончательно удалить эти файлы? — ОК». Было бы замечательно, потому что в моих воспоминаниях много медицинских терминов, света, много серого плеска воды в стакан. И много пустых слов, симулякров моей боли. Превосходство. Новый виток. Второй сдвиг. Второй вид. И снова: EVA, будущее, Homo novus, превосходство. Превосходство. Пре…  — От эволюции и превосходства не делают лекарств, — сказала я. Икари-кун приоткрыл рот и отставил чашку:  — Лекарств? Вы сказали «лекарств»? Я кивнула, внимательно наблюдая за его лицом. Вот оно: отчаянное желание, чтобы то, что меняет его организм, оказалось пускай и странным, но, главное, излечимым.  — Да.  — От этой опухоли есть лекарства? Но почему вы?.. Он запнулся, подавшись вперед, ко мне, и я почти видела, как надежда бежала от него. Так бежит из класса позорно ошибившаяся отличница: закусив кулак, дверь — нараспашку, так, что слезы взвесью остаются в воздухе. Как же мне больно…  — Зачем вы так, Аянами? Я же… …И как же мне не совестно.  — Мне не кажется, что ваше заблуждение — удачный выход.  — Лучше как вы, да? — остро щурясь спросил он. — Запереться, отгородиться ото всех и без лишних вопросов убивать своих учеников? Следующая стадия: желание обидеть. Помню. Только ему — почти удалось.  — Нет.  — Тогда посоветуйте, как лучше. Издевка. Икари-кун явно понял только то, что хотел. Разбудил меня, выпил мой чай и… И он болен. «А еще у него проблемы с отцом», — вспомнила я. «Рей, присмотри за Синдзи», — вспомнила я.  — Лучше вернитесь в общежитие.  — Выгоняете?  — Нет. Синдзи поднял руки, откинулся на спинку стула и рассмеялся. Смех вышел серый.  — Все, я сдаюсь. В точности, как говорила Мана. Вы неподражаемы! «„Как говорила Мана“. Мана. Надо запомнить».  — Ясно, — кивнула я в ответ. Икари-кун потер глаз кулаком и с грустной улыбкой посмотрел на меня:  — А можно я к вам на урок приду? В смысле, когда вы будете хорошо себя чувствовать? Я промолчала. У его просьбы было много смыслов, и большинство — оскорбительные. Он встал и поставил чашку на раковину, дернул за шнурок на своей пайте. Слепо провел рукой по рабочей поверхности стола.  — Наверное, я много извиняюсь, да? — спросил Икари-кун, глядя в окно. В стекле отражался он сам, отражалась моя маленькая кухня. С той стороны заглядывала невидимая осень, но никакого отношения к делу она не имела.  — Нет.  — Знаете, я не привык к этому всему. Ни на грамм, — буркнул он, по-прежнему глядя в черное зеркало. — И не привыкну. «Я». Вот чего много у Икари-куна, подумала я, ощущая новую — которую уже? — волну раздражения. И поза какая наигранная. «Икари-кун болен, — привычно отреагировал разум. — Он узнал об этом вчера, накануне ночью убил Ангела, и половину этой ночи пил с новыми знакомыми». Я тоже встала, поправляя ворот халата. Ноги в тапках мерзли. Болен, надо присмотреть за ним, он пил, — это все, конечно, хорошо, но уже почти четыре часа утра. И вообще, причем здесь я? Что-то коснулось моей руки. Я опустила взгляд и увидела почти детское прикосновение: тремя пальцами, очень бережное и неуверенное.  — Вы только не обижайтесь, пожалуйста. Хорошо? Я убрала руку и кивнула. Икари-кун кивнул в ответ и, неловко сутулясь пошел обуваться.  — Спасибо, Рей, — сказал он — простой силуэт под слабой коридорной лампочкой. — И простите. Хлопнула дверь, лица коснулся щекотный зябкий сквозняк — коснулся и исчез. Я подняла к глазам запястье, пытаясь найти там что-то на месте прикосновения Икари-куна. Запястье как запястье, кожа как кожа. Бледная, вена светится. «Рей, иди спать», — решила я, гася в кухне свет. В темноте особенно остро вспыхнул запах прогорклого красного чая. Дом показался мне особенно пустым и темным, и я поспешила под одеяло. Привычно обожгла холодом кровать, привычно вломилась в голову обезумевшая боль, которой надоело мое невнимание к ней. Оставалось только лежать, греть постель и одеяло и пытаться закрыть глаза, в которых стояли колючие слезы. «Глупая боль», — подумала я и заснула. *** В голове плыло что-то сладкое, почти приторное, липкое. Я выпутывалась из него, а оно одурманивало патокой, обволакивало. Ощущение было смутным, но необычайно сильным. Приятно ломили словно бы натруженные суставы. Восприятие собственного тела возвращалось толчками, нехотя и с ленцой. «Проспала», — поняла я еще до того, как увидела часы. Дальше был ускоренный ритм всего. Всего — в том числе и боли. Постель — можно не собирать. Притормозить, чтобы угомонить приступ. Умыться. Линзы. Взятая было скорость споткнулась. Можно торопливо есть, одеваться, учить урок и пить кофе, даже IV-катетер можно ставить впопыхах. Но нельзя быстро надеть контактные линзы. Или это я просто не научилась. «Семнадцать минут урока, — считала я. — Семнадцать тридцать две, тридцать три…» Время бежало от меня — время моего урока, на который меня даже не удосужились разбудить. Почему — решим потом. Я уже на кухне, а песок в глазах все не проходит. Это не резь, не боль: я правильно поставила линзы, — это всего лишь ночное пробуждение, полное боли, красного чая и молодого Икари, который говорил, говорил, говорил… «А ты все думала, думала, думала…» — закончила я мысль, ощущая знакомый по предутреннему бодрствованию прилив раздражения. Я ела хлебец, просовывая руки в рукава плаща. Не забыть вытереть крошки, решила я, распахивая дверь в хмурую изморось. Черная глыба учебного корпуса маячила перед глазами, все остальное терялось за пределами восприятия. Осторожно, Рей, смотри под ноги и будь осторожнее. Брусчатка, бордюры, лужи. А также коллеги, ученики и прочие.  — Аянами-сан? Я немного замедлила шаг и повернула голову, ища окликнувшего меня. Им оказался Редзи Кадзи, инспектор и соглядатай концерна «Соул», только одетый в рабочий комбинезон и вооруженный садовыми электроножницами.  — Доброе утро, Кадзи-сан, — сказала я, переведя дыхание. Мужчина опустил инструмент и оттянул ворот тяжелого свитера:  — Торопитесь? Я вот тоже с утра бодро взялся и что-то быстро скис. Влажность, да? Я переступила с ноги на ногу: каблуки жгли пятки, предлагая бежать дальше, но странный инспектор — такой молчаливый и угрюмый вчера — почему-то будто держал меня на месте. Заметив, видимо, что-то, он с полуулыбкой поднял ножницы, кивнул:  — Не спешите, Аянами-сан. Хотя-я… Он улыбнулся чуть шире и отсалютовал ножницами.  — Хотя так у вас даже румянец есть. Я смотрела, как он исчезает в кустах, ветви которых запутал туман, в голове звенело прощальное «доброго утра». Последней исчезла улыбка, словно у самого настоящего Чеширского Кота. Потом в сером молоке тонко взвыл невидимый электромотор, хрустнула ветка. «Потом, Рей. Потом». Пока я бежала до корпуса, я поняла, что меня так смутило: инспектор-садовник Кадзи Редзи странно держал в руках ножницы. Вся его поза — слегка размытая туманом, расслабленная — отдавала кислым привкусом угрозы. Как у крови. Как у железа. *** Я замерла на мгновение у двери приемной, отогнала сложные и неприятные ассоциации и вошла.  — Аянами? — удивилась Ая. — Ты вовремя. Я хотела тебя вызывать. «Хотя бы где-то я вовремя», — подумала я и уточнила:  — Господин директор?  — Он, — заговорщицки понизила голос секретарша. — У него сейчас Икари-сан… То есть, Икари Синдзи-сан. Такой лапочка, прибежал десять минут назад, и директор сначала отменил вызывать тебя. А потом такой по селектору снова, говорит, найди Аянами… Я оглянулась. За спиной остался сырой коридор, который я впервые будто бы не заметила. И духов Аи я даже почти не слышала. Внутри все сжалось, и горели щеки — вряд ли от спешки.  — Аянами-сан ожидает в приемной, — сказала секретарша в микрофон, а в груди у меня отозвалось глухим ударом. «Тише, Рей. Тише. Ты всего лишь опоздала. Всего лишь проспала».  — Пусть войдет, — гулко сказал директор Икари. Шаг, шаг. Двойная дверь. Икари-кун сидел за столом — большим столом для совещаний — маленький и строгий. Белый свитер, встрепанные черные волосы, серое лицо. Набор оттенков, баланс монохрома. Он кивнул мне, едва обернувшись, и снова посмотрел туда, где сидел его отец. Неизменный пиджак на спинке стула. Неизменный блеск очков. Только мое настроение каждый раз почему-то другое.  — Аянами-сан, ваше опоздание будет вычтено из жалования. И уясните себе, что присматривать и утешать — это разные вещи. Оба свободны. Его сын поднял голову и возмущенно произнес:  — Но, отец!.. Икари Гендо промолчал. С его точки зрения мы оба уже вышли. За дверью приемной, вне зоны действия любопытства Аи Синдзи шумно выдохнул:  — Извините, Аянами. Иногда он такой… Такой. Я оглянулась:  — Что вы ему сказали?  — Ну, правду. Сказал, что это из-за моей пьяной выходки вы не смогли нормально выспаться, — буркнул Икари младший. — И он даже как будто согласился. Он согласился, подумала я. Просто сын очень плохо знает своего отца. Очень-очень.  — Все в порядке, Икари.  — В порядке? — возмутился он. — Он вас штрафует из-за меня!.. Я его перебила:  — Это вы лично опоздали?  — Нет, но… Я кивнула и отвернулась. Он не знает, как это бывает. Он не знает о дополнительных медосмотрах (может быть, проводнику хуже? Доктор Акаги слишком добра, чтобы полагаться на «может быть»). Не знает о долгих тестах в сомнологической лаборатории (нарушение сна — один из путей в безумие боли). Не знает, наконец, о психологах.  — Вы могли бы сказать спасибо, Аянами. Я остановилась. Меня догнала удивительно банальная реплика.  — Спасибо, Икари-кун, — сказала я, не оборачиваясь. Прозвенел звонок. Сейчас его трель закончится, и можно еще что-то сказать, а потом придется идти работать. Переливы, будто бы размазанные, гулко скользили сквозь секунды.  — Аянами, а что значит «присматривать»? По всему учебному корпусу распахнулись двери классов. Ближе к директорскому кабинету — робко. Подальше — куда смелее. Я пошла в этот шум. Следить за лицом. Следить за приступами. И не думать ни о первом, ни о втором. Все как обычно.  — Аянами! — донеслось из-за спины. Икари-кун отставал. Я, безусловно, не уходила от ответа. Нельзя ведь уйти от того, чего не знаешь?