Я всё ещё здесь

Не могу вспомнить, как уснула. Да и когда уснула, тоже, если честно, мало вспоминаемо. Макса рядом с собой не нахожу, поэтому и переваливаюсь на другой бок, пытаясь встать с кровати с полузакрытыми глазами. Бреду пьяной походкой из комнаты и добираюсь до кухни, останавливаясь в дверном проёме и наблюдая за Максовской спиной. Возится себе с заваркой, а одной рукой телефон у уха держит. — Береги себя. По тону понимаю, что говорит с Наташей. А ещё понимаю, что с ней, по всей видимости, всё хорошо. Тем лучше, не нужно дёргаться и переживать, что Миронов с катушек слетит. Ну, по крайней мере, ближайшее время. — Доброе утро, — только рот успеваю открыть, как протяжный зёв рвётся наружу. А брюнет оборачивается и тянет улыбку, окидывая меня взглядом. — Вот даже как... — смесь удивления и похоти, я не сразу понимаю, в чём дело, пока не опускаю глаза и не замечаю одну маленькую деталь: я, блять, совершенно забыла накинуть на себя хотя бы халат и вышла абсолютно обнажённой. — Чёрт, — хочется прикрыться, закрыть грудь, да и что пониже, а ещё хочется лицо от стыда закрыть обеими руками и вообще за голову схватиться, но этих рук у меня не десяток, поэтому я просто скрещиваю их на груди, пытаясь прикрыть стыдливо торчащие соски. Это от холода, наверно. — Нет-нет, — он даже дела свои отставляет куда-то на столешницу, подходя ко мне и пытаясь убрать закрывающие обнажённую картину руки, пока я стараюсь изобразить максимальный протест секунды так в две, — мне всё нравится, — вот только его похабная усмешка и пожирающий взгляд заставляют чувствовать не весьма комфортно, даже на мгновение одолевает желание скрыться из этой кухни и поспешить накинуть на себя хоть что-то, но это "что-то" так и остаётся за гранью выполнимого, покуда его руки уже обвивают, не давая отступить. — Ты, кажется, готовил завтрак, — фальшиво откашливаюсь, пытаясь освободиться, а чуть позже резко вздрагиваю, когда он, немного погодя, подхватывает за бёдра и усаживает на стол. — О своём завтраке я побеспокоился, — говорит прямо в лицо, явно замечая красноту щёк и стыдливый взгляд. Сейчас утро, чёрт возьми. И здесь светло. А я вот-вот окажусь распластанной по столу перед человеком, от взгляда которого до сих пор хочется спрятаться в тёмном углу. Ну, если быть точнее, вчерашняя ситуация немного выбила из колеи, и мне было просто необходимо время, чтобы к этому привыкнуть. — Ты меня жутко бесила ещё с первого появления, — ну спасибо, мать твою! Разрядил обстановку... — прям так и хотелось понять, что такого Миронов в тебе нашёл... — и пока он говорит это, бессовестно лезет руками туда, куда целомудренные девушки без своего согласия не пускают. — Удалось понять? — едва выдыхаю, а сама думать не могу ни о чём другом, кроме как о его ладони на моей промежности. — Пока нет, — ответ короток и твёрд, как и его рука, которая одним движением отправляет меня в горизонтальное положение. Он давит на грудную клетку до тех пор, пока моя спина не касается стола, а после чуть проталкивает вперёд, фиксируя моё тело и располагаясь между ног, в то время как мне краской хочется залиться. — Ты нескоро отсюда слезешь, — это было похоже на угрозу, но выработанное умение находить во всём свои плюсы гласило, что у меня, по крайней мере, будет время, чтобы понять: я подчиняюсь лишь потому, что привыкла прогибаться под чужой силой, или же мне, чёрт возьми, просто нравится всё происходящее? *** — Послушай, — блондинка примирительно выставляет руки, пока Глеб стоит смирно всё в том же проёме, позволяя девушке наблюдать, как на лбу вздувается венка, — я всё объясню. — Да неужели? — он вскидывает бровями, а сам старается не выдать рвущегося наружу бешенства, что давно уже готово к старту и ждёт зелёный свет. — Я слушаю. А ей и сказать то нечего. Точнее, она даже не знает, с чего начать? С какой стороны облачить предательство, которому и оправдания то не найдёшь? — Ну? — терпение исходит с каждой секундой её молчания, блондин делает вперёд два шага, за которые Наташа успевает пропустить по телу бешеный разряд, разрываясь между желанием позвонить Максу, и желанием убежать из этого дома к чёртовой матери. Вот только выход преграждает одна проблема. Блондинистая проблема. — Он... — она сильнее сжимает пальчиками мобильный, пытаясь согнуть руку в локте, но не находя в себе сил даже для этого, — он просто беспокоится за меня... Тонкий голосок, прорывающийся испуг и неподдельный страх в глазах. Она, кажется, впервые не рассчитывает на свои силы и обаяние, а чувства уверенности в том, что Глеб не причинит ей вреда, куда-то испаряются, оставляя за собой лишь шлейф разочарования. — Он? — Миронов подходит ещё ближе и теперь уже не оставляет между ними практически никакого расстояния, зажимая Наташу между собой и холодильником. — Это тот Макс, о котором я думаю? — навряд ли это какой-то другой Макс, ради которого она отвлекает внимание Глеба на себя. Остаётся только понять, какое он к ней имеет отношение. Он, этот сукин сын, который обставляет его практически во всём, порой сам того не замечая. Её короткий кивок подтверждает догадки, блондин скалится, поджимая подбородок и впуская в покрасневшие глаза практически всю ненависть, которую сейчас излучает сердце. Он не беспокоится о её страхе, не придаёт значения её сбитому дыханию, ему наплевать на дрожь в её ногах, ставшую заметной сразу, как только он оказался ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. А ещё ему абсолютно побоку на её ощущения, когда он бесцеремонно хватает за горло и вжимает в стенку холодильника, не сводя глаз с дрожащих век. — Какое ты имеешь к нему отношение? Ей хочется, до безумия хочется именно в эту минуту побыть слабой, беззащитной младшей сестрой, которая сейчас, как никогда, нуждается в помощи и защите старшего брата. Ей, наверное, даже наплевать сейчас на гордость, из-за которой она так часто врала Максиму, порой включая весь свой актёрский талант и вливая парню в уши, что всё хорошо, а сама же закрывалась в своей комнате и сползала по стенке после очередной перепалки, которую затеял выпивший муж. Причину, по которой она терпела его выходки и его самого, знает только она, держа под сердцем всю массу обиды и невыплаканных слёз, которых никто и не видел никогда. Но как бы ей не хотелось, Макс жил практически в двух часах езды отсюда, да и сжимающиеся пальцы Миронова на горле оставляли мало шансов бить тревогу. Единственное, что оставалось — во всём признаться. Особенно после того, как парень более не желал ждать, только рыкнул, напрягая руку и практически поднимая девушку за горло вверх по стенке, отрывая от пола. — Он мой брат... — вынужденная хрипотца, она говорит это слишком тихо, но для Глеба это признание имеет оглушающий эффект. Резко расцепляет пальцы, после чего девушка буквально валится на пол. Но это вторично, он лишь пытается судорожно соображать и сложить пазл воедино, только никак не выходит. Это имеет эффект ведра ледяной воды, вылитого на голову в минус сорок. И говорит это не о неожиданности, а лишь о том, что небо рушится над головой тогда, когда не ждёшь совсем. И откуда не ждёшь. Вся вера, все крупицы малейшей надежды на что-то хорошее разом стираются в порошок. Обратная сторона буйной личности застревает где-то у выдуманной линии, которая отделяла от бешеного альтер эго. Её попросту затмевает мрачными тучами, проявляя этот факт в черноте взгляда, который сейчас неизменно направлен куда-то в пустоту. Наташа всё ещё у его ног, она сидит на полу, поджав колени, не решаясь поднять взгляд. Лишь тень догадки слетает с дрожащих губ, заставляя Глеба среагировать. — Замучаешь теперь, как Леру? Током бьёт по телу во второй раз, он надменно смотрит сверху вниз, медленно опускаясь на корточки и вглядываясь в её лицо. Она знает. Она всё, чёрт возьми, знает. Так какого чёрта пустила в дом? Изображала забитую овечку? Зачем вообще его звала, заведомо зная, что он — не жалеющий чужих жизней псих? — Ну что ты... — а ей даже голос его сейчас кажется чужим, ведь в нём столько мнимого спокойствия и неподдельной злобы, — зачем раскрываешь карты раньше времени? — он с какой-то фальшивой заботой заправляет её светлую прядь за ухо, ожидая, пока девушка на него посмотрит. Но она не решается, покуда в глазах всё ещё стоят слёзы. Вот только на этот раз они настоящие, поэтому девчонка и боится выдать свою слабость и отодвинуть лживые факты о бесстрашии. Последний раз она искренне плакала на глазах у кого-то, кажется, после оглашения диагноза её отца. Она как сейчас помнит тот больничный коридор и массу снующих туда-сюда людей. И ей плевать... Плевать, как сейчас, покуда данную ситуацию она уже не держит под контролем, теперь исход не в её руках. — И что теперь? — тихонько шмыгает, когда касается его взгляда. Только вот не по собственному желанию, а вынужденно, пока пальцы Миронова настойчиво обвивают подбородок и заставляют поднять голову, показать бесстыжие глаза. — У меня есть предложение, — она боится. Боится, потому что знает, что человек, который обнимал её со спины совсем недавно и выбежал в магазин по её наводке остался где-то за пределами этого дома и больше не вернётся. Никогда. — Раз уж ты такая Мать Тереза, то ты заменишь мне ту, которую по непонятным мне причинам защищаешь, — и хоть это определение было не совсем правильным, Ната поняла, о чём речь. Поняла, к чему он клонит и чего хочет, оттого и опустила глаза и снова пустила дрожь в подбородок, бегая зрачками по полу. Словно рассуждала, стоит ли ей губить жизнь ради счастья брата, но долго думать не пришлось. — Забыл сказать, — резкое восклицание, блондинка поднимает голову, встречаясь с янтарной радужкой диких глаз, — предложение не подлежит оспариванию. Он заключает, а у неё повторно почва из-под ног уходит. Вера пока ещё не покидает, или это она сама не может поверить в реальность происходящего и ждущий впереди ад, который для блондина, как дом родной. И он будет водить её по тропам, плавно превращая в ту, которой в конце этого пути самое место будет в психушке. — Попытаешься позвать на помощь... — он не останавливается, медленно изымает из ослабших пальцев мобильный и продолжает уничтожать взглядом, словами, энергетикой... — будешь молить меня вырыть тебе могилу рядом с твоим муженьком и похоронить заживо. Девчонка сглатывает, настолько громко и непреднамеренно, что Глеб искренне усмехается, пытаясь продолжить ставить свои условия. — Ты заставишь его забыть дорогу сюда и будешь лить в уши байки о том, что у нас с тобой всё хорошо, — он только начинает, а она уже прячет эмоции под панцирь, стараясь изолировать себя от его голоса, — все звонки будут исключительно под моим контролем, ты будешь ему говорить только то, что я разрешу, — она слышит только эхо, чувствуя лишь то, что покатившаяся слезинка щекочет щёку, — и делать ты будешь то, что скажу тебе я. Что скажу, когда скажу, и тому подобное, — девушка смотрит сквозь него и вроде кивает, а на самом деле голова тяжёлая, и шея попросту её не выдерживает, вот и виляет, как у куклы хрупкой. — Тебе лучше запоминать, милочка, — снова его грубо сжимающиеся пальцы на подбородке и звериный оскал, он будто готов выплюнуть весь запас яда, что годами копился. Она ничего не скажет. Не потому, что голос сел. Не потому, что ком у горла мешает. А потому, что сказать то по сути нечего. Она облажалась, чертовски облажалась и смысла что-либо доказывать нет, ибо Миронов не дурак далеко. Бежать, кажется, тоже смысла нет, потому что главный рычаг управления над ней кроется в одном незамысловатом имени: Макс. Именно им он оперирует, когда девчонка старается протестовать. И именно это имя держит её в оковах, потому как Ната понимает: малейшая оплошность, и он застрелит брата на её же глазах, и рука не дрогнет. Она также будет звонить и включать свой актёрский талант по приказу, сообщая Максу, что всё хорошо. Будет принимать входящие и каждый раз злиться на то, что её телефон в своё владение забрал блондин. Тот самый, который не даёт ей вздохнуть полной грудью уже, кажется, год. Она через раз вскользь напоминает брату, что путь к её дому не безопасен, что Глеб не дурак и пронюхает их связь в два счёта, а сама уже и вспомнить не может, как выглядит её дом изнутри. Он забрал её оттуда с того самого дня, как узнал о предательстве. Именно таким словом он давал всему определение, напоминая об этом каждый раз, стоило Наташе поверить его словам о том, что даст ей покой и освободит от своего присутствия на вечер. Но обещания оставались пустыми и растворялись в воздухе, он как назло не оставлял и лишь подогревал огонь ненависти, стоило увидеть входящий от Макса. Динамик не подводил, он слышал чётко каждое слово и буквально закипал даже через столько времени, стоило ему услышать про Леру. Про её, чёрт возьми, благополучие и наконец восстанавливающуюся психику. — Мы тут ненадолго, я планирую вернуться в город, как только разберусь с делами, — парировал брюнет, заставляя Миронова едко усмехаться. Делами... Он и понятия не имеет, о каких делах идёт речь. Но душу греет лишь тот факт, что Макс и сам в неведении, чем занимается его сестра и как проводит всё это время. Весь этот год, ставший для неё кошмаром. А она улыбается и кивает, успокаивая себя тем, что хотя бы у брата всё хорошо. Возможно даже тем, что наконец настало его время, и если его благополучию такая цена, то она готова это принять. Хотя сердце выбивается из груди. Она еле выдавливает из себя лживые слова о том, что всё хорошо, что Миронов в другой комнате, и для него она выбежала на веранду поболтать со старой знакомой. А у самой же душа в шипах и руки в крови. И в голове события позапрошлой ночи, когда ладонь блондина крепко сидела на её пальцах, что держали пистолет. Направлен он был на последнего из знакомых её покойного муженька, ещё и зрелище отвратительное, без слёз не взглянешь. Миронов привязал бедолагу к стулу и поставил яблоко на макушку, после чего изъявил желание помочь Наташе со стволом, дабы та выстрелила чётко "в яблочко". И какая ирония, его рука вдруг дёргается в тот момент, когда блондинка спускает курок. И не по цели совсем, а чётко в лоб тому, с кем чуть больше года назад делила один обеденный стол. — Ну, значит судьба у него такая... Глеб тогда лишь руками в стороны развёл, а слова эти в её памяти глубоко засели, заставляя в очередной раз убедиться, что съехавший с катушек блондин безоговорочно мнит себя вершителем судеб. Вот и сейчас, она до жути фальшиво улыбается и желает Максиму всего хорошего, сбрасывает вызов. А после смотрит на Миронова с неподдельным презрением, когда тот изымает мобильный из её рук и валит на кровать. — Хорошая девочка, — секунда, и пальцы под её майкой. Вторая — ладонь ложится на грудь. Третья — его губы касаются нежной кожи и вопреки всему доставляют лишь чёртову тонну отвращения, — меня возбуждает твоя покорность. Ей давно уже кажется, что имеющие когда-то место быть перепалки с мужем после его очередной пьянки, заканчивающейся рукоприкладством — лишь телячьи нежности по сравнению с тем, что Миронов именует сексом. Он развращает этот акт и делает мифом то, что он должен приносить неземное удовольствие обоим. Обоим, и с каждым разом этот факт становится всё менее реален. Даже сейчас, она сжимает под собою простыни и сквозь зубы просит быть хоть чуточку помягче, издавая сдавленный стон. Но в ответ лишь получает его смоченные пальцы, приставленные к анальному отверстию. Кажется, будет только больнее. — Глеб, пожалуйста... — шепчет едва слышно, а сама не успевает заметить, как по щеке катится первая слеза. — Т-ш-ш-ш... — всё, что она слышит в ответ. А после стены мотеля слышат лишь её протяжный крик, заглушаемый вскоре широкой мужской ладонью. Но эти стены скоро её забудут. Они сокроют в себе ответ на немой вопрос в глазах горничной, когда та увидит капли крови на простынях. Они будут молчать. Как и Наташа, готовая соврать Максиму в очередной раз ценой жизни. Но девчонка в душе, а мобильный не перестаёт вибрировать в руках Миронова, пока тот едва сдерживает себя от желания провести большим пальцем по экрану и услышать голос того, кого искренне ненавидит. Сильнее, наверное, только желание видеть его глаза, когда тот узнает всю правду. И как отреагирует, узная, что сестра пускала ему пыль в глаза на протяжении столького времени. — Слушаю, — сдержанность проигрывает, он выходит на балкон и закуривает сигарету в ожидании, пока услышит голос с того конца провода. — Где... — видимо, к подобному Макс готов не был, ведь сестра всегда говорила, что телефон при ней, что он в её телефоне под именем псевдо-подруги, и что Глеб даже не догадывается об их связи. — Где Наташа? — Миронов продолжает за него вполне себе уверенным и бодрым голосом, пока Макс судорожно соображает, в чём дело, и стоило ли вообще себя облачать. — Она в ванной, но я передам ей, что ты звонил, — блондин продолжает говорить, пока ответом из трубки всё ещё служит тишина, — бедняга до сих пор не может справиться с тем фактом, что кровь с одежды приходится отстирывать чаще, чем засохший кетчуп, — снова язвительная насмешка, он готов поклясться, что слышит сбитое дыхание брюнета и буквально чувствует его энергетику, готовую сейчас разорвать его в клочья. — Что ты с ней сделал? — не сказать, что вопрос Максима обескураживает, поскольку Глеб находит ответ сразу же. — Сейчас, или год назад, когда застал её в кухне, разговаривающей с тобой? — он бы всё отдал, чтобы видеть сейчас лицо когда-то товарища. Чтобы видеть каждую эмоцию, каждую венку, облачающую неподдельную злость и разрывающую изнутри. Не нужно быть гением, чтобы догадаться. Да и особенно такому, как Макс, ничего разжёвывать не приходится. Парень прекрасно всё понимает, пока Миронов слышит, как доза гнева постепенно растекается по венам и заставляет брюнета сжать мобильный с такой силой, что слышен хруст корпуса. Очевидно, ему нечего сказать, да и прыскать ядом бессмысленно, ведь он и понятия не имеет, где они, и что этот псих может сделать с его сестрой, если осыпать его угрозами. — Слушай сюда... — он едва успевает начать, но Глеб перебивает, будучи полностью уверенным в том, что право слова за ним. И не прогадывает. — Это ты послушай, — выплёвывает зажатую меж зубов сигарету и полностью погружается в разговор, которого ждал так долго, — однажды ты уже не оставил мне выбора, приказывая убраться из твоего дома и оставить в покое. Теперь я требую реванша, — слышен выдох воздуха через нервно раскрытые ноздри, Глеб опирается рукой на балконные перила и поджимает челюсть, будто этот разговор — единственное, что поддерживает его существование здесь и сейчас, — и я предоставляю тебе право выбора, твоя задача проста, — недолгая пауза повисает между этими двумя, когда Макс с замиранием слушает, стараясь избавить свою голову сейчас от груза свалившейся на него проблемы, которая всё это время была у него под носом, — тебе нужно лишь решить, чья жизнь тебе дороже: сестры, или же той, которую ты у меня отобрал. Сердце на мгновение перестаёт стучать у обоих, Миронов выдерживает несколько секунд прежде, чем завершить вызов. Возможно, тому виной громкая задвижка, оповещающая, что Наташа вышла из ванной. А возможно, это лишь предоставленная фора на решение подкинутой Максу проблемы, которую и проблемой то, наверно, назвать сложно. Скорее, это вопрос жизни и смерти, но блондину откровенно наплевать. Собственное эго и желание управлять чужим разумом — это то, что необходимо сильнее кислорода. Он вспомнит об этом разговоре лишь на следующий день, абсолютно не заботясь о том, что где-то далеко, за сотни километров, Максим сейчас стоит посреди комнаты и пребывает в какой-то прострации, которую он не в силах объяснить. Его не сдвинет с мёртвой точки даже появление в комнате Леры, которая сразу почует неладное и спросит, кажется, трижды, в чём дело. Но он будет молчать. И лишь его хрустальные глаза, покрытые безжизненной плёнкой расскажут девушке о многом. О том, чего она боялась столь долгое время. О том, что её беззаботная жизнь рано или поздно всё равно должна была закончиться. И о том, что сколько бы она не убегала, девятый круг ада — это замкнутый круг.