Я всё ещё здесь

Сижу и пытаюсь судорожно соображать, покуда выходит. В голове вихрь и каша из эмоций, мыслей, и прочего дерьма, которую в эту голову закралось. Но главным дерьмом было нечто по имени Глеб, которого, Богом клянусь, я растерзаю лично, если догадки Макса подтвердятся. Точнее, теперь уже наши догадки. Признаться, даже встать с дивана боюсь, дабы опять не потерять равновесие или не начать блевать прямо в гостиной. Понимающий взгляд брюнета говорит о многом, он предоставляет мне личное пространство и просто удаляется, оставляя меня наедине с диваном и книжным стеллажом. — Если что-то понадобится — дай знать, — кладёт ладонь на бедро и губу закусывает, вглядываясь в глаза. Затем кивка дожидается и молча уходит, пока меня успевает одолеть новая волна мыслей. Я пытаюсь понять, хочу ли я снова, насколько можно жалобно, заглянуть ему в глаза и попросить гаджет. Хотя бы на минутку, хотя бы даже при нём поговорить, слово одно сказать. Или же держаться за прошлое бесполезно, только больно ему сделаю? В любом случае, мною уже не движет ярое желание убежать обратно, в объятия Михайлову. Наверное, больше движет желание посмотреть в его глаза и понять, чувствует ли он что-нибудь? Вину? Ответственность? Хоть что-то? Или этому мальчишке совсем наплевать? И пока я таращусь в стену, участвуя в диалоге с собой же, возле моего лица красуется рука Максима и заставляет вздрогнуть, вернуться в реальность. — Держи. Должно помочь, — в его ладони таблетка, но у меня даже желания нет спрашивать, от чего она. Я отчего-то всецело ему доверяю, может даже слепо, но внутренний голос твердит, что так нужно, что сейчас ближе него разве что собственная тень. — Если хочешь поспать, могу предложить... — но он не заканчивает, покуда я точно знаю, о чём он, поэтому и мотаю головой отрицательно, не желая чувствовать в себе иглу. — Как знаешь. К моей радости, состояние хоть немного, но начало улучшаться. Максим не раз твердил о больнице, порой даже порывался сгрести меня в охапку и лично доставить до кабинета врача, пока в один из дней я не показалась на пороге его комнаты с до жути глупой улыбкой. — Ты чего? — он на кровати, что-то снова рассматривает в своём телефоне, а я в проёме дверном, мнусь с ноги на ногу и не знаю, как убрать с лица это идиотское выражение. — В город не съездишь? — говорю и издаю тихий смешок, пока он брови вопросительно не поднимает, ожидая от меня хоть каких-то объяснений. — За тампонами. А после этих слов выдох, закатывающиеся глаза и явное облегчение в этой бородатой физиономии. Кажется, он на секунду даже лицо руками закрыл, стараясь не выдать радости. Но мне, откровенно говоря, плевать. Потому что это действительно отличная новость, даже несмотря на тот факт, что организм мой явно не здоров. Вот и списываю это на частые издевательства и обычное измождение, которому присущи вот такие вот признаки. Хорошо хоть по ночам кричать перестала, уже радует... Макс даже не спрашивает больше ничего, просто натягивает на себя толстовку и вылетает из дома, оставляя меня наедине с моей "радостью". Хотя, радостью это назвать не совсем удаётся, ибо низ живота жутко тянет, да ощущения, будто меня изнутри шпагами режут. А ещё секса хочется в два раза больше, ну а так, да... это вполне себе радостное явление. Я даже иду на уступки в последующие дни, когда Максу всё-таки удаётся до меня достучаться и усадить в своё авто, дабы увезти к врачу. И врач этот бормочет что-то про нервное истощение, хроническую усталость и возможную язву желудка. Только мне до лампочки всё, я как блаженная всё время приёма в окно смотрю, а по окончанию чмокаю престарелого доктора в щёку и вылетаю из кабинета. Про язву желудка Максу знать не обязательно, а вот про всё остальное — можно. На обратном пути я наблюдаю за дорогой, прислонившись лбом к окну и прокручивая в голове один и тот же вопрос: это конец? Конец моим мучениям? Глебу действительно больше не место в моей жизни? Потому что на данном этапе эта информация у меня просто не укладывается, сердце продолжает временами срываться, а нервы дают о себе знать, покуда паранойя не покидает. Мне сложно это принимать, но сколько бы Макс не старался — это продолжалось. Я всё ещё видела сны, просыпалась в холодном поту и звала его, зачастую тыча пальцем на форточку и уверяя, что за ней кто-то есть. А иногда и вовсе бредила, начиная истерить, как только выход из дома мне казался небезопасным. — Я никуда не поеду! — в тот день он изъявил желание взять меня с собой, поскольку моё поведение медленно выходило из-под контроля и он боялся, что я могу что-либо с собой сделать. — Пусти меня! — он пытался, пытался увести силой, цепляясь за руку и не обращая внимания на протесты. Но ровно до того момента, когда я по своей ошибке выпустила когти, расцарапав ему предплечье. — Да что с тобой, блять!? — чертыхается, руку одёргивает, а я и правда не могу контролировать слёзы, которые отчего-то в глазах стоят. Мне кажется, что ситуация повторится, что я покину пределы этих стен и на меня обрушится стена прошлого. А я не хочу... попросту не желаю оказаться под пулями или, того лучше, под прицелом своего белобрысого страха, так и не покидающего мою голову. — Я просто не хочу никуда идти! — снова кричу, захлёбываясь в собственной панике. Но только и успеваю, что разглядеть его оскал и съезд с катушек, по которым невооружённым глазом видно, что сюсюкаться он со мной не собирается. — И что теперь? Запрёшься тут навсегда и позволишь страху загнать тебя в угол!? — повышает голос, жестикулирует, а я затыкаюсь, затыкаюсь и сглатываю, обнимая себя руками. — Он и так унёс с собой приличную часть твоей жизни, так какого хуя ты позволяешь ему продолжать это делать даже тогда, когда его здесь нет?!? — перепалка переросла в своего рода отчитывание. Кажется, он психанул окончательно, решая больше не потакать моим припадкам. Это я поняла, когда он бодрым шагом ушёл куда-то наверх, а после вернулся со шприцом, снова заставляя меня параноить. — Убери от меня это! — стараюсь кричать, но голоса нет. Шепчу, заполняя воздух отголосками ужаса, когда вижу кончик острой иглы. — Ты ведь боишься оставаться, да? А так поспишь, потом откроешь глаза, а я уже тут! — сарказма в голосе не занимать, он явно нервничает и явно недоволен моим поведением, которое я, чёрт возьми, не контролирую! Это как стычка двух баранов, в которой каждый уверен в своей правоте и не намерен отступать. Только вот один из нас в силе явно превосходит. Одно движение, один рывок, я успеваю почувствовать хватку на своей руке, а после резкий разворот и силу, удерживающую возле него. Стою к нему спиной и успеваю только трепыхаться, когда он вводит шприц в предплечье и заливает всё без остатка, аргументируя это чем-то вроде: — Раз по-хорошему не понимаешь... Трепыхаюсь, пытаюсь противостоять, но всё, что выходит — это почувствовать моментальное расслабление и то, как тяжелеют ноги. Вскоре вовсе перестаю их чувствовать и падаю. Не на пол, и на том спасибо. Еле держу себя в сознании, пока Макс относит на кровать, а потом вырубаюсь к чёртовой матери, засыпая с желанием вообще его не видеть. Обида сидит глубоко, она диктует сидеть в комнате два последующих дня и выходить очень редко, да и то, когда нет риска столкнуться с брюнетом. Подгадываю, озираясь временами и долго вне собственной спальни не задерживаясь, а сама разрываюсь от внутренних противоречий, желая заявиться к нему и высказать всё, что на душе залегло. Только гордость не позволяет... Не виновата же я, в конце концов, что один мудак мне психику подпортил. Кстати, мысли о нём движут мной сейчас в полной мере, я греюсь желанием выползти в гостиную и стащить бутылку крепкого. Так сказать, хоть немного разукрасить свой серый вечер, который и без того мрачнее тучи. Но стоит мне дверь открыть, как о желании моментально забываю. Забываю, даже, зачем вообще эту дверь открыла, просто пялюсь на стоящего у порога Максима, который шаг вперёд делает и эту самую дверь за нами закрывает. Мне что-то следует сказать? — Чтоб ты знала, — не следует, полагаю... — пока ты со мной, пока ты в моём доме, тебе ничего не грозит, поняла меня? Своим недоверием ты лишь подрываешь моё отношение, — у него зубы сцеплены после последнего изречения, а я вспоминаю вдруг невольно, как однажды легла под эту надежду в доме Морта. Но я рот на замке держу, лишь в глаза ему смотрю, по которым он, очевидно, всё читает. — И позволь напомнить, что я не Михайлов. Не нужно всех под одну гребёнку. Между нами расстояние вытянутой руки, а между моими эмоциями и желанием ответить — комок в горле. Усердно стараюсь сглотнуть и показать, что моя обида равносильна, но лишь оцениваю суть вещей и понимаю, что не имела повода в нём усомниться. Он, чёрт возьми, закрывал меня собой не единожды, а я истерики устраиваю, как характерный померанский шпиц, коему в новинку краски мира. И сейчас мне нужно что-то ответить, кивнуть хотя бы, но я продолжаю отходить к кровати, пока он наступает. И до кровати остаётся шаг, я всё ещё сохраняю зрительный контакт и с замиранием жду его следующего действия. — Сними пижаму, — мне бы стресс снять после такого приказа, от коего глаза сами по себе расширяются. Но его глаза говорят о том, что его намерения не подлежат оспариванию, и чем раньше я выполню эту, кхм, просьбу, тем лучше для меня же. Неуверенно тянусь к пуговицам и щёлкаю ими, одна за другой, пальцы отчего-то дрожат, и дрожь эта отдаётся даже где-то в коленках, но что-то ещё держит на ногах. Пуговицы расстёгнуты, все до единой, а он кивает головой на ночную рубашку и я понимаю, какое моё действие следующее. Снимаю, оставаясь перед ним с голой грудью. Ведь кто знал, что именно этим вечером под пижаму стоило надеть лифчик, будь он неладен. Было бы не так неловко, или не заливалась бы багровой краской под его взглядом, от которого, кстати, хочется кончить не начиная. Волчьи, нефритовые глаза. В них власть, сила и непокорность духа, присущая лишь настоящим мужчинам. И очевидно, усомнившись в его способностях я ударила по самому больному, сама того не подозревая. Но лучше мне подвергнуться физическим пыткам, чем стоять под пламенем его взгляда практически обнажённой. Чёрт, я даже невольно Миронова вспоминаю... Его адский половой акт и не сравнится с этой химией, которую я чувствую в пределах этих квадратных метров. Она пленит и дурманит, заставляя трепетать и растворяться в ознобе неведомого предвкушения чего-то страстного, страстного и горячего, что забирает тело в свой плен и заставляет подчиняться. — Дальше, — этот пожар разбавляет лишь холод в его голосе, когда он кивает на пижамные штаны, а я бегло стараюсь вспомнить, удосужилась ли я хотя бы нижнее бельё надеть. Снова дрожь. Касаюсь пальцами резинки и спускаю с себя штаны, хоть немного успокаиваясь тем фактом, что на мне сейчас стринги цвета шампань. Только вот ликование недолгое, он поджимает губы и слегка склоняет голову, намекая, что и эта деталь в моём гардеробе явно лишняя. Сглатываю. Опять. Но уже более раздражённо, стягивая с себя последнюю тряпку и нервно отбрасывая подальше. — На кровать, — кивает ещё, наконец спускаясь по моему телу глазами и заставляя вновь краснеть. Точнее, находить в ознобе каждую клеточку тела, покуда его пристальный взгляд властвует над наготой. Я уже однажды находилась с ним в близости, но это... Это было нечто иным, будто я доверяю ему нечто большее, чем просто тело. Аккуратно касаюсь пятой точкой одеяла и отползаю вглубь, ложась на подушки. Не перестаю за ним наблюдать, вижу, как его руки тянутся к джинсам, а пальцы щёлкают бляшкой. Он достаёт ремень, заключая его краешки в каждую руку и делая один рывок в разные стороны, после которого я слышу свист и гулкий звук. Зажмуриваюсь на секунду, а он подходит, упираясь в кровать коленом и медленно становясь всё ближе. Трепет... Трепет и волнение. Я даже успеваю подскочить, скорее инстинктивно, но тут же прогибаюсь и касаюсь спиной одеяла вновь, чувствуя на своём бедре его ладонь. — Лежать. Смотрит, кажется, прямо в душу, а я и млею под его приказом, уже полностью забывая, что лежу перед ним, в чём мать родила. Его рука не дрогает, только продолжает плавать по телу, наглаживая и принося довольно странные ощущения, образующие клубок натянутых нитей внизу живота. Прикрываю глаза и выдыхаю, когда его массивная ладонь ложится на грудь и чуть сжимает, заставляя разомкнуть губы. Мне нужно ещё, ещё воздуха... Особенно, когда кистей касается кожаный ремень, сплетаясь вокруг них подобно удаву. А после мои лишённые свободы руки плавно откидываю за голову, не давая шанса привыкнуть и наделяя новыми ощущениями. Макс снимает бандану, уже было порываясь повязать её на глаза, но сталкиваясь с моим неуверенным протестом. Головой мотаю, а он улыбается слегка, воплощая задуманное и наклоняясь к уху. — Учись доверять. Я практически обездвижена невидимыми цепями, я вижу только лишь темноту и это, чёрт возьми, заставляет чувствовать себя, словно на раскалённой сковородке. Нет, речь ни в коем случае не идёт о дискомфорте, я говорю лишь о пожаре, который пылает внутри и заставляет извиваться, стоит ему положить ладонь на внутреннюю часть моего бедра. Я чувствую его тепло, его желание, я чувствую его... Мне как никогда хочется стонать во всё горло, когда он сменяет пальцы на язык, лаская каждый участок тела и иногда прикусывая, вызывая мурашки. Он оставляет влажную дорожку от ложбинки на груди вдоль по животу, останавливаясь в самом низу и как назло медля. Наверняка улыбается, стоит мне непроизвольно трепыхнуться и понять, что мои ноги сжимаются от перевозбуждения. Я открыта перед ним, я не могу сдерживать того, что внутри, и я хочу сполна иметь то же самое, но пока я лишь утопаю в ощущениях, которыми он мучает меня которую минуту. Я потерялась во времени, потерялась во всём. Мне хотелось, чтобы это не кончалось, но ещё больше хотелось сорвать с себя эту бандану, а после — сорвать с него одежду и сделать наконец то, чего хотела так долго. Благо, слуха меня не лишили. Я слышу, как он освобождает себя от тряпок и непроизвольно улыбаюсь, наконец ощущая его между ног. Механически раздвигаю их шире, чувствую, как он медлит, будто издеваясь снова. Но спустя недолгое время мне всё же удаётся почувствовать, как в меня упирается что-то большое, большое и упругое, заставляющее дрогнуть невольно. А потом и вовсе закричать, разрывая былую тишину этой комнаты и нарушая прежний покой. Он двигается медленно, до жути медленно и сладко, словно заставляя подыгрывать и насаживаться со своей желаемой скоростью. Хочу дотронуться, но он прижимает мои руки к кровати, в прежнее положение, наконец сдаваясь и двигаясь быстрее, пока мой голос не становится нарушителем покоя этого района. Кажется, выпускаю из себя всю дурь и просто слабну в его руках, отдаваясь без остатка и позволяя делать с собой всё, что придёт ему в голову. И, кажется, проходит вечность, прежде чем он выходит из меня и снимает с моих глаз бандану. А у меня до сих пор во взгляде туман, я даже разглядеть его не могу, пытаясь совладать с собой и хватать ртом воздух, прерывисто так, может даже немного неуклюже. И ещё наконец-то признаюсь себе, что до жути этого боялась. Ведь после последних раз с Глебом желание предаваться близости отбилось напрочь. В голове засела боль, которую пришлось бы испытать ещё раз, но Макс каким-то образом смог воскресить то, что, казалось бы, давно умерло. Я всё ещё лежу на кровати, в плену его ремня. Я ощущаю его рядом, его горячее дыхание, такое же сбитое и прерывистое. А ещё ощущаю тягучую сладость между ног, их сводит парализующая дрожь, которую не хочется прогонять. Глаза открыты, не перестаю хлопать ресницами и смотреть на потолок, в то время как голову посещают остатки памяти. Ах да... Кажется, я шла за алкоголем. *** До жути непривычно просыпаться одной в своей кровати. Непривычно выходить в зал и не чувствовать там ставших родными духов. Непривычно ни о чём не беспокоиться и не ломать голову, что же приготовить на завтрак. А ещё непривычней видеть на диване спящего Миронова. Он лежит на боку, сложив под голову руку. Светлые пряди беспорядочно разбросаны, плед практически съехал и не грел уже должным образом, а сам Глеб во сне тихо посапывал и иногда брови к переносице сводил, да носом дёргал. И картина эта заставила Наташу остановиться на минуту и даже усмехнуться. Она прекрасно знала, кто перед ней. Макс рассказал о том, кто он есть и чем занимается, будучи уверенным, что сестре ничего не грозит. А ей и правда не грозило, ибо "мужество" и "бесстрашие" стали для неё извечными сопровождающими с того самого момента, как она вышла замуж. Вот и сейчас, перед ней сопит себе на подушках уманьяченный псих, а она улыбается себе легонько, продолжая топать на кухню и заботясь только лишь о том, чтоб яиц для омлета хватило. Включенная конфорка, она ставит чайник и заглядывает в холодильник, доставая яйца. А после тяжело вздыхает, опираясь на столешницу и опуская голову. — Что-то не так? — очевидно, он уже проснулся. И, что ещё очевидней, решил составить ей компанию. — Майонеза нет, — лёгкая усмешка. А ведь действительно... мир настолько опустел, что единственной стоящей перед ней проблемой было отсутствие майонеза. — Тоже мне, проблема... — ухмыляется в ответ и аккуратно кладёт руки на осиную талию. И, не встречая протеста, невесомо целует в макушку, спеша отдалиться, — пойду куплю. Натягивает бомбер и белые кроссы, даже не заикаясь о деньгах. Молча уходит, хлопая дверью и оставляя её, но это ненадолго. Она пока успеет выйти на веранду и пропустить сигаретку, вглядываясь куда-то вдаль. А после зайдёт внутрь, отвечая на очередной входящий Максима. Видимо, заботливый брат беспокоится излишне, но вызывает на её лице лишь улыбку. Забота ей приятна, бесспорно. — Привет, как ты? — он мягко интересуется, пока сестра едва сдерживается, дабы не рассмеяться и сказать, что всё хорошо с ней, не спилась и не пустилась в разврат. Адекватная, благо. Успокаивает, плавно переводя тему и интересуясь здоровьем и состоянием Леры. А после вдруг вспоминает про чайник и мчится на кухню, снимая его с плиты. — Макс... — снова усмешка и закатывание глаз, его беспокойство приводит в умиление, — я понимаю, что это потеря, но это не повод лезть в петлю, — вещает крайне убедительно и настойчиво, будто так до неуёмного брюнета дойдёт лучше, — я понимаю, что мы были женаты, но в конце концов... Мой муж был редким козлом и нередко за ствол брался, так что не переживай, — подытоживает, успокаивая собеседника на том конце провода, — тем более, я не одна. Отвлекаю от вас Глеба и купаюсь во внимании одновременно. — Ладно... — наконец сдаётся и выдыхает, смиряясь с настойчивостью сестры. — Я тебе верю. Береги себя, — отчего-то не ждёт ответа и кладёт трубку, чуть улыбаясь и, наверное, в очередной раз убеждая себя, что сестра справляется со многими проблемами получше него. Определённо, стоит только позавидовать её силе духа. *** В свойственной ему манере расталкивает очередь и не обращает внимания на возмущения, льющиеся от посторонних. Обращает его лишь на то, что в какой-то момент всех этих индюков не захотелось перестрелять. Захотелось лишь сгрести в охапку этот чёртов майонез и шагать обратно по тропе, ведущей к её дому. Возможно даже задуматься, с каких это пор он стал таким? С каких пор он стал видеть лишь свою тень и беспрекословно топать по зову судьбы, отчего-то зовущей его по имени? Он спускал это на временное помешательство. На то, что именно в этот отрезок времени он нужен Наташе. Нужен он, прежний, настоящий... Ведь это всё ненадолго, она никогда не будет с таким, как он. Он — временное. Но этого ему было вполне достаточно. Кажется, он даже попытался отмахнуться от этих мыслей и прогнать все догадки о том, что к нормальной жизни он не пригоден. И он толкает дверь, мотая головой и слегка улыбаясь, потому что девчонка наверняка опять выходила покурить и забыла запереться на ключ. Нужно обязательно будет напомнить, что нельзя быть настолько доверчивой к этому району, да и к людям. Змеи ведь повсюду. Тихо закрывает за собой и слышит женский смешок, вслушивается, убеждаясь, что та с кем-то болтает. — Макс... — Наташа снова усмехается и заставляет насторожиться, — я понимаю, что это потеря, но это не повод лезть в петлю, — купленный майонез отправляется на рядом стоящую тумбу, в то время как Глеб пытается своё присутствие не выдать, — я понимаю, что мы были женаты, но в конце концов... Мой муж был редким козлом и не редко за ствол брался, так что не переживай, — шаги тише, глаза шире, ему сейчас стоит больших трудов держать при себе своих демонов, но он продолжает стоять за порогом кухни, пока Наташа возится с чайником, — тем более, я не одна. Отвлекаю от вас Глеба и купаюсь во внимании одновременно. Спокойствие слетает с петель окончательно. Пальцы сжимаются в кулаки, а глаза наливаются кровью, когда блондинка вдруг разворачивается и резко вздрагивает, стирая улыбку в пепел. Всё ещё держит возле уха телефон, с которого доносится: "Береги себя", а после гудки, которые очень даже на руку. Девчонка медленно сглатывает, продолжая стоять, даже когда из-под ног уходит почва. А Миронов не делает с места ни шагу, покуда шея не покрывается венами, а со лба не проступает пот. Дрожь в руках сильнее, он даже не успевает понять, когда ручной пёс без разрешения срывается с цепи. Всё вокруг разом обретает другие краски и заставляет смотреть другими глазами. Разукрашенный мирок теперь полон мрака. И сегодня этот мрак заявит о себе сполна.