Апрель в Белграде

— Я пела, как идиотка, ладно? Сербия — это вечно зеленое место, где ты не успеваешь насладиться закатом. Солнце слишком быстро опускается за горизонт. Можно найти хорошую точку обзора, сесть и наблюдать, как долька яичницы уменьшается с каждой секундой. Сербия — именно дом. Понятное дело, что это страна на юге Балкан без выхода на море, с кучей смешных для нас слов и имен, но… когда Алена приехала сюда, ей показалось это «новым домом» и кажется до сих пор. — А он… он еще выпендривался, знаешь? За окном автобуса мелькают домики, а за ними — мелькает остаток солнца. Небо вокруг него огненное, а дальше — сероватое. Взгляд устало держится в одной точке, ловя драгоценные секунды заката. Опять. Она привыкла к Сербии и забыла, каково это находиться в «другом доме». — Типа, пой громче и вообще, спой мне Уитни Хьюстон. Это точно ее место и многих других, кто переехал. Здесь всегда приятная тишина в любое время и в любом месте. Ночью, вечером, после закатов здесь тихо, и такая атмосфера позволяет гулять до рассвета, до первых машин на красных светофорах и открывающихся магазинов. Блаженство и спокойствие. Русская гимназия была маленьким островком в маленькой Сербии. — Уитни Хьюстон? — разворачивается удивленно Настя, с долькой ананаса в зубах. — Ну, не Уитни Хьюстон, — отмахивается Алена, прижимая к груди одну коленку, которую держит на стуле. Шумно вздыхает, закрывая глаза. — Но мне было плохо, пока я там стояла. — Он умеет вводить в депрессию, — Настя с наклоном головы соглашается, продолжая стоять с ножом, набитыми щеками, и заниматься нарезкой ананаса. — И ла белла роса эта дурацкая. Что это вообще? Алена замолкает, снова тяжело вздохнув и опустив лоб на задранную коленку. Прослушивание — слишком стрессовое событие. Выходящее из ряда вон скучной и непримечательной жизни Лариной, которая сделала ноль — как ей казалось — ноль попыток выбесить Травкина или что-то в этом роде. Он обычно не любил таких. Раздражителей… — Фто ты скавала? — ананасы успешно выплевываются в тарелку на столе. Как оказалось, Настя уже уселась за стол напротив подруги. Голова Алены сонно приподнимается. — «La Bella Rosa»? — ее произношение намного лучше, но Алене легче от осознания не становится. — Он заставил тебя спеть «La Bella Rosa»? Действительно ли он заставил ее спеть? Алена уже ни в чем не уверена. Жизнь стала похода на одну большую, реалистичную галлюцинацию. Лучше бы вся учеба в гимназии ей просто приснилась, а завтра — она проснется десятилетним ребенком, который уезжает в «новый дом» и ни о чем не подозревает. — Да?.. — звучит тоненько и неуверенно. Настя с вылупленными глазами прожевывает остатки фрукта, будто бы вкус ананаса ее поразил. Сглатывает и молчит. — Это что-то значит? — Алене все же интересно, но голос остается тихим. Настя возвращается к фруктам с задумчивым блеском в глазах. — «La Bella Rosa» считается у него высшим классом, — Настя Симонова приводит мысли в порядок, буквы превращает в предложения, а рыжую прядь заправляет за ухо. — Он заставляет петь эту распевку самых сильных. Это внутрянка хора. Глаза Лариной вновь медленно закрываются, с неким осознанием поражения, но голова больше не падает безжизненно на коленку. Ее ноздри заметно расширяются от учащенного дыхания. Осознание хватает ледяными руками за шею. Она вскакивает на ноги, захватив с собой кусочек ананаса с тарелки. — Ничего не понимаю, — что-то в этом всем ее дико бесило, но она не могла понять — что. Загвоздка. Интрига. Его собственная интрига, и только его, которую он написал себе где-то в записную книжку и теперь ходит довольный, зная, что вводит в заблуждение всех, с кем взаимодействует. Он постоянно что-то недосказывает, но при этом выглядит так натурально, будто не делает это нарочно. Как он мог разуверить в чем-то и сразу на следующий день — заставить поверить в ту самую вещь? Травкин даже дышал лицемерно и выучено. Даже его импровизации выглядели профессиональными заготовками, будто бы он бесстрашный и непробиваемый, а если и кто-то собирается давить — это он. Он всех раздавит. У Алены кипят мозги. Он занял слишком много места на ее полках в голове. Но сейчас она заедает навязчивые мысли ананасом. Настя застывает с открытым ртом и поднятым указательным пальцем. — Ну-ка напой. La Bella Rosa, — она торопливо начинает жестикулировать рукой. Вдруг Алена и правда стала гениальным вокалистом за ночь, а все вокруг удивляются. На самом деле, ей не хотелось, и она усмехается, вспоминая лицо Дмитрия Владимировича. То, как он попросил ее спеть… точнее, он не просил ее петь — он попросил другого парня сыграть, ожидая, что певица сама поймет следующие действия. Настолько он равнодушен. Некрасивый писк клавиш не по нотам — все еще гудит в ушах, но Алена задумывается. Настя не враг, ладно. Она хочет помочь. Быстро прожежывает ананас, с трудом сглатывая. Встряхивает головой и делает самое ленивое лицо, какое только смогла выжать. Такое лицо она делала в детстве, когда мама заставляла убираться в комнате. Ну, или просто заправить кровать. Начинает. Ларина поет очень торопливо и, как говорится, на отъебись. Настя кивает в такт головой, но не успевает: подруга спешит и фальшивит. Смотрит в стену мимо подруги, сбегая от реакции. На, получи и распишись. И отстань. — Нормально. — Он сумасшедший, — обреченно выдыхает Алена, расценив ответ Насти, как «свинья красивее кричит». — Ты сейчас специально налажала, Ален. Узнаешь, короче, на неделе результаты, — повышает голос Настя, используя его как самозащиту на психозы Алены, но продолжая оперативненько кушать. — Он вывесит список в понедельник и посмотришь, — взгляд Лариной снова опускается в пол. И так понятно, что в хор не возьмет. — Ладно, — Алена бросает взгляд на настенные часы. — Я к стоматологу. — Иди. Так Алена и уехала в закат к стоматологу на автобусе. Дороги, по которым ездил пятый автобус, были ровными, поэтому прислониться головой к окну было безболезненным занятием. Главное не думать, насколько оно грязное. И чем заляпанное. Стоматолог не был срочным. Зубы не болели и не отваливались, но почему бы не посверлить лишний кариес. Особенно, если мама заставила пойти! Алене не хотелось, чтобы маленькая проблема превращалась в большую. И она надеется, что речь идет только о зубах. Алена ждет, когда автобус затормозит и откроются двери. В мыслях вертелась сцена из «Сверхъестественного», в которой стоматолог просверлил пациента до смерти. Страхи перед ним оправданы, ведь ни один врач не долбит железякой твои кости, а ты лежишь и слушаешь радио. А если уж совсем край — орешь. И слушаешь радио. А потом ты едешь домой, как ни в чем не бывало. Дикость какая-то. Хотя розовый интерьерчик у них милый. И стулья в цветочках вокруг журнального столика с огромной тарелкой конфет убаюкивал. Кто бы не обставлял клинику, у него хорошее чувство юмора. — Можете подняться к доктору, — вежливо приглашает пухленькая брюнетка, чей бейджик Алена не успела рассмотреть, хотя ей было интересно. Анализ не должен прекращаться. Сундук знаний должен заполняться. Алена коротко и сухо улыбается, огибая стол, за которым начинается узкая лестница на второй этаж. Топает наверх, перескакивая ступеньки и не чувствуя этого внушительного отвратительного запаха горелой кости. Лет в пять, когда ее мама водила к стоматологу еще в России, на пороге можно было ощутить запах ужаса и сбежать. Сербия заботливо лечит травмы, даже не стараясь. А Алена мазохист. Раз пришла к стоматологу. Два белых... три белых халата стояли к ней спинами. Шушукались. Очевидно, здесь главный стоматолог и две ее ассистентки. Алене пришлось застыть, так и не сняв до конца зеленую куртку, потому что ее никто не заметил. Две ассистентки усердно пишут что-то на белой, длинной стойке, пока главная — стоит рядом и бдит над ними с маленькой чашкой кофе. Я тут типа буду дальше стоять, или мне просто сесть и приказать вам всем сверлить зубы или… — Здравствуйте, — стоматолог замечает ее, когда подносит чашку к губам, но быстро откладывает ее на подоконник. Алену отмораживает, и она наконец-то снимает куртку, вешая ее на попавшийся на глаза настенный крючок. — Елена. Молодая, черные волосы. Алена бы дала двадцать девять. Ну, тридцать максимум. Замужем? Мимолетный анализ запускается в глазах. Алена пытается поймать взглядом ее кольцо, пока она готовит инструменты. Нет, никакого блеска на пальце не видно. В Сербию понаехало слишком много русских за последних десять лет, но сербы по прежнему играли важную роль в своей стране, как например — лечили зубы. Она сербка. Говорить тоже приходится на сербском: и ровно до тех пор, пока не узнают имя Лариной, не поймут, что она русская. — Алена, — она научилась произносить свое имя четко, чтобы не переспрашивали. — Русская? — Приехали семь лет назад, — заученная фраза. Правда, каждый год цифра увеличивается, невероятно, но факт. — Вообще нет акцента, — она искренне восхищается, обращаясь к двум девушкам через плечо, которые неловко стоят и наблюдают, как миньоны. — Садись. У них еще и кресла розовые. Хотят притупить настороженность и страх пациентов. Не выйдет, но да ладно. Это все равно мило. Эта Елена любила болтать и смеяться над глупостями. Сначала Алене показалось, что она промахнется ее разными сверлилками, но она не промахивалась, и даже успевала болтать про какую-то фигню… которую Алена, естественно, слушала. Во-первых, ее мания изучения, и во-вторых — скучно. Она слышала тихий разговор про какую-то мазь, которую одна дала другой. Про какие-то новые препараты в области стоматологии. Про мужа Елены, который постоянно на работе, а дома — спит. Странно, кольца у нее нет. Может, сняла из-за работы? Логичное заключение. Разговоры про девчонку с универа, которая прикрыла недавно свою клинику. Аленины мысли заполняет всякий хлам, и она наслаждается, сидя в куче ненужных вещей и разбирая их, пристально рассматривая каждую безделушку; поднимая к солнцу, чтобы покрутить в руке. — Та-а-а-к, — довольно тянет Елена, убирая изо рта девушки ватку и эластичную лампочку. Дает понять, что можно открывать глаза. Алене нужно проморгаться, привыкнуть к яркому свету лампы и открыть глаза. — Постучи зубками, — две ассистентки возвышаются над ней с внимательными взглядами, как голуби над семечкой. Алена стучит зубами, будто бы никогда в жизни этого не делала. — Пломба не мешает? — Нет, нормально. — Ну, все, — мокрые, розовые перчатки летят в мусорное ведро. Интересно, ее кофе уже остыл? Алена вспоминает про него, когда бросает взгляд на подоконник. — Походишь ко мне еще три-четыре раза и все вылечим, — они вместе поднимаются со своих мест, кто куда: Алена сразу за курткой, пытаясь попрощаться улыбкой, а Елена — к столику, записать время записи. Спина и жопа отваливаются столько сидеть. — Держи. В понедельник, в три часа, — рука протягивает ей визитку или типа их личной картонки, на которой они пишут время следующего визита. — Хорошо, — взгляд сразу любопытно падает на миниатюрную картонную книжечку голубого цвета. На, мать его, обложке — название клиники Denatorium, а внизу — имя главного стоматолога написано самым стандартным шрифтом. Типа ариала или калибри. Еще секунду назад лицо Алены было живым. И улыбка на лице двигалась. Но у нее вот-вот заноет шея от нежелания поднимать подбородок, взгляд, ногу, чтобы сбежать отсюда. Плевать. Она всматривается в визитку с немым ужасом, будто видит новую разработку человечества. Она увидела имя — Елена Травкина. Рот приоткрывается. Да ладно!