Event Horizon

Young&Thriving – Rodes Rollins

Jule 6, 2008 00:47 am

      Шоссе казалось неизмеримо длинным, не имеющим ни начала, ни конца.       Многоцветные огни неусыпного города смешивались в один смазанный сгусток света, выделяясь на фоне однотипных машин с промокшими от лёгкого дождя крышами и лобовыми стёклами. Панель приборов пестрела в тёмном салоне авто, где красная стрелка спидометра нервно дёргалась, переходя отметку в восемьдесят километров, и напоминала о максимально разрешённой скорости на открытой трассе.       Изгиб локтя покоился на раме спущенного окна, разрезая густой поток воздуха, пальцы невесомо сжимали тлеющую сигарету. Одиноко мерцающий лик луны всегда отрезвлял похлеще ледяной воды. Пускал дымчатые просветы на дорогу, отражался в боковых зеркалах машины и словно разрешал жителям пуститься в бега. Ведь ночью время не дышит. Оно позволяет дышать нам.       Дневная грязь, сутолока, злобные лица, наполненные ядом шприцы слов, напряжённость, от которой, гляди, разорвётся воздух, погружались в небытие в это время дня. Оттого оно настолько манящее; настолько медитативное.       Я давно запамятовал название этой дороги. И вряд ли вспомню в ближайшие дни, потому что езжу здесь чертовски редко. Однако именно такие места, ранее неизведанные, сопутствуют большей вероятности выйти из коробящего душу состояния. Хотя бы ненадолго. Новые места, сочетания многоэтажек и растительности, люди. Всё это уводит от невзрачных мыслей, где есть только ты, твои незначительные достижения и скоротечное время.       Я не жаловался на своё существование. Но чего-то в нём явно не хватало.       Жизнь, в которой господствует рутина и которая, кажется, совсем остановилась, станет моим наказанием и извечным спутником. Студия, дом, алкоголь… студия. И совершенно без разницы, в каком порядке пройдут эти составляющие. Вне зависимости от их расположения, впечатления от дня будут неизменны – настолько всё однообразно и скучно. И ведь дело даже не в том, что мне, с малым хвостиком тридцатилетнему мужчине, попусту не хватает приключений на свою пятую точку. Проблема кроется в очевидной неспособности что-либо изменить. Я не ощущал себя полноправным владельцем собственной жизни. Словно дали время на ознакомление с демо-версией. Без излишков и с многомиллионными ограничениями. Поэтому от моего шага не зависит абсолютно ничего. И я понятия не имею, что делать с этим дерьмом.       Глянцево-красный поблескивает сбоку в темноте дороги от свечения фар. Переливается огоньками, яркими вкрапинками, вшитыми в ткань короткого летнего платья, цепляет внимание так, словно на это и был расчёт. Ослабляю давку на педали газа, перебираю пальцами по коже руля и внимательно слежу за петляющим силуэтом. Худые, обтянутые в сетчатый капрон ноги не спеша ступали по тротуару, ведя хозяйку вальяжным шагом в сторону жилого дуплекса, пока светлые воздушные волосы стелились шлейфом от пронзительного дуновения проезжающих в спешке авто.       В СМИ проституток позиционируют в виде образа бедных, припёртых обстоятельствами женщин, жертв сутенёров или своих маргинальных привычек, но в Британии существует значительное количество панельных дам, что вполне осознанно выбирают данную стезю. Не из-за крайней нужды, не из-за того, что кто-то обманул и отобрал паспорт, заставив торговать собой, – нет. Совершенно нет. Правда в том, что очень много женщин абсолютно добровольно идут в проституцию. Исходя из нынешней экономики, это вполне очевидный исход – ни в одной стране мира трудовые доходы обычного гражданина даже близко не равны тому, что может сгенерировать проститутка. Поэтому любая девушка может оказаться таковой – они стали неотличимы от других по виду, манерам, лексикону.       Но всё же некоторые привычки заметны глазу. Девушка метает шальной взгляд в сторону раскрытого окна, когда Форд осторожно подъезжает к тротуару, останавливается и демонстративно отставляет одну ногу в сторону. Улыбается беспечно, смотрит, словно уже давно ждала меня, и реагирует мгновенно на зазывный взмах рукой.       – Вечер добрый, сэр, – девушка расплылась в жантильной улыбке и опёрлась руками на раму окна, отодвигая таз назад, чтобы заглянуть в салон.       Насыщенный запах мятной жвачки стелется к носу. Бледные, как мрамор, пальцы неторопливо утянули выскользнувший светлый волос за ухо, пока ноготочки, аккуратно крашеные в затягивающе чёрный оттенок, перебором стучали по панели авто.       – Сколько?       Уголок бледно-розовых губ тянется в сторону, глаза покрываются азартом.       – Это зависит от Ваших предпочтений, сэр, – мурлычет и наклоняется чуть ниже, словно невзначай демонстрируя шикарное декольте. Набивает цену?       Подобный типаж походил на вполне элитных шлюх, что ублажать тебя в постели меньше, чем за двадцать сотен, не станут. А если есть возражения – то, «я сейчас сделаю один вызов, и, помимо финансовых проблем, у тебя будут и физические».       Хмыкаю, прикрываю глаза.       – Есть что-нибудь?       Шансы катастрофически малы, но удача не любит бездействующих.       Понимающе кивает головой. Расстёгивает сумку, роется, вытаскивает сложенную в два раза бумагу, обёрнутую в прозрачный файл, и протягивает мне. Столбец с всеми возможными венерическими заболеваниями украшают безликие надписи напротив «не обнаружено». Приятно удивлённый, чуть ли не ошарашенным взглядом изучаю поданный предмет, на жизнь которого осталось без малого полчаса. Ведь один незащищённый поход к клиенту – и документ моментально теряет свою надобность. Дата, напечатанная под заголовком, вчерашняя. А на сколько я знаю, получать заказы, пока готовится результат, запрещается. То есть, грубо говоря…       – Вам повезло, сэр, – насмешливо констатировала та.       И снова улыбка. Дерзкая, напыщенная. Отдаю файл обратно и снимаю блокировку с двери.       – Едем ко мне. Возражения?       – Вовсе нет, сэр, – играет глазками, отвечает спокойно. Ведь знает, что один неверный шаг с моей стороны, и наше соитие мгновенно прервут вооружённые люди, заламывающие руки за спину и выводящие из помещения прямиком в участок. Знает, поэтому так спокойно застёгивает ремень безопасности. Тот механически щёлкает и стягивает тканью грудь девицы, непреднамеренно спуская платье без бретелек ниже.       Форд рычит, дёргается с места и летит по шоссе в сторону дома. Интересуюсь, не хочет ли закурить, на что та согласно отвечает и в следующее мгновение обхватывает губами фильтр, сдувая густой дым в открытую форточку.       Проституция давно вышла за стены борделей, а сами труженицы совсем не похожи на затравленных наркоманок или вульгарно наряженных маргинальных девиц. Девушка выглядела опрятно и донельзя привлекательно, даже когда вальяжно крутила в пальцах сигарету и пускала дымные кольца.       – Как зовут? – зачем-то спрашиваю между делом, пока стоим на светофоре.       – А Вы назовите, сэр.       Усмехаюсь скупой попытке скрыть имя, когда совсем недавно лицезрел её полные данные. Словно даю кличку собаке… Думаю недолго.       – Меган.

***

      Секс.       Слово, давно приевшееся в лексикон обычного человека, с латинского обозначает «пол». Однако в обыденной обстановке его значение искажается в совершенную сторону, несмотря на то, что определённого полного аналога в английском языке не существует.       Обычный мальчик-подросток, используя это скабрёзное, на первый взгляд, слово в неопределённом контексте, лишь ехидно посмеётся с друзьями и так невзначай вспомнит недавно просмотренное порно, когда родители ещё не вернулись с работы, а унять дрожащие руки было чем-то необходимым. В то время как девочки снисходительно поведут плечами. Ведь для них половой контакт – один из незначительных способов укрепить отношения, перевести их на новый уровень. Тактильный.       Время идёт. Мальчики перевоплощаются из заурядных оторв в сдержанных мужчин с многолетним багажом знаний и опыта. Секс теперь для них нечто важное, тонкое, приносящее внутреннее и душевное равновесие, и то, чем можно заинтересовать легкомысленных незнакомок в клубе, когда это самое равновесие нарушено. Девочки не отстают. Однако само понятие коитуса для них разветвляется в разные неожиданные стороны. Кто-то считает это вовсе необязательным и даже унизительным, кто-то – смыслом жизни, кто-то так и остаётся при прошлом мнении, полученном ещё в раннем возрасте, а кто-то использует это как неиссякаемый поток заработка.       Неиссякаемый до первой морщинки на лице, конечно.       Для меня секс абсолютно неоднозначен и может менять свою важность, исходя из многочисленных обстоятельств. Любимая девушка вносит в это понятие, разумеется, не только чувства, но и одержимость. Почти до такой степени, что касания до родного тела становятся на один ряд с необходимыми потребностями, вроде ежесекундного поступления кислорода в организм. Мимолётная интрижка с красовитой загорелой брюнеткой разбавляет его со свободой действий, беспечностью, а сам процесс восстанавливает лишь физическую составляющую. И, конечно, не забудем про гордость. Ходить под руку с девушкой, словно вышедшей из экрана именитого порно-фильма, несомненно вселяет в тебя уверенность и возвышенность. В то время как свою спутницу жизни ты никогда не преподносишь обществу как экспонат, вызывающий слюнки у прохожих. Как достижение – без сомнений, но никак не статую для оценивания.       Секс со «жрицами любви» заслуживает, по-моему, большего внимания. Основной аспект – честность. Вы не врёте друг другу, когда сливаетесь воедино на скомканных простынях. Отдача присутствует с обеих сторон, здесь нет выигравших или проигравших. Здесь все равны. Только твои извращённые желания, её тело и стопка денег на прикроватной тумбочке.       Они никогда не будут жаловаться на твой характер. Проститутка принимает тебя таким, какой ты есть. Это единственная женщина, которая не стремится изменить твои представления о мире, исправить и подмять под себя. Для неё ты настоящий и реальный. Она понимает тебя, твои проблемы и потребности без лишних слов и жестов. Это первое, что подкупает – «жрица» немногословна. Ведь ты хочешь секс, а не поговорить о нем, верно?       Она не будет копаться в твоей душе в поисках решений твоих проблем. Она – умница и знает, что ты это не любишь и с проблемами справишься самостоятельно. Ты же мужчина. А лечение твоей болезненной души в её исполнении пройдёт тихо, умело, где она ублажает тебя изысканными ласками. И ты всегда получишь то, что хочешь, без какого-либо стыдящего чувства вины и осуждения. Отшлепав тебя деревянной дощечкой, она не станет задавать вопросов с целью докопаться до сути твоей травмы. Как и не будет лениво лежать под одеялом в ожидании твоей эрекции. Достигнув оргазма, вы закрываете взаимную сделку. Между тобой и проституткой не возникает эмоциональной связи, которая часто появляется после секса с томной незнакомкой из ночного заведения. Она же не панельная какая-нибудь, а порядочная женщина, которая ищет любви и мужа.       В преддверии странных мыслей спешу уточнить, что доминантные женщины и тем более эпатажные – для меня – шлёпанья по заднице мне совсем не в милость. Приведённые выше примеры были лишь ради приближённых уточнений.       Ночь в компании ночной бабочки раскрепощает не только сердце, но и руки, тело, язык… Когда назубок заученный сценарий встаёт поперёк горла, душе хочется чего-то нового, необычного, раннее неощущаемого. Иногда это сложно принять. Но, попробовав, вернуться к обыденному, традиционному, становится слишком сложно. Таким образом и рождаются, а точнее находятся, потаённые желания, наклонности и странные фетиши.       Милый глазу бондаж, элегантная атласная повязка на глаза, всевозможные игрушки, замысловатая поза, с ума сводящие клички или… удушье.       Последнее – оружие массового поражения для клеток моего мозга; вызывает настолько нездоровый восторг, что руки уже сами непроизвольно оседают на открытую шею, обманчиво ласково перебирают пальцами, нащупывая нужные точки, положение, и неожиданно сжимают. До изменения цвета кожи от бледно-розового до блекло-голубого, закатанных к верху глаз и хриплых попыток вдохнуть.       Контроль дыхания вызывает у «жертвы» некую асфиксию, в результате чего происходит гормональный выброс, способствующий более яркому оргазму. Ощущение того, что в своих руках ты в буквальном смысле держишь чужую жизнь и в твоих силах контролировать её, вставляет похлеще терпкого коньяка и вгоняет в неопределённость. Ты можешь не только слегка придушить человека, но и довести до полубессознательного состояния. Главное – внимательность к деталям. Такая практика, безусловно, опасна; кто-то сможет продержаться лишь тридцать секунд, кто-то – две минуты. Именно поэтому она вызывает столь неоднозначные мысли, ведь от обычной игры с дыханием до игры со смертью – считанные секунды.       С проституткой сделать это легче, чем с любимой девушкой. И не потому, что первую не жалко, нет. Потому что за весь причинённый дискомфорт тебе всё равно придётся заплатить. А возлюбленной не отплатишь деньгами.       Секс с возлюбленной, позиционируется на доставлении удовольствия, прежде всего, партнёру, из-за чего довольно трудно сосредоточиться на собственных ощущениях. Секс с путаной – помогает восчувствовать, услышать каждую отдельную клетку своего тела под игривыми пальцами искусительницы, сделающей всё, что угодно твоей душе. Только деньги вперёд.       Просыпаться было приятно. Голову – ясную, как пробирающие лучи солнца, – в спешке покинул пепельный, удушливый туман; мышцы усладительно покалывали, постепенно отходя от напряжённой ночи. В комнате царила духота, несмотря на то, что я был в ней совершенно один, – проститутки никогда не задерживаются до утра. Им это не надо. Ровным счётом, как и мне.       Телефон разрывается от звонков. Глухо вибрирует по деревянной поверхности тумбочки и заставляет невольно скорчить лицо в недовольном жесте, вроде сжатых губ. Я не помнил, сколько дней не брал трубку, но точно знал, что последний раз был в день встречи с Крисом. В день разговора со Скарлетт… В день снятия внутренних баррикад.       Отчего-то резкий подъём даёт о себе знать внезапным потемнением в глазах и кружившейся головой. Спускаюсь на самый край кровати, ближе к тумбочке. Не сразу отмечаю, что был полностью раздетым. Замираю, вскидываю вопросительно бровь. Деньги, оставленные для девушки, неизменно лежали на том же месте. Рядом – сложенная пополам и поставленная домиком записка.       Пальцы заинтересованно цепляют бумажку, глаза пробегаются по чёрным строкам.       «Что-то мне подсказывает, что мы ещё встретимся… Ах да… знаете, за хороший секс принято не брать деньги. +44(151)xxx-xxx-xx-xx В любое удобное время, сэр.

С любовью, Ваша Меган»

      Запах ароматных духов и аккуратный след губной помады под подписью закончили образ эдакого любовно-эротического письма. Глаза уже привыкли к подобным сочетаниям далеко не невинных фраз от извечных клиенток или сомнительных дам из ночного клуба. Но не от проституток, нет. И даже не знаю, воспользуюсь ли её услугами вновь.       Телефон продолжал без устали таранить противной вибрацией уши. На экране красным цветом мигали четыре буквы. Крис. Снова Крис. Выжидаю некую обдумывающую паузу, скорее, похожую на мысленное настраивание перед грозящим стать последним диалогом. Но на деле лишь всеми силами надеялся, что меня оставят в покое; гудки прекратятся, прекратятся навсегда. Это то, что мне было необходимо сейчас. Однако мои желания не реализовываются – принимаю вызов.       – Да?       Молчание.       О, сколько в этом молчании было мыслей, недосказанности, рождающегося шума… Настолько беззвучно, что голова начинала автоматически кружиться. Раздражённый с лёгкой степенью облегчения выдох стал первой заглавной буквой в начале утомительного разговора.       Кристофер не был любителем тривиальных вялотекущих отчитываний. Краткость и лаконичность – его самые изящные черты. Он говорил, не кричал, о своих мыслях, соразмерных с думами матери о загулявшем дите, сетовал на мой неисправный характер, необдуманность. Перечислял доводы, сопутствующие всем моим грехам, и умело балансировал на грани между неприкрытым упрёком и сожалением.       Я не грешил демонизацией чьих-либо пенящих слов в свой адрес, если, конечно, оно заслуживает того, поэтому молчал и упорно выслушивал каждое вставленное слово. Пока Крис меж тем постепенно заканчивал и уже ждал объяснений от меня.       Хотя мы оба абсолютно знали причину.       – Я всё понимаю, Дом, поверь мне на слово, – втолковывал тот. – И не в моей прерогативе отчитывать тебя. На то есть ты сам и твоя совесть. Просто в подобные моменты не мешало бы только дать знать, что с тобой всё в порядке. Я многого не прошу, дружище.       – Не знаю, что на меня нашло, – враньё чистого вида. Я точно понимал корень и суть проблемы, просто до её самостоятельного решения нужно немного подождать. А я не люблю ожидание. И Крис это знал. Как и знал мои варианты окольных путей. – Мне надо развеяться… Забыть обо всём этом дерьме. Познакомиться с новыми людьми. С интересными людьми, Крис, понимаешь? Или опять прибегнуть к алкоголю, а не к этим…       Одно-единственное слово, норовящее вот-вот выплеснуться из раскрытого рта, так и осталось не озвученным. Затыкаюсь. Сжимаю озадаченно губы. Данная тема никогда не нравилась Крису. И не нравилась от слова «вообще». Тяну продолжительную паузу, пока друг наверняка уже не ждёт давно понятое продолжение. Сокрыть постыдное не удалось. Не сейчас. Не перед ним.       – Ты опять снимал девушку?       Голос меняется до неузнаваемости. Становится упрекающим, раздражённым извечной легкомысленностью, сдержанным. Зачем-то отрицательно мотаю головой, когда изрекаю:       – Один раз. Это… это было необходимо. Она мне помогла, я чувствую себя значительно лучше, Крис. Не знаю, чем они отличаются от остальных… У них другие цели, мысли… психология…       – Психология проститутки? – уточнил друг.       – Да… да, это то, что делает их другими.       – Спятил... Знаешь, у меня есть одно предложение, должно понравиться. Свободен в следующую среду?       Своевременное упоминание будних дней вбивает в каменный ступор. Осознание шарахает где-то под боком. Отдаётся пробирающим до костей холодом и запускает необратимый мыслительный процесс, будоражащий одним лишь смыслом. Игнорирование. Работа. Игнорирование...       – Я не появлялся на работе два дня, – ошеломлённо шепчу упущенную деталь и с чувством полного горя запускаю пальцы в волосы. Глаза панически забегали от одного угла помещения к другому, голос чуть подрагивал: – Чёрт. Меня точно уволят… Уже уволили!.. Надо искать другую работу. В другом городе: здесь нет хороших вакансий. Или переговорить с мистером Вудом. Ох, это… пиздец, Крис…       – Дом, угомонись, даже я в курсе, что у тебя отпуск на пару недель, – снисходительно выдохнул тот. – Брит сказала, когда позвонила, в надежде что-либо узнать о твоей пропаже. Тебе, кстати, лучше ей не звонить пока. Убьёт же моментально!.. Я сам поговорю и передам всю информацию. Пусть ты и ублюдок, Дом, но женщина в панике – это тебе не шутки.       – Мне срочно нужно отдохнуть… – вымученно выдохнул в трубку, закрывая глаза. В голове нещадно пробегали табуны диких лошадей, стремительно топчущих к чертям здравый рассудок и спокойствие, пока желудок крутило в болезненных спазмах, едко напоминающих о недостатке пищи. – За Брит спасибо. Большое. Знаю её – та ещё паникёрша. Так что там насчёт среды?       – Честно, не имею точного представления о грядущей вечеринке. Маскарад, если быть точнее. Всё, что нужно, лишь сокрытие собственного лица и документ, удостоверяющий личность и совершеннолетие. Тебе же есть восемнадцать, мальчик?       – Не смеши, – фыркаю, вскидывая уголок губ, и мысленно оцениваю положение. Состояние потерявшего желание жить человека далеко не способствовало разгульным походам по подобным заведениям. Но… всяко ли это лучше, чем сидеть дома в компании вяжущего коньяка?       – Это ты не смеши. Уверен, любой бы подросток позавидовал твоему умению выносить окружающим мозги.       Ты просто плохо знаешь Беллами.       Я часто ошивался на каких-то крупных вечеринках, будучи молодым и «вечно пьяным». Но маскарад это явно что-то новенькое. Даже если так...       Выедающее изнутри, мучительно корёжащее душу, минующее собственные желания, амбиции, попирающее своим существованием всё живое и мёртвое чувство разрасталось в груди с неимоверной скоростью, непримиримым напором. Отдавалось ощущением пустотелости, безразличия, и дробило внутри что-то намного важнее костей. Очерняло своим присутствием всю мою сущность и на зло держало перед глазами одну и ту же картину.       Каждую секунду, минуту. Вновь и вновь взгляд лицезрел наипрекраснейшее, облицованное первозданным горем и гложущим сердце страхом. Подрумянившиеся щёки, которые я упоенно целовал каждую бессонную ночь, покрывали прозрачные слёзы; потерявшие очертания губы, искажённые в печали, шептали слова извинений, мольбы о разговоре, прощении; плечи, отчаянно просящие обнять и успокоить бьющееся в немой истерике тело, судорожно подрагивали от многочисленных всхлипов и были слегка прикрыты тканью летнего платья. Приятного на ощупь... Все эти выученные до мельчайших подробностей детали всплывали в голове. И я уже понятия не имел, совершил ли ошибку или поступил правильно.       Такое состояние невозможно унять раньше положенного. Физически – вероятно, но не внутренне. Алкоголь заглушает думы, перенаправляя их в другие, менее значимые темы. Однако можно продолжать бравировать, топить боль в вине, заглушать громкой музыкой, танцами, сексом и прочими усладами. Новые девушки становятся всего лишь таблеткой от боли, способом бегства от реальных переживаний. Но если я не готов продолжать жить, следует держать ногу на педали тормоза. В противном случае – совершить что-то необдуманное.       – Так что?

***

      Проверяю ключи, шлёпая ладонью по карманам, и застёгиваю молнию кожаной куртки, убедившись в их наличии. Чёрный полиэтиленовый пакет с мусором, лениво свалившись пухлым боком на косяк входной двери, терпеливо ожидал неизменной участи – встречи с комбайном. Раздражённо включаю свет в прихожей, когда осознаю неспособность разглядеть в вечерней темноте собственные ботинки. Шарю рукой. Нахожу. Выключаю свет. Потому что после привыкания к темени любой источник яркого или не совсем света царапает сетчатку.       Отдалённо улавливаю женский гогот на лестничной площадке и лелею надежду, что это не докучливая соседка. В прочем, все факты указывают именно на это: миссис Харрисон обладает незабываемым противным тембром, медленно, но верно переходящим на неумолчный писк.       Мысленно пробегаюсь по воображаемому списку покупок. Отмечаю, что было бы не плохо купить ещё и новую пачку Мальборо. И шоколад. Да, тёмный шоколад.       Руки вновь охаживают по карманам – ключи на месте.       Странная привычка, пришедшая со времён юной поры, панически проверять наличие связки. Активное употребление травки влекло пагубные воздействия на память. А ключи – единственная вещь, которой я дорожил больше, чем своей жизнью. И это единственный минус в её употреблении, который я отметил для себя. От каннабиса не тупеют, нет. Обвинять в деградации марихуану, то же самое, что и винить пистолет в убийстве. Отупение происходит лишь тогда, когда человек ставит кайф превыше всего. А вот пролёты в памяти – вещь пакостная, но неизбежная.       Цепляю пакет, дёргаю защёлку двери, открываю.       – Добрый вечер, Доминик, – пропищала соседка, прерывая непринуждённую беседу со знакомой.       Еле заметно двигаю бровями в правдивости догадки. Даже не удивлюсь, если бы она, услышав возню за дверью моей квартиры, так же громко поздоровалась через замочную скважину, прижимаясь обвислой грудью к лакированному дереву и припадая морщинистыми губами к металлу. Слишком много шума от неё. Слишком.       – Добрый, – бросаю из-за спины, когда провожу махинации с ключом.       – Не ожидала увидеть тебя здесь в такое время, – продолжала та, совсем забыв про свою собеседницу. – Хочешь составить нам компанию? Мы с Мэрилин собрались посидеть в кофейне около часа, может, двух. А то, смотрю, ты почти перестал из дома выбираться.       Оборачиваюсь, поправляю одному мне видимые складки на куртке и корчу задумчивое лицо. Соседка стояла накрашенная, одетая в несусветный противозачаточный наряд, с эдакой икебаной на голове и всем своим видом излучала уверенность. Рядом – женщина. На вид лет тридцать. Неприступная брюнетка с ярко обозначенными скулами и тонким носом. Глядела то ли испуганно, то ли удивлённо, опираясь локтем об перилла и наматывая на палец кончик волоса.       – Кофейня? – переспрашиваю, тем самым даю себе больше времени на раздумья.       – Да-да, она самая, Доминик.       – У меня были немного другие планы.       Пожимаю плечами. Девушка, названная как Мэрилин, в неизвестном жесте двинула головой. Всего на секунду она показалась знакомой ранее. Будто видел схожие черты, манеры, а может, и её саму. Она обладала необычной внешностью, поэтому немудрено, что взгляд уловил что-то выделяющееся.       – Извините, что прерываю, – неуверенно вклинилась брюнетка. – Но я бы хотела, чтобы Вы пошли с нами. В качестве извинений за поцарапанную машину, – смущённая улыбка растянулась на лице, переходя в открытый смех.       Нахожусь сразу. В конце концов, бампер моей машины не так часто встречает «гостей». Двинув удивлённо голову вбок, резко выдыхаю и вскидываю брови кверху. Не получилось в тот раз отвязаться, так вот, держи, вторая попытка! Переминаюсь неловко с ноги на ногу, понимая, что окружён с двух сторон: неугомонная соседка, помешанная на своей дочери и чрезмерной опеке, и очаровательная Мэрилин, требующая искупления вины, и что, вероятно, так просто не испарится в воздухе.       Плакала моя шоколадка.       Предлагаю дамам увлекательное путешествие до ближайшей мусорки и обещаю, что после – готов составить им компанию. Но только на час. Не более, мои дорогие. Смеются, прикрывают ладонью рот, мимолётно хвастаясь новым мудрёным маникюром, и цокают каблуками, пока спускаются по лестнице. Миссис Харрисон бормочет о новых достижениях дочурки, как та намедни выбила золото в каком-то математическом конкурсе. Гордится и хочет, чтобы мы – тоже. Но, к её сожалению, у других людей есть дела понасущнее.       Огибаем двор, прощаемся с пакетом и направляемся в сторону атмосферной кофейни, спрятавшейся где-то за углом торгового ряда.       Мэрилин просила миновать вежливые формы обращения, неразборчиво лепетала про судьбу; о том, что сами звёзды снизошли до нас и позволили вновь встретиться. Говорит с прикрытой усмешкой, и я даже не знаю, всерьёз ли. В другое ухо пищит соседка. О том, о сём; не затыкается ни на секунду, приправляет речь мерзкими хихиканьями, вспоминая, как познакомилась с подругой на летнем фестивале, пока вторая пытается вежливо заткнуть неугомонную. Ведь это нечто личное, нечто постыдное. И мне даже впервые за всё это время становится интересно.       Густо напоенный кофеином запах резко наполняет лёгкие. Скрежет стульев, шум официантов и тихо играющей музыки слышались, казалось, отовсюду. Место у окна. Традиционно и красиво. Усаживаю дам на места, услужливо отодвигая сиденья, одним щелчком пальцев привлекаю внимание одиноко стоящей в углу девушки. Подходит, негромко здоровается, ювелирно раскладывает бардовые папки с меню, явно не кишащие изобилием блюд, – кофейни в здешнем районе не слишком уж оригинальны. Спрашивает, как долго ожидать заказ, и кивает, когда получает вразумительный ответ. Немного.       – Ох, – возмущается Харрисон, – какие всё-таки мудрёные названия! Тут Юаньян, там Кайзер Меланж!.. Язык сломаешь.       Женщина презрительно сжала губы и сощурила глаза, присматриваясь в незнакомые сочетания букв.       – Однако у первого напитка очень интересный вкус, – посмеивалась Мэрилин, продолжая на пару изучать многочисленные столбцы на глянцевых страницах. – И коктейли, да. Они замечательны. Особенно клубнично-банановый. Мой сын его…       Непрошенная тишина как-то неловко повисает между нами. Вопросительно поднимаю глаза на внезапно замолчавшую девушку. Та делает глубокий вздох, меняется в лице, нервно сминая губы, и вдруг резво лезет в сумку. Пальцы цепляют небольшой мобильный с ярким брелоком, губы тянут непринуждённую улыбку; девушка премило извиняется и поспешно шагает в уборную.       – Не обращай внимания, – через пару минут достаточно напряжённого молчания бросает соседка. И, прочистив горло, уже тише шепчет: – Сын не ночевал дома. Беспокоится. Поговаривают её соседи, что она его в чёрном теле держит, вот и сбежал мальчишка от греха подальше. Неизвестно, чем всё закончится. Только это… я тебе ничего не говорила, ясно?       Обвожу глазами интриганку, киваю. Сука ты всё-таки, Харрисон. Нахально разносишь сплетни даже за спиной подруги. Причём в таком неуважительном ключе.       Верить её словам – то же самое, что и поверить многообещающим предложениям в какой-нибудь ежедневной газетёнке под столбиком «Ваш Гороскоп»: вроде и заманчиво, но чем чёрт не шутит, правда? И пусть сплетницы далеко не стоят на одной ступени с журналистами, вторые хотя бы не создают ложные показания во вред окружающим. Люди просто экономят собственные средства, ведь услуги астролога – вещь дорогостоящая, а за плоды воображения никто деньги не возьмёт.       Ещё долго сверлю надменным взглядом погрузившуюся в тяжёлый выбор кофе женщину. Незаметно. Но потом просто вспоминаю, что нет дела ни до неё, ни до её фраз. Откидываюсь на спинку и жду официантку, держа в голове замысловатое название напитка.       – Ещё раз простите за неожиданный уход, – билась челом Мэрилин, усаживаясь на своё место и укладывая миниатюрную сумку на колени. – Не приходили принимать заказ?       – Нет-нет, милая, всё в порядке, – как ни в чём не бывало успокаивает её Харрисон. И от её наделанной дружелюбности откровенно тянуло блевать.       Светлая маска никогда идеально не сядет на лицо человека, если под ней – сгнивающая плоть. Теперь я окончательно разочаровался в ней.       – Кем вы друг другу приходитесь?       Когда заказанные напитки выжидающе стояли на белоснежных блюдцах, пачкая оттенками коричневого стенки чашки, в моей голове неожиданно родился этот вопрос. Серебряные ряды тонких браслетов на утонченном запястье вновь издали металлический звон – Мэрилин аккуратно отпила горячего кофе, манерно оттопырив мизинец.       – Ну, вообще мы коллеги, – девушка кинула мимолётный взгляд из-под ресниц.       – Да, работаем в одной юридической компании. Она около года назад устроилась к нам.       Киваю в понимающем жесте, спрашиваю, сложно было ли вливаться в коллектив, почему уволилась с прошлого места работы. Иногда вспоминаю про остывающий кофе, отпиваю по чуть-чуть и вновь забываю на долгие десять минут. Дамы активно обсуждают рабочее место, бывших нахрапистых начальников, смеются, пытаются ввести меня в разговор, невзначай зазывая «Дорогой», и в длительных паузах играют глазками. Если в случае с Харрисон моё лицо и состояния в целом не терпят изменений, то с Мэрилин я мог позволить себе немного лишнего.       Чуть приподнятые уголки губ в ответ на лукавый и совсем не выражающий стыда за когда-то причинённые царапины на серебристой краске взгляд, выразительно долгий зрительный контакт меж красноречивых фраз, услужливые действия, вроде преподнесённой салфетки или помощи встать со стула, вовсе не казались чем-то неприличным. Делалось это даже не из-за каких-либо внезапно нахлынувших на замёрзшее сердце чувств, а лишь по причине примитивных правил этикета. Которые, надеюсь, воспринимались именно в таком свете.       Закруглённый у концов столик, прилегавший одним бортом к плотному стеклу окна, в гордом одиночестве остался ждать следующих посетителей, что непременно загорятся желанием присесть за столь милое местечко. А маленькая расписная папка, прячущая в себе полную оплату за предоставленные услуги и немного лишних монет в качестве чаевых, вскоре была унесена работницей, в предвкушении зажавшей губы грядущего обличения всей суммы её трудов. Даже если оно того не стоило.

***

      – Вы так любезны.       Вереницы тощих фонарей еле освещали неприметный уголок, прячущийся за вычурными торговыми центрами и брендовыми бутиками. Там, где арки, запертые в прочные ворота, казались безликими дырами в стенах многоэтажки, а пробегающие тут и там коты, заляпанные в многодневной пыли и едкими выхлопами двигателей машин, сновали из одного отверстия для циркуляции воздуха в другое, располагалась одна из известнейших улиц Ливерпуля. Паркер стрит выдавала себя в образе торгового двора. Где, как ни в этом месте, можно приобрести всё, что душе угодно? Однако помимо коммерческих заведений и круглосуточных кабаков, здесь напичкано достаточно жилых двухкомнатных квартир.       Женщина по неизвестной привычке вновь коснулась волос и оказалась в кругу света уличного фонаря. Платье повторило крутящееся движение девушки, изгибаясь в совершенных формах и потом вновь оседая на аккуратные бёдра. Глаза глядели заинтересованно, с ноткой загадочности и даже призрачности. Мэрилин стояла впереди меня, молчаливо намекая на то, что её дом буквально в паре шагов.       – Чай?       Тонкие губы расплылись в зазывной улыбке. Каблук вновь извлёк острый звук, когда девушка слегка качнулась на ногах.       – В другой раз, – боюсь показаться бестактным, когда отрицательно мотаю головой, и строю вид загруженного работой человека. По зажатым в понимании губам понимаю: театр плачет по мне.       – Тогда мне хватит наглости пригласить Вас на прогулку в следующее воскресенье… – глаза задумчиво метаются кверху, – ближе к вечеру.       Одобрительно киваю. Невзначай бросаю, что не располагаюсь даже её номером, на что она услужливо преподносит небольшую рабочую визитку.       Прощается жарко, почти душно. Обнимает невесомо мои плечи, смеётся в ухо из-за собственной неуклюжести, когда случайно наступает на носок мужской обуви, извиняется. Позволяет в ответном жесте обвить её талию, слегка придерживая почти вытянутыми руками на расстоянии, и вовсе не желает разлучаться. Думать о некогда повреждённой машине – тем более.       Нос постепенно устаёт от яркого запаха, обильно источающегося от дамы. Поэтому наскоро упоминаю о выдуманной занятости, желаю спокойной ночи и провожаю взглядом стройный силуэт, пока тот не скроется в тени.       Надо же, как всё-таки личная неаккуратность человека изощрённо порождает знакомства.

***

      В отпуске особенно остро ощущается цена каждого часа – насколько важно полноценно жить и дышать каждый день. Но когда лёгкие еле вбирают скудные объёмы вдыхаемого воздуха, а желания, как такового, жить и вообще существовать пока не обрелось с достатком, тебе приходится плыть по выдуманному предрассудками течению, пить вчерашний чай и позволять совершенно незначимым лицам руководствовать твоим распорядком дня. Причём абсолютно добровольно.       Мэрилин сидела за столом. В угасающем свете солнца её лицо становилось тоньше, щёки – глубже. Красно-чёрное платье с ажурными вставками превосходно сочеталось с её волосами: тёмными, волнистыми у кончиков. Она не выглядела подавлено, нет. Скорее, растерянно, испуганно. Пальцы всё еще обхватывали стеклянные бока рюмки, где на самом дне плескались янтарные капли коньяка, лоб обессиленно уткнулся в ладонь.       Мы не рассчитывали сидеть в моей квартире. Как и не рассчитывали употреблять спиртное. Состояние девушки не подходило под атмосферу, витающую в здешнем парке. И даже мысли её крутились далеко не в радостном направлении.       Точно уже не вспомню, под каким предлогом входная дверь всё же раскрылась, впуская решившегося на моральные подвиги мужчину и нуждающуюся в поддержке женщину. Но это было единственно верным решением, потому как опечалившаяся девушка удосужилась поведать о горестях своих насущных только будучи слегка опьянённая.       Я стоял, прижавшись бёдрами к подоконнику, и старался не всматриваться в лицо напротив. Свет мы так и не включили, ввалившись в квартиру бесцеремонно, почти нагло, и заполонив кухню не только своими телами, но и добрым грузом отрицательных эмоций. Чёрные локоны девушки стелились к поверхности стола, путаясь вокруг руки, придерживающей лоб, и собираясь в несколько рядов у плеча. Она тоже не смотрела на меня. И это вполне обоснованно. Зачем вообще искать несуществующую помощь в глазах едва знакомых людей.       – Я не знаю, что делать, Доминик, – призналась Мэрилин совершенно отрешённым голосом. – Говорить с ним бесполезно. Наверняка он меня и матерью не считает больше.       Перед началом откровений девушка просила лишь об одном – выслушать. Без лишних слов, комментариев. Она так сидела и вслух размышляла на протяжении длительных тридцати минут; иногда тихо плакала, смиренно глотая слёзы, иногда заглушала всхлипы очередной рюмкой. И мы оба понимали, что это лишь временная слабость.       – Мне даже показалось, что он все эти дни ночевал на помойке – настолько его вид был небрежен. Ещё и ботинок куда-то запропастился... Я просто не выдержала, высказала ему всё, о чём думала эти сутки! Не читала примитивных нотации, которые на него, собственно, никогда и не действовали, но искренне озвучивала свои мысли. Достаточно долго пыталась вбить в его голову, что элементарно волнуюсь за него. Что всё бы сгладилось, позвони он мне и предупреди о незапланированной ночёвке... И за всё это время, пока я ругалась с ним, знаешь, что он сказал? Ничего, Доминик! Совершенно! Я… я чувствую себя пустым местом в его жизни. Абсолютно. Пустым. Местом…       Руки девушки безысходно метнулись вверх, вскоре снова оказываясь у лба. Голос подрагивал от вечернего холода, снующего туда-сюда безликим сквозняком, и в особо тревожных моментах становился еле слышным, почти глухим. Она не просила поддержки. И я знал, что не смогу ей дать этого. Время, разумеется, лечит, однако…       – Подросткам в свои годы меньше всего хочется говорить по душам с родителями, – замечаю тихо. В вопросах о психологии подростка я был, грубо говоря, несведущ. Да и что там... Даже отцовского опыта за плечами нет. Одно лишь помогало – собственные знания в общении с предками, только на них я мог с уверенностью опираться. – Указывать прямым текстом на недостатки сына слишком чревато, Мэрилин. Он всё равно не возьмёт твои слова на свой счёт. Другое дело, если ты позволишь ему почувствовать себя наравне с тобой. Взрослым.       Я вёл речь медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово поочередно. Даже на секунду почудилось, что это у меня проблемы в семье. Девушка вопросительно помотала головой:       – Что ты хочешь сказать?       – Опусти себя в своих глазах до того уровня, на котором тебя видит он. Признай свои ошибки, Мэрилин. Вот что я хочу сказать.       – Даже если я опущу себя ниже дозволенного уровня для матери? Ты шутишь?       – Не совсем так. Ты можешь сделать это, но не позволяй ему.       – Значит…       – Значит, научись отказывать?       Это звучало достаточно абсурдно. Но, думаю, если бы моя мать отважилась на подобное, многие наши конфликты разрешились бы мигом.       Ведь взрослые порой тщеславнее самих подростков.       Девушка обдумывающе опустила взгляд, всё ещё тая сомнения, но уже не погружаясь с головой в горестные думы. Пальцы разжались, пустая рюмка опустилась на стол.       – Я не смогу ему отказать, – выдохнула девушка. – Он слишком похож на своего отца. Такой же упрямый, своевольный. В такие моменты я теряю рассудок, мне просто трудно ужиться с ним.       – Людям не нравятся отрицания, конечно, однако это не значит, что нужно прекратить отказывать. Частые и ничем не обоснованные согласия возродили бы нежелательные конфликты, браки, а мир бы окутала ни одна ядерная война.       – Знаю. Я бы правда не хотела жить с нелюбимым человеком во время ядерной зимы, – насмешливо кивнула та, впервые за всё это время поднимая взгляд в мою сторону. Гиперболизация отдельных моментов неестественно сбивает с толку и успокаивает.       – Тогда научись отказывать, Мэрилин.       Это звучало как негласная истина жизни. В конце концов, не всё ли простое – гениально?       Молчит, округляя глаза; потирает сухую кожу на локтях, нервно усмехается и продолжает говорить. Снова. Упоминает что-то про его характер, про себя. Иногда понапрасну впутывает свою слишком добрую мать. Негодует, заглатывая очередную порцию алкоголя, и вымученно потирает виски.       Когда силы на отчаянные соображения о строптивом сынке совсем иссякли, а коньяк уже попусту не лез в рот, Мэрилин всё же вспомнила, что перед ним сидит малознакомый человек, и надо бы начать вести себя подобающе. Хотя ничто уже не сгладит тот кислый осадок, осевший поперёк горла.       Пустив проблемы в свободное плавание, она без умолку тараторила про свою жизнь, предпочтения. Перебирала тонкими пальцами белоснежную салфетку, в который раз складывая её пополам, спроста очерчивала влажное горло бутылки и в кульминационных частях монолога окидывала меня многозначительным взглядом.       Я молчал, изредка вставляя однозначные фразы, пил вчерашний чай из широкой кружки и пытался ухватить тот редкий промежуток времени, позволивший мне если не увильнуть от разговора, то хотя бы напомнить о позднем времени.       Она смеялась над своими же шутками, активно жестикулировала и по неизведанным причинам описывала свою позицию в семье, нарочито упоминая, что ни коим образом не меркантильная и вообще она любит творческих людей. Но… финансовая стабильность – основа серьёзных отношений.       Голова постепенно разрывалась. Не то от её говорливости, не то от её проблем, призрачно перетянувших канат в мою сторону. Слушать – не было сил и даже желания. Глаза закрывались самостоятельно, зевки вырывались неожиданно. И лишь всё ещё горячий чай вносил какую-то бодрствующую лепту в обстановку.       – Не стоит, Доминик, серьёзно, – оправдывалась Мэрилин, в который раз поправляя спутавшиеся пряди и неловко переминаясь с ноги на ногу. – Такси вот-вот подъедет к дому, а тебя я и так загрузила. Прости. И… спасибо за поддержку.       Она стыдливо поджала губы, выдавливая печальную улыбку, и отвела в сторону взгляд. Снисходительно качаю головой. Всё же, Мэрилин, ты сама ещё ребёнок.       Атмосфера требовала какой-то жирной точки; обозначенного конца, где тривиального «до встречи» казалось непозволительно мало. И, не придумав ничего более, медленно подхожу к засмущавшейся девушке, сохраняя «пионерскую дистанцию». Аккуратно притягиваю к себе одними ладонями, пытаясь балансировать между обычными дружескими объятиями на прощание и сексуально наводящими.       – Всё в полном порядке, – из последних сил выдавливаю, стараясь держать вменяемый и вовсе не предсонный вид. – Тебе нужно было выговориться, в этом нет ничего постыдного.       Чтобы раскрыться человеку не достаточно какого-то душевного груза и желания. В тебе должны быть немалая храбрость и полнейшая уверенность. Поэтому в какой-то степени я даже завидую ей. Ведь сам только под угрозой жизни смогу рассказать о наболевшем малознакомым людям.       Та неторопливо льнёт, усмехаясь куда-то в ткань рубашки. Скользит руками по спине, сжимая в одной пузатый коньяк, тычется носом в воротник и шумно выдыхает. Понимаю, что следовало прервать объятия раньше. Намного раньше. До того, как пьяные губы начнут ласково скользить вверх по шее, щетинистой щеке, утягивать отдельные участки кожи и держать курс прямиком к чужим, открытым от немого удивления.       Обстановка набирала обороты нескромно быстро, переходя из состояния подавленной неловкости в замешательство. И только вовремя задержанное дыхание, позволившее успокоить нарастающее негодование, помогло сохранить здравый рассудок.       – Мэрилин, – вкладываю в тихое произношение одного лишь имени добрую часть смысла, минуя не совсем приятные возмущения, и осторожно отстраняюсь. – Ты пьяна.       Слова не звучат с укором. Скорее, снисходительно напоминают. О том, что не следует быть слишком уж легкомысленной, и о том, что дома её всё ещё ждёт сын. Тяну понимающую улыбку и сжимаю губы, сдерживая очередной зевок.       – Да, – закрывает глаза, судорожно кивает, – да, прости, Доминик. Я… что-то я…       Теряется в словах, мотая головой. Лихорадочно отходит назад. Фраза остаётся незаконченной, как и неродившийся поспешно поцелуй. Успокаиваю, убеждая в необходимости крепкого сна и немедленного выхода на улицу – таксист наверняка уже заждался. Та поспешно кланяется, вновь извиняется и, прежде чем дверь закрылась, одаривает долгим пронзительным взглядом, который, наверное, ни одна языковая идиома не в силах описать.       – Доброй ночи, – шепчет одними губами, обернувшись ко мне полубоком, – Доминик.

***

13 Jule, 2008 07:47pm

      Мэрилин. Мэрилин, Мэрилин, Мэрилин...       Я не находил той убедительной причины и каких-либо оснований продолжать начавшееся так несуразно общение с этой дамой. Я не отдавал себе отчёт, почему всё ещё продолжал слушать её миллионные рассказы, и почему отвечаю согласием на скоропостижное предложение посидеть в её квартире пятничным вечером и отведать неповторимый вкус китайского чая.       Её сущность была предельно превосходна. Мягкий голос, лёгкая походка, пробирающий взгляд... Фигура. Всё, казалось, было подобрано в наилучшем сочетании, порождая такой немыслимый взору предмет восхищения. Однако… У каждой медали есть обратная сторона. Закрывая глаза на её неестественную картинность и изящество, любой человек отметил бы, что Мэрилин порой ужасно говорлива; временами даже нескромно навязчива. Но не буду врать: это помогало отвлечься и не увязнуть в болоте собственной апатии. Вместо того, чтобы очередной раз предаться глубоким и безрадостным мыслям, я гадал о том, какой же глупостью удивит меня эта женщина, когда вновь начнёт свой вековечный монолог.       И вопреки логике я был ей непомерно благодарен. Даже несмотря на то, что нередко мой мозг нарочно пропускал всю информацию, слетевшую с её незакрывающегося рта.       Мысли расползались по углам, подобно испуганным тараканам. Не держались на месте, норовили вот-вот да выскользнуть из-под контроля. Любая безосновательно примеченная деталь – и всё. Считай, что ты и не думал о чём-либо вовсе. Придётся либо восполнять цепочку, ища точку отсчёта, с которой всё это дерьмо и началось, либо забить огромной болт на упущенную и некогда развитую в голове тему.       Никогда ещё пустой холст не вгонял меня в тупик.       Между пальцев гладкими прикосновениями лакированного дерева скользила длинная кисть. Спина, по-рабочему сгорбившись, начинала затекать от продолжительности не совсем удачной для позвоночника позы. Глаза, совсем недавно видевшие желаемую картину перед собой, пустым взглядом очерчивали контуры восковых бугорков. На улице вечерело.       В едва заметном жесте прозрачный тюль стелился к прохладному окну, тотчас отстраняясь волнообразными движениями. В кабинете неизменно пахло влажной древесиной, пока свёрнутый под пепел бумажный кулёк изъязвлялся до палённых дыр и выплёвывал сгустки свинцового дыма. Именно вечером рождались наилучшие работы моего авторства; в комнате, пусть темноватой и мрачноватой, ввиду угасающего света, пусть и затянутой тяжёлым туманом, но всё же неповторимо спокойной и даже отчуждённой от жизни, протекающей вне её пределов. Но сегодня эта аксиома пустила трещины – в голове не было ни единой идеи.       Обескураженный плачевным исходом, я продолжал созерцать белоснежную хлопчатую ткань, не предпринимая абсолютно ничего. Глаза безвыходно закрылись под напором собственного веса, пока внутри жалобно томились щемящие сомнения, страхи, вгоняющие в дрожь и словно обещающие, что выхода из этого состояния нет. И, вероятно, не будет.       Расслабиться. Нужно срочно расслабиться… Снять беснующее напряжение, унять палящую лихорадку в теле, позволить собственным амбициям выйти на свободу и руководствовать моментом, что, возможно, станет решающим в судьбе моей жизни.       И кого я только обманываю? Она и так в в глубочайшей пропасти, откуда не то, что не выбраться, – не разглядеть солнечных лучей из-под её недр.

– 1А, Прескот-стрит, – звучит по ту сторону провода знакомое название.

      Никогда ещё рубашка не надевалась так быстро; пальцы молниеносно пробегались по швам, утягивали пуговицы в петли, поправляли задравшиеся рукава. В шкафу, покрытая многодневной пылью одиноко лежала венецианская полумаска. Коломбина была щедро украшена переливающимися пайетками, грациозными перьями, золотыми и хрустальными камнями, тем самым придавая лицу новые формы и делая его совершено другим.       Я часто использовал подобные атрибуты для работ, но со временем маски перестали приносить тот незабвенный восторг, поэтому медленно перекочевали из мастерской в ничем не примечательный шкаф. И только сегодня они вновь раскрыли свою надобность.

– Второй поворот направо с Ансон-стрит. Рядом городская больница Ройал, не ошибёшься.

      Лёгкие жадно вдыхают остатки табака, потушенная об стеклянные края пепельницы скрутка остаётся лежать в ней же. Ключи от машины брякают пластиковой подвеской и прячутся в кармане джинсов – входная дверь звонко хлопает.

– Вообще, сбор в восемь вечера, но на такое принято опаздывать. Ну, понимаешь, да? – Да, но я сомневаюсь, что с радостью пополню ряды каких-нибудь малолеток. – Обижаешь, – выдохнул Крис. – Джимми знает своё дело, скучать не придётся. К тому же, не каждый подросток имеет честь быть осведомлённым о грядущей вечеринке. Если он, конечно, не связан как-то с семьёй Кейна.

      Плотный поток воздуха врезается в виски, тычется в раскрытые ладони и срывает приклеенные на обсыпавшийся кирпич объявления о продаже недвижимости. Вечерний ветер не считается ни с кем. Ключ под механические звуки делает полуоборот – двигатель глухо рычит.       Предположительное время езды: десять минут. Пальцы пробегаются по встроенной магнитоле, тыкают на кнопки, крутят колёсико громкости – ранее неизвестная музыка наполняет салон.

– Кейн? – голос неожиданно вздрагивает, в голове маячит образ высокого парня с вечно сгорбившейся спиной и рыщущими тут и там глазами. Да, он любил быть вездесущим. – Тот самый, что учился на биологическом факультете? – Именно. Удивлён? – Не то слово.

      Новомодный мотив прерывают громкие слова о взорвавшемся намедни заводе, унёсшего невинную жизнь на небо. Хмурю брови, переключаюсь на другую станцию.       Я боялся лишь одного. Что даже эта сомнительная на вид вечеринка не сможет позволить мне успокоиться и забыть обо всём случившемся на долгие годы. Я боялся, ведь не знал, какими ещё способами начать жить беспечно, как и подобает одинокому художнику, и как заглушить эти режущие изнутри чувства.       Я просто боялся вновь остаться наедине с ними.       Педаль тормоза прогибается под давлением ноги, машина медленно останавливается у подножья стеклянного здания. Ночного клуба, если быть точнее. Взгляд пробегается по буквам, не выдающим абсолютно ничего о своём заведении, и опускается ко входу. Шахматные плиты выделялись на фоне тусклого переулка, как и неоновые фонари, пускающие свои лучи сквозь толстое стекло наружу. Выхожу из машины неторопливо, аккуратно закрывая дверь авто, включая блокировку. Таким же темпом направляюсь в здание, ощущая внутри томящееся предвкушение, вперемешку с конфузом, – всё же стоит почаще выбираться из дома.       – Паспорт, – широкая рука резко преграждает путь, ведущий в эпицентр веселья. Киваю, вытаскиваю бумажник из куртки. Бородатый мужчина небрежно выхватывает поданные документы, перебирая и смакуя зубочистку между губ. Просит снять маску; презрительно сверяет фотографию, изображённую на страницах, с моим лицом и недоверчиво впускает в помещение.       Всё-таки вышибалы никогда не отличались дружелюбностью.