Апрель в Белграде

Какое-то тухлое утречко. Она сидит с закрытыми глазами между Ксюхой, Миленой и Марией. Милена и Мария как обычно без остановки, по комариному, трындят, и Алена уже давно поняла, что встревать в это — бесполезно. В такие моменты они никого не слышат, только друг друга. Учитель русского называет их сиамскими близнецами. И почему Алена думала, что способна влезть в их дуэт? Стать им интересной? Стать терцетом? Да… она многого понахваталась с уроков музыки. Сейчас она отказывается от навязчивой идеи. Смирилась. А вот Ксюха явно надеется, раз пытается комментировать их темы и получать сухие, неизаинтересованные ответы. Ксюха, они вдвоем, им насрать. Успокойся, и попытайся поспать. Как я. Она сидит между ними: сначала наблюдает, слушает; морщится, когда они говорят про теорию заговора о прививках, потом многозначительно смотрит вперед, когда они говорят про последнюю серию Ривердейла; а теперь сидит и валится со стула, как сырое протухшее мясо, дожидаясь конца урока. Сегодня урока истории нет. На замене преподаватель социологии, которая разрешила все сорок пять минут отсиживаться телефонах. Поэтому все болтают, как будто ходили с заклеенным ртом весь год. Ух, а на замене от радости хочется не затыкаясь говорить! Алена готова проходить с заклеенным ртом весь год, а через год, когда скотч размякнет — приклеить новый. Про жену Травкина она не разболтала никому, понимая, что сладкая информация разлетится по школе, как горячие пирожки. Конечно, кем она работает — никого не интересует, но ее рассказы про мужа… Алену бы сожрали, если бы кто-то узнал, что она владеет такими богатствами в сундуке. Сплетни про учителей — самые дорогие сплетни. Нет. Бесценны. Даже Насте она почему-то не рассказала. Обе на выходных готовились к контрольным и забыли встретиться, или хотя бы позвонить друг другу. Алена носит свежую информацию у себя в кармане, как талисман; как тяжелый камень, который давит на плечи, и который непременно нужно где-то бросить. Но негде. Это ее ноша. И зачем ей только это понадобилось? Теперь Алена не может дождаться следующего похода к стоматологу, чтобы навалить еще груза… Интерес перевешивает здоровую психику. Травкина Алена не любит, а жену — пожалуйста. Какого хера? От Травкина хотелось бежать… в сторону его жены, конечно, чтобы выяснить о Травкине побольше. Изучить врага, чтобы никогда с ним не сразиться. Алена совсем потеряла ниточку в размышлениях, которая называется «логика». Хотелось проанализировать со стороны, понимаете? В научных целях. И как она только умудрилась без ошибки сделать тест по философии… чей синоним был слово «логика». На самом деле, она до сих пор не понимает, почему учитель называет себя учителем логики, а в расписании написано «Фил.». Философия, на самом деле, подразумевает логическое мышление, которое должно привести к разрешению вселенских вопросов. Алена слишком по-философски задумывается о философии на уроке философии, пока делает тест. — Кто будет списывать, тот осел, — укоризненно произносит философ с поднятым указательным пальцем. Он сам не выдерживает и улыбается своей ненастоящей строгости, заставляя других рассмеяться. — Я серьезно. Только попробуйте. Он чем-то похож на Травкина. Такие же переключения между «давайте поржем» и «заткнитесь, мне надо преподавать». Правда, другой смех. Философ любил ржать искренне, как конь, да еще над какой-нибудь глупостью, которая становилась смешной только благодаря его смеху… Травкин обнажал зубы только сдержанной улыбкой. И то, редко. Его редко что забавляло и вызывало здоровый интерес. Но они не похожи главным: учитель философии — хороший человек. Он играл на гитаре в кафешках, гулял с детьми и женой по вечерам, в шутку отбирал у младшей дочки сладкую вату. Алена видела. Ничего подобного в учителе музыки не было. Он существовал только в нотах. Он был музыкальным ключом в начале каждых. Неживым, но чертовски важным. Пока Алена слушает философа, она понимает, что вовсе не слышит его. Слушает себя. Задает себе вопрос: какого хрена она сравнивает всех подряд с Травкиным, как с эталоном? Или наоборот — видит в нем плохой пример? Сравнивает и понимает, что кто угодно лучше Травкина, так зачем продолжать раскручиваться на смертельной карусели… Она делает тест за шестнадцать минут, но не хочет выпендриваться и остается сидеть на своем втором ряду с краю, незаинтересованно оглядывая кабинет. Портреты философов над доской, которые видела раз двести… — Ален, ты закончила? Твою мать. — Да? — она любила говорить неуверенное и вопросительное да. Кончики пальцев сами отодвигают тест к краю парты, вынуждая учителя подойти и забрать его, с хитрым и подозревающим ее в чем-то взглядом. Учителю нечего делать, пока остальные в тишине чиркают ручками, и он бегло осматривает тест, изредка делая замечания парням за последними партами. — Без ошибок. Настоящий философ. — Да нет. — Не скромничай. Алена все же скромно улыбается только ему, избегая случайного, зрительного контакта с остальными. Первый попавшийся на глаза бы состроил гримасу с кривой улыбкой «ну и выпендрежница». Она точно знает. Она слышала. И она знает мнение Камиллы и ее миньонов. Понедельник проходит, как обычно, и Алена упрямо делает вид, что у входа в школу не висит список новых хористов. Если бы она была уверена, что ее имени нет в списке, она бы давно подошла, посмотрела, пожала плечами и плюнула на это хоровое дело, но ведь червячки сомнения потихоньку грызут ее уверенность… Травкин запустил шестеренки в Лариной, которые раньше не крутились. И она не идет смотреть. Прогуливается мимо. Если она не посмотрит — значит, ее нет в списке. Логично? Логично, даже есть подобная теория в философии, Алена себя успокаивает. Это оправдание облегчает жизнь. Ну, временно. Незнание позволит ей спать сегодня ночью. Если только Настя не посмотрит… Господи, Настя! Она же сто процентов посмотрит! Ей же тоже интересно! Настя, нет! — Ну что, готова к хору? — спрашивает между делом Настя на большой перемене. — Ты, наверно, не будешь в моей группе, потому что только сейчас записалась, но ничего. А кто сомневался? Алена сомневалась, но теперь разворачивается на пятках к подруге. Руки в стороны, глаза широко раскрыты. — Что? — Алена представляла свое удивление тысячу раз, но когда она действительно удивляется, голос с натягом покидает горло. Грудь и голова становится тяжелее. То ли напряжение, то ли давящая, новая информация о жене… — Что «что»? — Ты видела список, да? — спрашивает лихорадочно Алена с таким лицом, будто бы Настя посмотрела кассету из «Звонка», и теперь пути назад нет. Они все умрут через семь день. Или когда там первая репетиция? — А ты — нет? — Он что, меня взял? — Я же говорила, нормально поешь. Гадство какое. А Травкин играет в долгую… Настя упорно пытается понять, почему Алене так сильно не хочется в хор. Внимательно рассматривает ее кислое выражение лица. Они ведь даже пели вместе однажды. Дурачились, снимали на камеру. И только подумать! Это была идея Алены. Что случилось? Откуда травма? Почему бы не заняться еще одним творчеством, помимо стихов? Настя знает, но вслух не скажет. Алена просто ссыкло. Выход из зоны комфорта означал смерть. Лишнее внимание в ее сторону означало смерть. Сделать что-то не так в новом деле… пора бы нам действительно посмотреть кассету из «Звонка». Глаза медленно и раздражительно закрываются, а руки застывают в воздухе, не решаясь зарыться от негодования в волосах. Очевидно же. Блин, ну очевидно же было! Еще в третьем году. Его цель — выбесить ее до смерти, раз ей так скучно. Надо же было ляпнуть Травкину про его хор! Скучный, видите ли. Иди теперь и пой в свой скучный хор. Если бы молчала на прослушивании, пока она играл на своих любимых клавишах, он бы все равно взял. Бросил бы что-то: «слышу потенциал, увидимся на репетиции в семь!». Ларина срывается с места, чтобы заглушить голос Травкина в голове, но… Куда бежит? Аккуратными, торопливыми шагами она пробирается сквозь толпу учеников к выходу, перепрыгивая и обходя разбросанные рюкзаки. Как какие-то препятствия в игре. Такой переполох мог быть только на большой перемене, когда ученики уходили за едой и оставляли вещи в гимназии. А такое чувство, что сначала они вертелись юлой и по ходу дела раскидывали свое шмотье! Где упало — там и будет лежать. Если Алена растоптала случайно чей-то рюкзак, ну… На контрольной лестнице вниз уже ничего не валяется. С входных дверей нараспашку веет холодком. Логично, что с улицы, а может, Алена холодеет с каждой секундой. Она быстро разворачивается к доске объявлений, не обращая внимания на возвращающихся с улицы проглотов, и начинает бешено искать нужную бумажку. Сзади смех, громкие разговоры, чавканье. Быстрее бы найти свое имя и разозлиться еще больше. Вот она. Алена Ларина. Будь ты проклят. Репетиция в понедельник, в 15:00. Уговора вступать в хор у них не было, так что она не будет. Нет-нет! Алена помнит правила: приходи на прослушивание, или получишь плохие оценки. Может быть, у нее не отвратительный голос, но у нее будут отвратительные репетиции. Он же обязательно будет ее выделять. Он же без причины будет говорить ей петь громче и орать, как орет на всех, кто ленится или не старается. Он же будет подмигивать красивым и популярным девчонкам, потому что ему нравятся такие. Алене от последнего пункта становится противно дышать, как будто она вдыхает сигаретный дым. Как будто — кто-то из учеников, зашедший с улицы, нарушает правила гимназии… Она уже видит каждый его пронзительный взгляд, который попадает ей стрелой в легкие. А потом: «Пой, Ларина, почему не поешь?». «Ларина, не хочешь спеть Кристину Агилеру? Хотя бы не будет скучно». Алена перегибает палку, но ей плевать. Ах, если бы он знал! Нет. Только не ты, Травкин, и твой хор. Я не умею. Не умею петь. Все, что связано с тобой — я не умею. У нее все равно обрывисто бьется сердце от предчувствия. Ничего просто так не будет. Он будто стоит за спиной, прямо за спиной, и дышит ей в волосы. За спиной только дует холодный ветер, который просачивается сквозь открывающееся двери. Кто знает — может это декорации Травкина? Кто знает, он наверняка дышит не теплее осеннего ветра… Надо успокоиться. И съесть недоеденный бутерброд с курицей, который остался грустить на лавочке рядом с Настей. После последнего урока русского на третьем этаже Алена вылезает из толпы и проскальзывает в туалет. За две минуты этаж очищается, а за другие три — начинается урок второй смены. Шумит только вода из-под крана. Она умывается, пьет воду, пытается придти в себя и найти кислород хотя бы в холодной воде, и закрывает кран. Полотенца тут нет, поэтому вытирается рукавом куртки, которую успела надеть в кабинете. Зеркало игнорирует. Выходит в уже очищенный от людей коридор. Абсолютная тишина. В такой тишине всегда кажется, что кто-то схватит тебя за шею или выпрыгнет из-за угла. Бедные дети, которые просидят тут до половины восьмого вечера! Алена спускается по ковровым лестницам вниз, справа учительская, но она заворачивает за угол налево, и идет по коридору до следующей лестницы. Ее шагов совсем не слышно. Ее саму никогда и нигде не слышно. За следующим углом — угадайте что? Ковровая лестница. И по ней нужно спуститься, как ни странно. Издалека слышно эхо взрослых голосов, которые остаются проигнорированы. Зря. Когда Алена заворачивает за угол, она тут же кивает сама себе, и разворачивается обратно на сто восемьдесят. Шагает быстрее к первой лестнице, в сторону учительской. Обратно. Обратно! Надо бегом обратно. Куда угодно. Как маленький неуклюжий пингвин, который бежит к своей маме. Руки сжаты в маленькие кулачки. Бляблябля… Разговоры поднимаются на второй этаж к ней. Уйдите, уйдите, уйдите… — Ларина. Да, это ее фамилия. А Вы, кажется, Травкин? Какое совпадение: от Вас-то я и бегу. Алена застывает и несколько секунд уверенно смотрит вперед. Уверенность растворяется. Закрывает глаза. Как он ее узнал? По вечной куртке болотного цвета? По хвосту? По желанию съебаться от него? Может быть по запаху жертвы, он таких любил сжирать с косточками… Травкин убеждается, что она послушно возвращается к нему, а сам — возвращает внимание разговору с коллегой. Пара секунд, чтобы закончить, и они прощаются. Мужчина уходит туда, куда попыталась убежать Алена. Возьми меня с собой, кто бы ты ни был. Так мило, наверно. Стоять посреди коридора в полной тишине. Даже если две секунды. Слишком интимно. Алене надо домой. — Здравствуйте, — кивает она, пока часто сглатывает. Хватит стоять. Она идет к лестнице, которую он к счастью, не перекрывает. — До свидания. Он стоит близко к лестнице, как знал. Как знал, что придется подойти. Он не закрывает проход своим телом, лишь только делает шаг в сторону и слегка приподнимает руку. Расслаблено и лениво, конечно. Алена прирастает к земле, дернувшись, ведь его рука могла удариться ей в живот. Травкин стоит сбоку и дышит прохладным мятным дыханием (все-таки, он — ветер). Кажется, синий орбит. Нет-нет, синий самый сильный; после него внутренность рта горит. Больше похоже на щадящий зеленый орбит, но сейчас он вообще не жует жвачку. Культурный. Куда он ее засунул? За зубы? Так делала Алена на уроках. — Куда собралась? Впервые в жизни он уделяет внимание только ей. Не телефону, не другому человеку, а ей. И смотрит на нее. Без иронии. Минуту назад с иронией, а сейчас — спокойное серьезное лицо. — Домой, — она бросает на него нерешительные, рваные взгляды. Порванные им, вообще-то. Новый факт в копилку: на него сложно смотреть вблизи. Мысли разлетаются, а мозг отказывается их собирать в кучу Травкин два раза цокает, после чего закатывает глаза. — У тебя хор. Взгляд вновь падает на Ларину. А хор уходит в жопу, простите. Травкин явно только что пришел из дома. Сумка на плече, бежевая куртка, наверняка холодная кожа после улицы. Наверняка, Алена не о том думает. Несколько сантиметров дистанции не достаточно. Нужно еще — метр или два. Улица или две. Встретимся в следующей жизни или через две? Это неправильно, стоять напротив него, да еще не смотреть в глаза, будто бы она виновата в чем-то. Виновата, возможно. Алена злится, но ему со злости ничего сказать не может. Поэтому говорит уверенно то, что в праве сказать уверенно: — Я не хочу петь. И они продолжают стоять в давящей тишине, будто бы за этой фразой будет что-то еще. Будто бы за ними двоими всегда было что-то еще, молчание всегда не просто так, светские беседы всегда прикрытие, и они только сейчас начинают искать это… что-то еще… Но он не отвечает. И они стоят. Он — с поднятой рукой в роли шлагбаума, она — перед этой поднятой рукой, стеклянными глазами смотрит вперед. Чувствует вину, которую он ей навязывает глазами. И если честно? Да, ей страшно. Она пока не знает, от чего, но ей точно страшно стоять и чувствовать его наглое, именно наглое, мятное дыхание. Она же сказала: она не умеет с ним функционировать. Из нее щас дым пойдет. Он молчит. Недолго. Вскидывает брови. Она это видит; и видит, как он на выдохе отходит к дверям зала, около которых они все время стояли. Достает ключ и открывает. — Почему? — спокойно задает вопрос спиной к Лариной. Через секунду он исчезнет в хоровом зале, так и не дождавшись ответа. Он ведь задавал его из вежливости. Сначала он делает вид, что ему есть дело, а потом передумывает, закатывает глаза и исчезает за линией горизонта. А ты стой и думай: это было настоящее или мираж? Сложно. Почему? Вопрос заводит уверенные мысли Алены в тупик. Что значит почему? Здесь не должно быть никаких вопросов! Она просто не хотела петь. А почему? Такое чувство, будто она сама не задавала себе таких вопросов. Быть в хоре с Травкиным — это то, чего она не хотела, а петь… ей это нравилось, временами. Вечерами. Зависит от компании. Так что она неправильно выразилась. Взгляд находит вопросительный взгляд учителя. — Я спрашиваю: почему? — произносит он тверже и громче. Все-таки дело есть? — Я не знаю, — говорит первое, что приходит в голову. — Ты адекватная? — он все никак не может войти в зал. Дверь заклинивает. Он несколько раз дергает ее, напрягается, чуть-чуть согнув колени, и открывает. Теперь он может просто зайти внутрь, а она — может валить. Ларина удрученно вздыхает, позволяя взгляду отдохнуть на высоком потолке. — Я просто не понимаю, — и почему-то идет за ним, ведь они не закончили разговор. — Что не понимаешь? — он звучит так безжизненно и равнодушно, что хотелось прыгнуть ему обезьянкой на спину и начать орать какую-нибудь идиотскую песню на ухо, чтобы он проснулся и среагировал. Словно он прожил несколько похожих жизней, и еще одна такая — ему осточертела. Еще одна такая девчонка — не интересна. Должна быть. Зал огромный. Красные стулья по-прежнему стоят на местах. Сквозь окна просачивается яркий белый свет. Алена никогда бы не подумала, что будет стоять в зале одна в луче солнца. Под прожектором. С Дмитрием Владимировичем. Как в реалистичном сне, а ослепляющее солнце как знак, что она вот-вот проснется. Почему же сон такой длинный? Учитель бросает черную сумку на один из стульев в первом ряду, а она не просыпается от громкого звука. Все еще стоит в проходе и смотрит на него, как на прослушивании. Это, наверно, ее предназначение: стоять и молча смотреть на него, пока он делает вид, что не видит. Ей нужно высказать то, что ее больше всего бесит. Жизненно необходимо. Только бы набраться воздуха. Воздуха в его зале нет. Вдыхай свою смелость, давай. Он такой же мудацкий учитель, как и половина гимназии, давай, ничего особенного. — Вы берете только лучших. Ух, вот это бомба. Ну, понятно. В переводе: «Зачем Вы взяли меня?». Травкин уже сидит в светло-голубой рубашке за роялем, который обычно не трогает. Сидит неправильно, то есть вообще не повернут к клавишам. И вообще, он просто любит отнимать у рояля стульчик и сидеть где-то рядом, откладывая на блестящую поверхность стопки нот. Но когда Алена выдала бесценный аргумент, он останавливается. Он кладет все бумаги обратно на рояль, до конца их не разобрав. Ногу на ногу, пальцы в замок на коленке, и пристальный, но одновременно безразличный взгляд на нее, как на полную дуру. Она мгновенно чувствует себя такой. Идиотиной. — Откуда ты знаешь, — он рассасывает ей каждое слово, как на приеме у логопеда, — кого я беру в хор? Он бил так больно. Правдой. И правильными вопросами, от которых Алена могла молчать и пытаться открыть рот. Она просто рыба, выброшенная им на песок. С губ слетает прерывистый выдох от того, как прямо и бесстрастно он смотрел, посвящая свое драгоценное время только ей. У него на лице же написано: «Ты заебала меня». И интонация такая же. Но он почему-то так не говорит. Ей становится стыдно и отвратительно в ту первую секунду тишины. Она ведь не знала. Она просто слышала, много чего слышала о нем и предполагала… На деле, ее прочный замок из знаний — не сундук, а карточный домик, а его мятное дыхание с легкостью его рушит… — Откуда тебе вообще что-то известно, Ларина? Он решает продолжить добивать тем, что поднимается на ноги. Для эффекта хватает ближайшую бумажку с рояля, которой мог размахиваться. — И хор скучный у тебя. И песни скучные, — он говорит по нотам несуществующей песни, словно читает стихи. Растягивает последний слог и тянет вверх. — Еще ни разу не была на репетиции и уже ноешь: «Ы-ы-ы, он берет только лучших, помогите, мне страшно», — он делает кислое лицо и максимально низкий голос. Алена опускает подбородок и пытается съесть свою улыбку. — Ало, — голос возвращает свой привычный лед. Он стоит не особо близко, но наклоняется, чтобы помахать бумажкой у нее перед носом. — Я не шучу. Для начала сделай что-нибудь, хотя бы один шаг и потом делай выводы. Никто лучше хуже Травкина не отчитывает. Он любит брать тебя за затылок и окунать в твое же дерьмо, пока ты не начнешь захлебываться им. Пока не поймешь, кто виноват. И потом — он прав. Пусть лучше он будет прав, потому что мысли Лариной слишком густые и душные, и ей давно тяжело дышать. Своей мятной жвачкой он прочистил кислород. И он, наконец, начинает жевать ее, когда Алена поднимает взгляд. Пафосно и показательно. — Учи, — тыкает бумажкой ей чуть выше груди, и Алена вынуждена взять ее в руки, перевернуть, и прочитать название старой песни Toto — Africa. Взгляд беглый, восхищенный, голодный, никак не мог насмотреться на ноты и на слова под ними. Радостно-грустный взгляд, если такие бывают. Будет глупо сказать, что ей нравится песня. Она голодная, но она не будет жрать его песни. Он ведь для нее это устроил? Нет, срать он хотел с самой высокой вышки на то, чтобы ей угодить. Она лишь еще раз поднимает взгляд, чтобы что-то сделать. Чтобы посмотреть на Травкина, который садится обратно на стульчик, но не ждать от него ответа или взаимного взгляда: ей просто нужно посмотреть на него для себя. Ненавидеть его выдуманный образ у себя в голове было легче. А ненавидеть в жизни… она его не ненавидела. Он вызывал все самое неприятное в Алене, но не ненависть. Он делает хуже. Заставляет осознавать. А в какой цвет красить осознание — решение Алены. За спиной открываются двери, и в зал заливается активная, шумная болтовня. Репетиция в 15:00 все еще в силе. Ларина оборачивается и вздыхает, когда видит толпу хористов. Неуверенно держит перед собой листочек с нотами. Какими-то странными способами он поднимает ее самооценку. Кричит тебе в лицо: «Прием, Хьюстон. Ты — не дерьмо, пока я не назову тебя им.». Нет никакой загадки и, нет, мир вокруг Лариной не крутится. Травкину что, делать больше нечего, кроме как мстить Лариной до конца учебы? Ему было слишком влом, чтобы пытаться. А ей просто понравилась песня. Но она ни за что об этом не скажет. Уходит. Растворяется в толпе.