Я всё ещё здесь

Поверить не могу, что всё это происходит. Хочется на автомате поднять руки вверх и просто стоять в ожидании, но я изо всех сил себя пересиливаю и даю волю ногам, делая шаг в сторону. Оказываюсь у блондина за спиной и просто хочу надеяться сейчас, как никогда, что ему под силу и это. И что этой силы хватит, чтобы огородить нас обоих. Ведь какая ирония, он раскидывался всем и всеми, словно пешками, подчиняя всех своей воле. А потом так нелепо остался беззащитным. И всё происходящее постепенно начинает и впрямь напоминать шахматную доску, как только Глеб тянется к ремню джинс, тут же осаждаясь, стоит ещё трём патрульным машинам нас окружить. Ещё несколько полицейских оцепляют нас. Кто-то при оружии, кто-то докладывает что-то по рации, а вот двое идут нацеленно на нас, изымая из-за пояса наручники. Мотаю головой медленно, из стороны в сторону, будто отказываюсь всё это принимать, начиная пятиться назад. Спина Глеба уже не кажется мне каменной стеной, за которую можно было встать даже при войне, да и за которой можно было выспаться, пускай он и последний псих. Я чувствовала, в нём всегда это было. Просто не всегда было направлено на благо. Но а сейчас я лишь продолжаю болтать волосами, умоляюще глядя на надвигающегося на меня копа, пока его напарник вдруг не оказывается сзади и не смыкает за спиной мои руки в браслеты. Чувствую щелчок, нервно сглатываю и прикрываю глаза. А когда открываю, вижу, как Миронов собирает на своём лице весь ряд негативных эмоций воедино, вооружаясь прыткой злостью и что есть силы замахиваясь на полицейского. Удар в голову, неравная борьба продолжается недолго, покуда трое не налетают на блондина и не скручивают в бараний рог, заключая запястья в тугие металлические браслеты. — Нет! — только и успеваю истошно закричать, когда один из них бьёт закрученного в тиски Миронова под дых, сплёвывая на пол сгусток крови. — Сопротивление при задержании... — он ещё и нагло скалится, еле сдерживаясь от порыва защитить свою честь после Мироновского удара. Но держит себя в руках, потому как удерживаемый двумя здоровыми мужиками блондин сейчас явно не в духе, чтобы держать удар. — По машинам. Обоих. — Кидает короткий приказ, и группа захвата как муравьи разбегаются с места захвата по своим автомобилям. Нас же с Мироновым сажают в разные машины, мне удаётся увидеть лишь его белобрысую макушку, когда его фигура скрывается за дверью авто с проблесковыми маячками. Что всё это значило? Как это вообще понимать? И как мне отвечать на вопросы, которые обязательно зададут? Я могу нажаловаться, оправдаться, рассказать всю правду, что я всего лишь жертва этого умалишённого. А ещё я могу остаток жизни загрызать себя по кускам за то, что, возможно, предпишу Миронову путь на электрический стул. А если пойду, как соучастница, то камера мне светит, и похлёбка по будням. Чёртов водитель, видимо, сидит за рулём первый раз, славливая все кочки, на которых неимоверно трясёт. А ещё я успеваю заметить, что трясёт меня даже тогда, когда кочек нет. Просто долбанные нервы, скачущие на пределе и заставляющие сердце быстрее биться, стоит мне представить, какая возня разразится в участке. И подумать страшно, куда отведут Миронова и что с ним будут делать за закрытой дверью. Хотя, ещё страшнее осознавать, что я не расцениваю это как шанс на побег, покуда всё так удачно для меня складывается. Отнюдь. Наблюдаю из окна машину, в которую затолкали Глеба. На автомате пытаюсь пошевелить руками, но запястья лишь неприятно сдавливает, чувство несвободы меня преследует уже давно и даже практически не раздражает, хотя освободиться от оков хочется нещадно. Наконец участок. Рослый полицейский берёт меня под локоть и вынимает из машины, заставляя идти с ним в ногу. Заводит в какой-то кабинет и усаживает за стол, не говоря при этом ни слова. Мнимая занятость, он больше пяти минут копошится с формой и пистолетом, а потом принимается за какие-то бумажки. Чёрт с тобой, мне не привыкать начинать первой. — Что с ним будет? — я как будто бы мурлычу, поднимая глаза боязливо, словно нашкодивший котёнок. А этот мудак лишь фыркает, своим колким и высокомерным взглядом давая понять, что вопросы тут будет задавать он. Что же, Миронов. Похоже, на этот раз ты зверски просчитался, если, конечно, в рукаве у тебя нет козыря. Только обычно эти козыри: ферзи да верные кони, если их можно так назвать, стояли горой и не давали даже и близко приблизиться к их главному. Видимо, ты забыл одну главную вещь, раз уж ты так любишь шахматы: король там до смешного слаб... *** Михайлов носится по дому, как ошпаренный. Трубка, ключи, кошелёк, документы — это всё собрать в кучу всегда легко. Всё просчитать и ничего не забыть. Но выбившая из колеи новость никак не даёт собраться, он всё ещё мечется, собирая по углам вещи, которые, по его мнению могут пригодиться. Он звонит Лесе, в собственной спешке поторапливая и призывая девушку к тому, чтобы быстрее топала из магазина. Он пока ещё не знает, за каким чёртом хочет взять её с собой, но и одну он её точно оставлять не собирается. Наконец-то, долгожданный хлопок дверью, как вестник того, что девушка здесь, и теперь можно хватать ключи и ехать. — Слава Богу, — он мимолётом её приветствует, даже не замечая образующейся влаги в тусклых глазах, — быстро собирайся, мы уезжаем. — Вроде, не торопится разъяснять, что к чему, но и Леся не искрит желанием докопаться до мотивов столь ярой спешки. Она лишь молча, опустив голову бредёт на кухню, скрывая в себе правду о том, что причину его сборов и так уже знает. — Миронова вроде как повязали. Нашим мало что удалось разнюхать, но след они не теряли. Наверное, сейчас, или никогда. Алеся стоит в кухне у окна, оперевшись ладошками о столешницу и прожигая взглядом конфорку, чуть искрящую медленным огнём. Старается тихо сглотнуть, не выдавая эмоций к потугам разреветься прямо здесь, посреди кухни. Она помнит, прекрасно помнит, что говорил Глеб по поводу того, что будет с шатеном, если он хоть ещё раз сунет свой нос. А ещё она прекрасно понимает, что если грош цена этим словам, и всё будет так, как хочет Морт, то она навсегда потеряет то, о чём мечтала всю свою сознательную жизнь: спокойствие. Спокойствие и свободу, а ещё человека, с которым только начала зарождаться душевная связь. Два противоречия вступают во внутреннюю борьбу, она еле сдерживает подступь слёз, сжимая в руках свой мобильный и заставляя мотающегося по дому Морта вдруг на миг остановиться, заостряя внимание на её фигуре. — Леся? — голос пробуждает ещё больше эмоций и, кажется, касается души. Из её груди вырывается невольный плач, но она резко прикладывает ладонь ко рту, изо всех сил стараясь держаться. Мысли в голове вьют лабиринт из паутины, и как оттуда выбраться — известно лишь Богу. — Ты в порядке? Парень подходит ближе, касаясь ладонью её предплечья и чуть к себе разворачивая. Его брови вздымают вверх, покуда он видит облачившие себя слёзы, а после как спохватывается, хватая Лесю за плечи. — В чём дело? — напористый тон будто говорит, что без ответа этот вопрос не останется. Она просто обязана дать вразумительную причину этому состоянию. — Он выйдет на волю... — первый всхлип, слова еле различимы, но Михайлов не перестаёт слушать, лишь сильнее напрягается. — Как только докажут, что она сама себе вскрыла вены, — сначала непонимание, несколько секунд тишины, сквозь которых было слышно лишь тикающую стрелку настенных часов. А после его взгляд падает на зажатый в её руке мобильный. Голова отказывается воспринимать сказанное. — Он всегда будет выходить сухим из воды. Всегда, понимаешь? — её взгляд наконец поднимается, и глаза наконец умоляюще смотрят в пару глаз напротив. В пару опустошающихся глаз. — Она мертва, Морт. — По слуху снова бьёт убеждение в том, что воспринимать категорически не хочется, но эмоции девушки словно на ладони. Шатенка дрожит всем телом, не переставая ронять слёзы. — И ему будет плевать на твои попытки найти его и нанести вред, он лишь ударит по больному, убив ещё и меня. Ему плевать, кого лишать жизни. — Голос истерически срывается на последнем слове, Алеся снова подносит ладонь ко рту, стараясь прекратить непрекращающийся поток из глаз. — Прошу тебя, умоляю... — дрожащие руки тянутся к шатену, она сжимает пальчиками его свитер, стараясь вцепиться и держать так, словно Морт и не на месте стоит, а уйти порывается. Но этого не происходит. Парень лишь неподвижно стоит, глядя на какую-то невидимую точку, направив взгляд сквозь девушку. — Просто отпусти её. Её уже не вернёшь... — вздох, всхлип, мелкое эхо в тишине, — останься со мной... — мелкая дрожь от подбородка до кончиков пальцев, девушка опускает голову и утыкается лбом в каменную грудь, роняя последние слова, — не дай ему забрать и тебя. Места для тишины отведено много. Предельно много. Её нарушают лишь нечастые всхлипы и стрелка настенных часов, что отсчитывает секунды до того, как сознание Михайлова примет всё сказанное. Только вот смириться с этим не хватит даже недель. В омуте пронзающего сокрушения он даже не в силах поднять руки, дабы обнять жмущуюся к нему Лесю. Сердце нещадно щемит, адское марево боли держит в тисках сознательную часть рассудка, а после на душе вдруг становится невыносимо пусто, отчего хочется выть волком. И мучительно больно оттого, что эта опустошающая стадия лишь начало той неминуемой горечи, которую ему придётся вынести. Пускай и не одному, но от этого ни чуточку не легче. Теперь нужно будет как-то научиться с этим жить. *** Очевидно, терзать меня расспросами этот придурок не спешил. Только вальяжно перелистывал странички своего журнальчика, смачивая слюной пальцы. И какие-то стандартные вопросы задавал, на которые я отвечала, как психически нездоровая. — Кем он тебе приходится? — грубый баритон режет маленькое пространство, он время от времени поднимает на меня глаза и видит, как я неловко поджимаю плечи. То ли от холода, то ли от мандража, то ли это просто танцы психики. — Не знаю, — наконец выдаю самый хороший, по моему мнению, ответ. С дурака таков и спрос. — Ты в курсе, какое количество людей он убил? — в курсе, как не прискорбно... — Я не знаю, — снова жму плечами, изучаю глазами вздувшийся местами паркет. Ещё его усмешку слышу, как будто он весёлый преподаватель, а я глупая дурочка на его экзамене, пожимаю разве что плечами и ни черта не знаю. — Ты убивала вместе с ним? — снова вопрос, но я и рта не успеваю раскрыть. — Или тоже не знаешь? — его веселит всё это, весь этот спектакль, пока за стенами Миронов подвергается чёрт пойми чему. И вот этого я уж точно не знаю, и не могу знать. Да и не хочу. И без того до жути тошно. Снова шелест бумаги, он начинает заполнять какую-то графу, но наш высокоинтеллектуальный диалог вдруг прерывается, в кабинет заглядывает какой-то мужчина и просит допрашивающего меня на пару слов. За пределами кабинета, разумеется. А мне ничего и не остаётся, кроме как ждать. Ждать ровно семь минут и сорок две секунды, потому что в этих душных квадратных метрах уже настолько успело опротиветь, что я не нашла ничего лучше, кроме как считать секунды на старых настенных часах. Он заходит в кабинет снова, но только не садится за стол, как обычно. Лишь берёт со стола ключи и принимается за мои наручники. Пара манипуляций, и я слышу щелчок, после которого — свобода. Свобода рук, я потираю покрасневшие запястья и недоуменно на него пялюсь, вздымая брови. — Топаем, милочка, — грубо берёт под локоть своей массивной ладонью и опять волочет за собой. Поаккуратнее нельзя? — Я бы, по правде сказать, в психушку тебя на месяцок-другой положил, уж больно ты блаженная, — этот придурок ещё и насмехается. Никакая я не блаженная, просто хорошая актриса. Это ты индюк, раз поверил. — Но за тебя внесли залог. — За меня? Залог? — На поруки возьмут, не переживай, голой не останешься. — Он доводит меня практически до выхода, бросая укоризненные взгляды и даже пару усмешек, прежде чем отворить передо мной двери участка. Даже подталкивает слегка, и я чуть не запинаюсь об порог. — Счастливо. Фыркает, практически выпихивая меня из здания, как непрошенного гостя, хотя сам же и тащил меня туда буквально час назад. А я лишь недоумевающе таращусь на захлопнувшуюся перед носом дверь, уже было открывая рот в немом вопросе, так и не озвученном даже в пустоту. Слова застревают где-то в горле, я уже было хочу взяться за ручку и войти обратно, покуда в моей голове всё ещё кроются вопросы: что с Глебом и кто, чёрт возьми, внёс за меня залог, ещё и на поруки собирается взять? Руку едва успеваю поднять, сжимая пальцы в кулачок и пребывая в полной уверенности, что сейчас вынесу эту чёртову дверь и устрою им разнос. Но вся смелость спадает на нет, когда я слышу позади себя шаги. Кто-то останавливается прямо за спиной, а мною овладевает лёгкий ступор. Но он быстро отступает, и я разворачиваюсь ровно на сто восемьдесят, спуская с лица все озлобленные эмоции, на смену которым приходит лишь удивление, разбавленное дозой неподдельного испуга. — Макс?