Я всё ещё здесь

Моя эпичная история имела свои последствия и практически вымотала меня в буквальном смысле. Я протяжно зевнула, а после, как ни в чём не бывало — едва не вырубилась. Только Морт старался держать меня в чувствах, словно ожидая, что я что-то скажу. Не знаю даже, как объяснить... Видимо, он надеялся на детали и углубление в моё состояние, хотел услышать, что всё может обойтись, просто нужны большие деньги. Либо же я попрошу помощи и тогда он хоть на долю сможет искупить свою вину, подключив лучших врачей и взяв на себя полную материальную ответственность. Чёрт, да его глаза буквально кричали о том, что он в лепёшку расшибётся, стоит мне только рот раскрыть. Но ничего не происходит. Я молчу, ухожу от его немых вопросов, источаемых из огромных напуганных глаз. А немного позже всё же воплощаю задуманное и намертво отрубаюсь, не приходя в сознание все следующие сутки. Пожалуй, именно это моего организму и было нужно, учитывая последние пару недель. На следующий день первое, что меня встречает — свет из приоткрытого окна. Больничная палата освещена не полностью, но мне этого и не нужно. Сейчас меня похлеще даже самых ярких лучей греют сообщения от Макса. Сначала он пишет о том, что доставил Наташу в безопасное место. А затем, что его человеку всё же удалось вырубить Миронова. Подмога подоспела чуть позже, ублюдка связали, а далее — лишь светлый путь, затуманенный слегка, но сквозь этот туман я вижу надежду на существование без него. Максим поклялся, что его упекут туда, откуда не выбраться. Открытым оставался лишь вопрос с Алесей, о которой он почему-то умолчал. *** Макс сворачивает с заданного курса и попутно набирает чей-то номер, чертыхаясь каждый раз, как остаётся без ответа. Четвёртый, кажется. Кусает губы и искоса поглядывает в зеркало заднего вида на шатенку, выплакивающую, по всей видимости, все слёзы разом. Всё, что копилось такое долгое время. Отводит взгляд, снова поджимая челюсть и отбивая пальцами по рулю нервный ритм, после чего решается набрать сообщение. Езды где-то в районе двадцати минут, с заднего сидения всё ещё раздаются всхлипы, но их перебивает долгожданный входящий, и брюнет резво клацает по экрану на кнопку ответа. — Вишну, брат, — говорит на выдохе, тут же врубая поворотник и сворачивая во дворы, — ты нужен мне. Сейчас. Считанные минуты, его авто оказывается в пустом дворе немногочисленных малосемеек. В одной из них живёт старый приятель, который, по его мнению, выручит, не задавая лишних вопросов. Хотя, во избежании большинства из них, Макс и отправлял ему сообщение, в котором чётко обозначил границы своей слабости. Он попросту не сможет так поступить с Лесей, не сможет вести её за руку в психушку и не оставить на сердце отпечатка её глаз, которые всю дорогу смотрят с искренней мольбой. Они уже стали хрустальными от влаги, и брюнет то и дело отвлекался на дорогу, хоть она и вела неизменно прямо, будучи абсолютно пустой. Сейчас же он снова отбивает пальцами по рулю какой-то сбитый ритм, а после чуть ли не вылетает из машины, когда из одного из подъездов едва показывается его друг. Он хлопает дверью и летит навстречу Гоше, сгребая того в братские объятия. Ещё раз вкратце объясняет ситуацию и просит его лично доставить Лесю по назначению, но Вишну вдруг заостряет внимание на его автомобиле и щурится, немного хмурит брови. — Что она делает? — после его вопроса Макс разворачивает к авто и уже спустя пару секунд несётся к нему на всех парах. — Леся!!! — за всеми мыслями он и забывает, что оставил на приборной панели заточку. И девчонка видимо решила, что острый предмет — её единственное спасение. Она чуть постанывает от боли, до последнего стараясь не кричать. Но срывается, когда уже руку практически не чувствует, а Макс вырывает из пальцев холодное оружие и вытаскивает её с машины. — Отпусти! — трепыхается, не боясь запачкать того кровью и наверняка создаёт не самое лучшее впечатление, когда за всей развернувшейся картиной всё ещё наблюдает Гоша. — Лучше сдохну, чем вернусь туда! Пусти, умоляю! — её истерический вой лишь в пределах троих. Она старается хныкать себе под нос и не привлекать как такового внимания, но срывается раз за разом, когда Вишну подключается и забирает заточку себе, а Макс крепко скручивает по рукам и не даёт пошевелиться. Ожидает, видимо, когда припадок закончится. — Мои объяснения нужны? — Макс изо всех сил старается сдерживать бунтарку и мимолётом обращается к товарищу, который только и делает, что головой мотает. — Тогда помоги. В кармане, — кивает на свои спортивки и открыто намекает, что нужно делать. А Гоша и не медлит, достаёт из кармана тюбик со шприцем и вовсе не теряется, лишь с каменным лицом заполняет его и вгоняет шприц Алесе в предплечье. — Вот так... — Максим медленно смещает ладонь и зажимает девушке рот, озираясь по сторонам, — умница, — немного выжидает, прежде чем она не успокоится. Его пальцев касается влага, которая, очевидно, стала последней слезой из открытых бешеных глаз. А после шатенка ушла в забытие, обмякая и повисая на его руках. — Справишься? — Макс с надеждой смотрит в глаза другу, пока тот резво усмехается и закатывает глаза, давая понять, что другого выбора у него вроде как и нет. — А куда денусь? — подходит ближе и берёт Алесю на руки, разворачиваясь и шагая с ней к своему автомобилю. Вдогонку летит что-то вроде невнятной просьбы обработать и перемотать руку, но Гоше, как выяснилось, объяснять не надо. — Разберусь. — Спасибо тебе, — брюнет выкрикивает искреннюю, на его взгляд, благодарность, на что Вишну только разворачивает и единожды кивает, мол, должен будешь. Ответный благодарный кивок, он пытается выдохнуть и взять себя в руки, тянется за сигаретой. Подкуривает и снова садится за руль, опуская глаза на пассажирское и находя там свой телефон. На нём красуются три пропущенных от Леры, но он решает сперва докурить, набрать полную грудь воздуха и, наверное, выкурить ещё одну. А после он обязательно ей перезвонит. Только немного позже. *** Обязанности врачей исполнены сполна, мне больше не нужна их помощь, поэтому потихоньку и мельтешу по палате, снимая с себя больничный халат и облачаясь в свои тряпки. Умываю лицо холодной водой и напоследок смотрю в окно, практически не замечая, как в палате оказывается Морт. — Уже уходишь? — в его вопросе удивление, испуг и горечь одновременно, он будто понять не может, какого чёрта я так быстро пытаюсь отсюда уйти. — Слушай... — хлопаю ресницами и глаза опускаю. Ну не могу же я ему сказать, что со мной всё в порядке, — я не хочу умирать тут, на больничной койке и в окружении людей. И тем более, тебя... — чуть протягиваю последнее, подходя к нему ближе и не решаясь поднять на него взгляд, — я не хочу, чтобы ты это видел. Я уже однажды умерла в твоей памяти, так пусть хоть сейчас я останусь в ней живой. Улыбаюсь, смущённо как-то. Никак не могу понять, какой чёрт меня сейчас держит и не даёт с места двинуться. Мальчишка смотрит до одури затравленно и искренне, я даже готова поклясться, что влага в его глазах снова вступает в свои права. Но на смену жалости вдруг приходят вспышки воспоминаний, что таят в себе память о нём с Лесей. Об их предательстве, отношениях, предстоящей помолвке и, в конце концов, того, чего я была лишена всё это время — спокойной и счастливой жизни. Злость снова бурлит по венам, я непреднамеренно сглатываю и отчего-то решаюсь ни минуты более здесь оставаться. Кидаю через плечо слова прощания и топаю до двери, но та вдруг резко передо мной хлопает. Выставленная передо мной рука Морта, он закрывает мне путь и будто решается на отчаянный шаг, ибо я слышу, как дрожит его голос и с каким трудом ему даётся каждое слово. — Не уходи, — вдох, глоток воздуха, глаза в пол, — я умоляю тебя, останься. Я не прощу себе, если потеряю тебя во второй раз. Теперь его взгляд соприкасается с моим, а я что есть силы стараюсь отодвинуть от себя грызущую голову совесть. Хотя при этом оказывается дико сложным стоять с гордо поднятой головой. — А как же Леся? — клянусь, где-то в глубине я сейчас просто себя ненавижу. — Она тебе лишь написала, что сваливает, и ты тут же готов переметнуться? А ты не ищешь сложных путей, смотрю, — и блять, я готова просто выбежать из этой больницы, чтобы побыстрее оказаться за её пределами, чтобы сползти по ближайшей стене и просто зарыдать в голос оттого, что со мной стало. — Я лучше напоследок повидаю родителей, какими бы они не были... — чувствую, что мне нужно говорить размереннее и тише, иначе водопада из глаз не избежать в ближайшие минуты. — Прости... Толкаю его плечом и хватаюсь за ручку двери. Вылетаю, бегу по коридору и едва стараюсь не ускоряться, дабы не выглядеть сумасшедшей перед людьми в белых халатах. Несколько этажей, несколько пролётов, ноги несут, как заведённые, совсем скоро я оказываюсь на парковочной площадке и сворачиваю куда-то во дворы, мотыляя головой и пытаясь понять, никто ли за мной не следил. И как только в поле своего зрения никого не нахожу, сваливаюсь на ближайшую лавку и закрываю лицо обеими руками. Я не плачу, и даже не реву. Я просто вою в голос, покуда изнутри разрывает нечто, что едва сдерживает от побега обратно. Чёрт, да даже выстраиваемая стена из железа и камней даёт трещину, позволяя человечности хоть на немного протиснуться и позволить мне вспомнить, как сильно я желала оказаться в его объятиях. Как сильно желала наконец повиснуть на его шее и простить всё, что только можно. Выпросить у судьбы шанс и простить ей то, что так безбожно отобрала у меня два года. Но этому не быть. И разрывающийся телефон тому подтверждение, входящий заставляет голову работать в нужном направлении, когда фокусирую взгляд на имени звонящего. — Максим? — пытаюсь не хлюпать носом и вообще утереть слёзы, но Макс обескураживает новостью, что он у стен больницы. Напрягаюсь, оглядываясь по сторонам и словно заставляя истерику инстинктивно отступить. — Я всё объясню. Иди к чёрному ходу, я буду на другой стороне улицы. Глубоко вдыхаю и механически стираю тыльными сторонами ладоней слёзы. Настраиваюсь на лучшее, пытаюсь даже отрепетировать улыбку и медленно иду, будто ожидая, что лёгкие порывы ветра сотрут с моего лица остатки тех эмоций, которые я оставила в пределах этой больницы. Разворачиваюсь и смотрю на неё, как в последний раз. Замечаю авто Максима и снова примеряю на своё лицо лёгкую улыбку. Сажусь на пассажирское, вскользь замечаю его абсолютно идентичные нервы, когда он сжимает пальцами фильтр сигареты так, что невольно возникает вопрос: как она ещё не переломилась? Авто трогается. Что стоят какие-то несколько часов, прежде чем мы добираемся до дома. До того самого, где мы впервые встретились. И где я и подумать не смогла бы, что через пару лет обернётся всё вот так. По дороге мы особо и не поговорим, мы сделаем это в пределах дома, на кухне, рассевшись на тёплом полу в компании скотча. Макс расскажет мне о том, как передал Алесю своему другу, дабы лично не светиться в пределах психушки. Расскажет о его сообщение, что тот не подвёл, сделал всё, как нужно. Поднимет очередной тост и мы выпьем наконец за полноценную жизнь без Глеба, к которой я, наверняка, ещё не скоро смогу привыкнуть. Я же, в свою очередь изрядно поднакидавшись, расскажу о тех душевных переживаниях, что постигли меня в палате рядом с Мортом. А ещё я не до конца поверю сперва, когда Макс расскажет о беременности той, которую теперь вдвойне ненавижу. *** Такие долгие, кажущиеся вечностью три месяца. Лесе стоит только взглянуть в окно, как в голове тут же всплывают картинки того самого вечера, как Гоша приволок её сюда, к дверям этого проклятого заведения. Она тогда практически ото сна отойти не успела, но выработанная реакция организма успела сделать своё дело и девушка тотчас затрепыхалась в его руках, вынуждая применять силу и держать возле себя. Затем — пропасть. Её явно облачали выбежавшие санитары и понимание того, что обратного пути уже нет. Снова нервы, тонны таблеток и длительная депрессия, и как результат — выкидыш. Врачам даже трудиться особо не пришлось. Медленными, но верными шагами она вновь стала той, какой была. Забитой мышью с дикими глазами и ненавистью ко всему живому. Брошенная, никому не нужная, она частенько сидела подле своей кровати обняв колени и тихонько раскачивалась, пока в дверь не стучали. Это были санитары, что забирали на какие-то процедуры. И после последней она по уже изученному коридору шагала, лениво перебирая ногами, пока взгляд не коснулся чего-то знакомого... Чего-то, что заставило её поднять голову и выпучить глаза, едва успевая разглядеть того, кто стоял в проёме одной из дверей. Но санитар вёл под руки как назло быстро, а после швырнул в палату и что-то едва различимое буркнул. Леся смогла подняться на ноги только спустя полчаса, выглядывая из палаты и усердно таращась на ту дверь, в которой, кажется, видела призрака прошлого. Она готова была поклясться... Светлые волосы, болотные глаза и скошенная улыбка. Этот набор заставлял сердце вылетать из груди, покуда она не цепанула идущую мимо девушку, соседку по палате. — Эй, — шатенка подзывает ничего не подозревающую девчушку, указывая пальцем на злополучную дверь, — кто там заселён? Она бегает зрачками между девчонкой и палатой, но слова соседки едва не заставляют поверить, что она действительно сходит с ума. — Ты чего? — темноволосая ненормально улыбается во все зубы и крепче прижимает к груди своего плюшевого мишку. — В этой палате давным-давно никто не живёт. Дыхание сбивается, она единожды кивает и скрывается за своей дверью, хватаясь за голову. Она готова поклясться, что видела. Глаза не могут врать, неужели душевные переживания и вбитый намертво страх будут творить с сознанием такое? — Я не сумасшедшая... — она вновь сползёт по своей кровати и усядется на пол, запуская в отросшие волосы пальцы и едва раскачиваясь, вторя себя, как мантру, одно и то же. Наверное, это просто для того, чтобы быть уверенной в силе своих слов, — я не сумасшедшая... — ведь они же что-то значат. Так? *** Подумать только, когда нам отведено было три месяца в прошлый раз, они пролетели незаметно. Эти же тянулись, словно резина. Не то, чтобы я была недовольна своей жизнью, отнюдь нет... Но однажды я осталась наедине с собой и вдруг впустила в себя мысль, что часть моей души понемногу становилась пустой. В ней больше не было места страху, панике, ужасным предчувствиям и всем тем событиям, которые меня заполняли. Не было дрожи в руках и гнетущих мыслей, что вскоре моя жизнь повернётся на все сто восемьдесят и снова унесёт меня в водоворот событий. Но день сменялся ночью, улыбка сменялась смехом, моя жизнь постепенно начала налаживаться, но с огромной, мать её, дырой в моей душе. Я отчаянно пыталась это из себя прогнать, выгнать чувства скребущей по стенкам сознания совести за то, что поступила далеко не хорошо и теперь лишь стараюсь найти себя оправдание. Но одно я выселить из головы не могла — Миронова. Он присутствовал в моей жизни, как ни крути. Даже тогда, когда полностью в ней отсутствовал. Лёгкая улыбка и взгляд в сторону ключей от авто. Я на цыпочках поднимаюсь наверх и вижу, что Макс уже спит. Совесть всё ещё грызёт и шепчет, но я словно против собственной воли аккуратно наполняю его же шприц жидкостью из тюбика и легонько ввожу иглу ему в предплечье. Судя по тому, что не проснулся — не почувствовал. Тем лучше. До утра он будет крепко спать, ничего не подозревая, а моя задача будет заключаться в том, чтобы вести себя на утро максимально естественно. Ну а пока я смело хватаю его ключи и завожу авто. Фары включены, я выезжаю на трассу и мчу в одном направлении, мне известном. Давлю на газ изо всей силы и даже не успеваю заметить, как проходит время. Электронное табло показывает три с небольшим ночи, я въезжаю в до боли знакомый район и паркуюсь поодаль от цели. Выхожу. Накидываю капюшон и бреду по дороге, едва ухмыляясь и вспоминая, как однажды бежала по ней из лесочка напротив, на все сто уверенная, что за мной гонятся. Смешно... Несколько минут, я у того самого дома, в котором когда-то надеялась провести остаток жизни. Довольно долго я смотрю в окно, прежде чем решаюсь подойти к двери. И возле неё у меня возникает лишь один вопрос: как давно Михайлов меня похоронил? Оплакивал ли? Пытался ли узнать что-либо? Или же просто оставил в памяти светлый образ? Ухмылка. В который раз за вечер. Мотаю головой, словно веду немой монолог сама с собой, а после оставляю на пороге перед дверью заготовленный конверт, сгибая руку в локте и ударяя по этой самой двери ровно трижды. Я быстро отойду, сольюсь с ветками кустарников и буду тихо наблюдать, как в комнате Морта загорится свет. Как пройдёт буквально одна минута и я увижу свет в окне первого этажа. А после я смогу лицезреть и его, наполовину раздетого и до жути сонного. Он поднимет конверт и оглядится по сторонам, очевидно не находя никого. А затем вскроет его прямо на пороге, извлекая оттуда небольшой кусок бумаги. На нём будут выведены слова, которые в своё время заставили моё сердце сжиматься также, как очевидно сейчас сжимается его. Светлые в отблеске фонарей глаза становятся ещё более округлыми, я чётко вижу, как ходит ходуном его грудная клетка, а взгляд не перестаёт метаться по окрестности. И я наконец позволяю впустить в себя веру в то, что когда-то адресованное мне было больше, чем словами. Это было своего рода зомбированием, когда даже спустя столько времени я нахожусь вне его власти, но всё равно несу часть его сердца под своим. Наверное, в тот момент мне уже неподвластно осознать, что я продолжу его замыслы и сделаю это больное преследование своим отчасти смыслом существования. Здравый смысл уже будет недостижим, я и предположить не смогу, что мне самое место рядом с ним, в палате напротив. Что человеческий мозг способен подчинить себе другого настолько, что отключить это нелепое программирование можно будет только в одном случае: остановкой сердца. Я сяду в авто спустя какое-то время, как ни в чём не бывало вернусь домой и продолжу жить в мире и согласии со своим эго. Пока не наступит ночь... А пока я неизменно стою, наблюдая сквозь ветви за присевшим на ступени перед домом Славой, держащим дрожащими пальцами листок, на котором выведено возможно гораздо больше, чем обычные слова. Я всё ещё здесь...