Неделя дазацу 2: день пятый. Постапокалипсис.

      Май. Хрустящий под ногами снег, серое небо, почти белое, и абсолютное, холодное отчаяние. Ацуши скитался по уголкам Японии долго, слишком долго. Нет возможности отправиться на другой материк, нет возможности обосноваться в опустевших заледеневших землях; путь лишь один — на юг, и то не факт, что ты не замерзнешь по дороге или не наткнешься на воров, которые заберут не только припасы, но и одежду, оставляя тебя на верную смерть.       Поначалу это пытались контролировать. Организовывать эвакуации, переправлять людей в более благополучные места; потом, через год, власть заглохла. Кое-где еще были разбросаны силы самообороны Японии и полицейские, работающие по собственному желанию, лишь бы помочь промерзающему дохнущему тысячами населению, лишь бы что-то изменить. Ходили слухи, что на юге было еще терпимо. Ходили слухи, что оставшиеся в живых отправились туда, построили свое, новое общество и теперь пытались выживать, но... это были только слухи.       А Ацуши остался совсем один.       Их с ребятами из Агентства раскидало по всем островам, начиная Хоккайдо и заканчивая Кюсю, но идея с помощью от эсперов прогорела, и теперь Накаджима мог лишь бесцельно блуждать, помогать тем, кто в этом нуждался, разбираться с подонками, что заходили слишком далеко в своих попытках прожить на день дольше. Ацуши много раз побывал в группах — некоторых убивали, некоторые замерзали, с некоторыми приходилось расставаться по другим причинам. Мир был жесток и холоден; но парню не привыкать, он уже жил в холоде и голоде, пусть теперь все было намного хуже, чем когда он только-только вышел из приюта.       Тогда было теплее. Тогда было видно солнце и луну на небе. Когда Накаджима в последний раз видел зелень трав, листья деревьев? Казалось, это было так давно...       Припасов в последнее время очень не хватало — везде все было разграблено, разворовано, разобрано, и Ацуши не знал, как у него до сих пор получалось выживать. Он догадывался, в этом был замешан Тигр, но он старался не думать об этом — слишком страшны и печальны были такие мысли.       Пошла уже третья неделя, как он не видел живого человека. Накаджима старался вести счет времени, записывал свои мысли, чтобы не сойти с ума, разговаривал сам с собой, иногда — с Тигром, что всегда молчал, но хотя бы мог слушать. Ацуши не запоминал своих трансформаций, но был уверен, что они были и что иногда длились по несколько дней, поэтому свой личный отсчет он сопровождал пометкой «плюс-минус неделя». Какое сегодня на самом деле число? Продолжает ли кто-то считать время, когда времена года, месяцы, недели и дни потеряли свой смысл?       Он не знал, куда идти и какова теперь его цель. Он не знал, куда придет, что с ним будет дальше — вновь прибиваться к какой-нибудь группе не хотелось, он уже насмотрелся на смерти людей, с которыми он хоть немного, но сблизился. Больше этого стекла он есть не желал, хватит с него.       И вот он, бродящий по пустым городам и поселкам, не знающий, зачем до сих пор живет, одинокий тигр. Тоскующий по Агентству, ставшему ему домом, по коллегам, ставшим ему семьей. И так просто... исчезнувшим из его жизни. Он не успел сказать ребятам, как сильно ценил то, что они сделали для него, не успел достойно поблагодарить Дазай-сана за то, что тот вытащил его из той бездны, в которой он пребывал всю свою жизнь до того момента, как встретил его, не успел... ничего. Терзала сердце даже тоска о том, что в таком мире у него не получится найти близкого человека, он не познает любви, никогда ни с кем не поцелуется — жизнь просто отняла у него эту возможность. Привязываться к кому-то сейчас было очень, очень рискованно и больно.       Накаджима уже довольно далеко ушел от города, не зная, где он заночует, как переживет предстоящую ему ночь, не замерзнет ли он до смерти в своей маленькой палатке в тонком спальном мешке. Скорее всего, опять будет идти до тех пор, пока не сомкнутся глаза, а потом проснется Тигр — и станет чуть проще.       Ацуши шел через лес, где-то вдали сквозь кроны деревьев виднелись сизые очертания гор.       Он устал от этой жизни.       Устал.       Забравшись на холм, Ацуши замер, неверяще пялясь на край обрыва — там стоял человек, спиной к нему, глядящий вниз. Этот человек обернулся на его шаги, и сердце в груди Накаджимы бешено забилось — он не знал, чего ожидать, он почти отвык от социальных взаимодействий и не имел ни малейшего понятия, что можно сказать. «Привет»? «Здравствуйте»? «Кто вы» или лучше «вы же не собираетесь меня убить»? Однако Накаджима вгляделся в лицо незнакомца — расстояние было немаленьким, но, благо, тигриное зрение помогало — и не поверил собственным глазам. Пусть его волосы отросли, пусть на его щеке алел крупный шрам, а под глазами залегли мешки, пусть он хмурился в опасении, готовый бежать или атаковать, Ацуши узнал его.       — Дазай-сан... — шепнул парень ошарашенно и сделал медленный шаг вперед. Осаму достал из чехла на бедре нож, встал в стойку; нападать он не собирался, но обороняться — было видно. — Дазай-сан! — крикнул Накаджима громче, выжидая, и заметил, как мужчина изменился в лице.       Осаму испуганно смотрел на фигуру вдали и клял себя, что счел чужой голос таким похожим на голос из прошлого, он не верил, хотел только, чтобы чужак ушел как можно дальше, оставил его — менять место своего лагеря он не желал. Но... Откуда этот парень знал, как его зовут? Мог ли Дазай ошибиться? На языке вертелось чужое до боли знакомое имя, но отчаяние затопило разум — это не мог быть он, Осаму всех потерял, он почти смирился с тем, что никогда никого из них не увидит...       Ацуши вновь прокричал его имя и уверенно зашагал к нему, надеясь, что мужчина узнает его. Тот не двигался, стоял, словно пригвожденный к земле, а когда парень остановился от него буквально в тридцати метрах, то спрятал нож и пошел ему навстречу, почти побежал. Это был он! Накаджима Ацуши, мальчик, много раз спасавший Йокогаму, мальчик, много раз спасавший его — по большей части, от попыток самоубийства, что только расстраивало, но сейчас... Осаму был счастлив. Когда они оказались совсем близко, Дазай продолжал двигаться вперед, а потом закусил губы, словно был измучен такой долгой разлукой, и обнял его, крепко, отчаянно, так, как никогда и никого не обнимал.       Осаму, которого Накаджима знал, не любил объятия.       Но Ацуши ответил, крепко прижимаясь и не смея его отпускать, воя:       — Дазай-сан, это правда вы? Дазай-сан, я думал, что не увижу вас! Дазай-сан, я так скучал, Дазай-сан, Дазай-сан, Дазай-са-а-ан!       Он бы заплакал, если бы не было так холодно, но душу рвало на части, и он кричал, дрожа то ли от мороза, то ли от волнения, жался ближе, не зная, как справиться с собой и со своими чувствами. Однако Осаму не был против чувств — потому что сам испытывал такие же, и от их переизбытка он чуть ли не был готов упасть в снег и продолжить прижиматься к Накаджиме там, но было нельзя, сушиться потом будет тяжело.       — Ацуши-кун, — Дазай наконец подал голос, и он казался более низким и хриплым, чем два года назад, но был узнаваем. — Черт... Черт!       Они простояли так еще долго, молча, прикрыв глаза и слушая завывания ветра вдали.       — Ты застал меня в момент размышления о смерти, — сказал Осаму, не смея отстраняться.       — Как всегда спасаю вас от нее, хах, — усмехнулся Накаджима, и на душе потеплело, и тревога, жмущаяся тугим узлом в животе, развязалась, рассеялась, оставляя после себя неудовлетворительную пустоту.       Ацуши не хотел больше прибиваться к чужим группам. Но если... Это Дазай... Черт, он не уйдет и не отпустит его. Ни за что. Не теперь. Он слишком долго был в одиночестве, он слишком сильно скучал по прошедшим временам, по потерянным людям, и теперь, обретя этот шанс воссоединиться со своим наставником, парень его не упустит.       — Ты замерз? Ты голоден? — спросил Осаму и все же отстранился; нагревшееся место, где они соприкасались, опалило холодом, и захотелось вновь прижаться друг к другу, лишь бы сохранить тепло. — Скоро будет вечереть. Пойдем, у меня здесь недалеко лагерь. Надеюсь, смогу тебя отогреть.       Он неловко улыбнулся и повернул в сторону леса, ведя Ацуши за собой.       — Вы... с группой? — осторожно спросил тот с легкой тревогой — будет тяжело, если да, будет тяжело, если Дазай сблизился с другими людьми и теперь Накаджиме тоже придется с ними сближаться...       — Нет. Я совсем один, — ответил Дазай и вжал голову в плечи, поглубже засовывая руки в карманы. Отчего-то Ацуши показалось, что после этого он стал выглядеть еще более одиноким, чем уже был.       Хотелось поговорить с ним. О многом. Спросить, что он пережил, где он был, как и почему добрался сюда, бывал ли он в группах раньше, откуда у него этот шрам... И столько же хотелось рассказать. Они слишком долго были порознь, они наверняка смогут разговаривать до самой ночи, но так и не закончить, им действительно есть, что обсудить; как бы Накаджима ни отрицал, он скучал по живому общению.       Лагерь был скудным и совсем простым — обугленные головешки поленьев в костре, котелок, большая, просторная палатка, укрытая снаружи несколькими слоями пленки и ткани; в ней можно было встать во весь рост. И правда, Осаму был здесь совсем один — интересно, как давно он обосновался в этом месте и собирался ли идти дальше?       — Пойдем, — мужчина раздвинул тяжелые полы палатки, тут же в нее заныривая, и Ацуши поспешил за ним.       Здесь было значительно теплее, чем на улице, пусть и все равно прохладно. На входе они разулись, сняли верхнюю одежду, которую Дазай забрал и развесил на крючках под потолком, зашли глубже, к спальным мешкам. Пол палатки и так был устлан одеялами, коврами и шкурами, но спальники — ах, какими плотными они выглядели, как сильно хотелось укутаться в один с головой и нормально поспать, впервые за долгое время почувствовать настоящее тепло. Ацуши сбросил свой походный рюкзак к сумкам Осаму, в которых наверняка была одежда, еда, медикаменты и еще что по мелочи. Мужчина сразу полез за консервами, оправдывая ожидания, но достал еще теплые штаны и несколько кофт.       — У тебя есть, во что переодеться? — спросил он, поворачиваясь к парнишке. — Наверное, больше на улицу мы сегодня не выйдем, а залезать в спальный мешок во влажном не самая лучшая идея.       — Д-да, у меня есть, — кивнул Накаджима, и скоро они оба переоделись, падая на спальники. Ацуши не совсем понимал, почему их два, они были разделены, но их можно было соединить вместе молнией.       Дазай вручил Накаджиме ложку, дал баночку фасоли, которую только что открыл.       — Ну, рассказывай, — произнес мужчина, начиная есть, и Ацуши растерялся, в один момент позабыв обо всем, что с ним произошло. Это чуть ли не вызывало смех, и Накаджима нервно усмехнулся, опуская глаза на банку в своих руках.       — Ну... Ох. Когда меня отправили в Аомори, поначалу все было не так плохо, — произнес он, принявшись поглощать предложенную пищу. — Через пару месяцев заглохла связь, еще через несколько стало ясно, что сидеть на одном месте больше нет смысла. Я бегал по всей префектуре, собирал людей на базе, но в конце концов они или уходили, или умирали. — Ацуши замолчал, кусая губы. — Снова спасал людей, — тихо произнес он, — но все это оказалось бессмысленным.       Осаму вздохнул, прекрасно его понимая. Накаджима и раньше стремился помочь всем и каждому, но тогда хотя бы создавалось ощущение, что это все не напрасно, что мир от его поступков действительно становился лучше. Дазай промолчал, пусть ему и было, что сказать.       — Мотался по острову, выживал, пару раз бывал в группах, пару раз меня чуть не убили... — продолжал парень. — Я часто трансформировался, бесконтрольно. И... Наверное, только из-за этого я до сих пор жив. Надеюсь только, что я не ел людей. А если и ел, надеюсь никогда не узнать об этом.       Он отставил опустевшую банку и неловко почесал шею. Осаму только теперь заметил — у него не было привычной длинной пряди. Волосы были неровно, коротко острижены, но казались чистыми, несмотря на то, что в условиях их нового мира принять душ было бы роскошью.       — Что с твоими волосами? — все же спросил мужчина, и Ацуши поднял на него глаза, касаясь кончиками пальцев одной из торчащих прядок.       — Они отросли до плеч за все это время, — неловко проговорил он. — Но с длинными много забот, да и схватить за них могут.       — Понимаю, — кивнул Дазай. Его волосы тоже отрастали, но он старался держать их в прежней форме, периодически срезая их ножом.       — А... вы? Что было с вами? — поинтересовался Накаджима, вжимая голову в плечи, и скрестил ноги. Он почти позабыл, каково это — быть без верхней одежды и не бояться промерзнуть до костей.       — Я был в Вакаяме, ты помнишь, наверное. Народ паниковал и замерзал, у нас связь пропала чуть позже. Я хотел вернуться в Канагаву, обратно в Йокогаму, но ни на машине, ни на поезде это не представлялось возможным, и я, оценив свои силы, отправился пешком. К группам я старался не прибиваться, слишком хлопотно это было, никому не помогал по пути; наверное, это эгоистично, но мне самому нужно было протянуть неделю на банке тушенки и талой воде.       — Я не... осуждаю вас, если вы об этом, — проговорил Ацуши, и Осаму тонко улыбнулся.       — Я даже смог добраться до Агентства. Это было... больно, — тихо сказал мужчина, и Накаджима задержал дыхание — раньше Дазай редко когда позволял себе показывать свои чувства, тем более такие. — Никого. Ничего. Сугробы до второго этажа, выбитые окна и... На первом этаже, в Узумаки, лежал «Идеал» Куникиды, как будто он просто забыл его на столе.       Ацуши прерывисто выдохнул, чувствуя, как сердце скрутило — Доппо ведь никогда его не забывал, всегда носил с собой.       — ...Боже, — только смог выдавить из себя парень, закрыв рот ладонью. Осаму поджал губы.       — Последняя запись в нем была сделана в феврале прошлого года. Нашел я его... в сентябре того же года.       Больно, это действительно было чертовски больно, и Накаджима чувствовал не только свою боль, но и чужую, слишком явную, слишком сильную, такую, какую Дазай сдержать был не в силах. Они ведь были... напарниками. Судьба Куникиды до сих пор неизвестна, он может быть и жив, но то, что он расстался с «Идеалами», само по себе пугало. Ацуши положил свою ладонь на чужую, заглядывая Осаму в глаза, словно говоря «все хорошо», хотя ни черта не было ничего хорошего. Дазай криво улыбнулся и притянул его ближе к себе, крепко обнял — раньше он не нуждался в подобной поддержке так сильно, как сейчас. Он всегда был одинок. Всегда боялся привязываться. И только теперь, оставшись в абсолютном одиночестве, начал от этого страдать, как никогда раньше.       — Я повстречал одну девушку, — начал Осаму, уткнувшись в чужое плечо. — Она все никак не могла отцепиться от меня, и пришлось двигаться дальше вместе с ней — пусть и идти нам было некуда. Я предложил ей двойное самоубийство, — сказал он и замолчал; сердце Накаджимы дрогнуло, и он обнял его еще крепче. — Она умерла, а я остался.       — Дазай-сан...       — С тех пор я не пытался покончить с собой. Решил, что умру по воле судьбы — замерзну, подохну от голода, меня зарежут, не важно. Сейчас я... рад о том своем решении. Иначе бы не встретил тебя...       Осаму задрожал, и было так странно видеть его настолько измученным, слабым, отчаявшимся — он и раньше казался уставшим от жизни, но теперь это перешло все границы. Ацуши прижался крепче, сжимая ткань кофты на его спине. «Теперь вы не один, — хотелось сказать этим жестом. — Я не оставлю вас», — он вкладывал очень многое в эти крепкие объятия. В конце концов им все же пришлось отстраниться друг от друга, неловко отводя взгляды. Накаджиме все еще хотелось спросить о его шраме, но он боялся бередить старые раны, поэтому молча протянул руку и огладил щеку Дазая кончиками пальцев. Мужчина посмотрел на него исподлобья и склонил голову набок, слишком похожий на зашуганного, затравленного пса.       — Это... Это порез, — сказал Осаму, накрывая чужую ладонь своей. — Я попал к каннибалам и получил его, когда они пытались меня убить, чтобы сожрать.       — Я-я... мне очень жаль, — Ацуши не знал, что еще он мог сказать в такой ситуации.       — Все в порядке, — покачал головой Дазай. — Это в прошлом. Ты... давно спал? — спросил он, надеясь утащить его с собой в спальный мешок.       — Пару дней назад. Вырубился и обратился в тигра.       — Пару... дней?       Осаму молча взял его за руку и утянул на спальники, состегивая их вместе, вынуждая залезть внутрь вместе с собой. Накаджима прижался, уверенный, что его не оттолкнут, обнял мужчину — черт, он начинал к этому привыкать — и тихо засопел ему в грудь, размышляя. Их разделяли сотни километров, но они прошли этот огромный тернистый путь и встретились — случайность ли это была? Удача? Может, их свела судьба? А может, это Япония была так мала, что они никак не могли не столкнуться? В любом случае теперь они были вместе, а с Дазаем, таким родным и близким, было так тепло... Он даже пах, как раньше, Ацуши мог узнать этот запах и без его старого парфюма, которого теперь, конечно, не было.       — У меня был свой спальный мешок, — тихо произнес парень, — но я нечасто пользовался им из-за того, что, отрубаясь, все равно продолжал свой путь в облике тигра. А... когда пользовался, мне все равно было ужасно холодно, даже если я трансформировал конечности в лапы, пытаясь отогреться шерстью. Мне уже очень давно... не было так тепло... — признался Накаджима, прижимаясь теснее, и Осаму накрыл рукой его макушку, начиная поглаживать.       — Понимаю, Ацуши-кун, — кивнул мужчина, чувствуя небывалое спокойствие и умиротворение, пронизывающее саму душу. Он хотел уснуть с этим чувством и больше никогда не просыпаться.       — Что мы... теперь будем делать? — Накаджима был совсем сонным, но он хотел быть уверен в завтрашнем дне, в последующих — ему нужна была цель. Бессмысленность его существования уже достаточно потрепала ему нервы. Дазаю же стало тревожно.       — Я не знаю, — едва слышно ответил он, прикрывая глаза, вплетаясь пальцами в его короткую неровную челку.       Осаму и вправду не знал, что можно получить от такой жизни, кроме пинков, боли и шрамов, понятия не имел, куда и зачем теперь двигаться. Почему нельзя просто остаться в этом моменте, застрять в нем, таком прекрасном, словно золотая смола, поглощающая в себе все и вся, запечетлевающая истинную красоту вещей? Почему нельзя сохранить это тепло, эту легкую безмятежность, до краев наполняющую сердце?       — Мы можем остаться здесь... А можем отправиться на юг, — предложил Ацуши, сжимая пальцами ткань кофты на чужой груди. — Говорят, там даже тает снег и видно солнце. Если... если это не так, я все равно хотел бы попробовать. Конечно, если вы захотите. Я... не заставляю... — Парень чувствовал себя неловко из-за своего неожиданного порыва, но ему казалось, если он не скажет это сейчас, то потом возможности не будет.       — Давай отправимся на юг, — кивнул Дазай, и в сердце Накаджимы затрепетала шаткая надежда. — Я слишком давно не видел солнца...       «Но одно греет меня, — думал он. — И без конца спасает меня от смерти».