Апрель в Белграде

— Куда ты «ми» тянешь на «соль», мы все еще в первой октаве, — раздраженно закатывая глаза, учитель наклоняется к Лариной. — До, — он бьет пальцем по клавише, даже не смотря на клавишу, — Ре, — следующим пальцем по следующей клавише, — Ми, — еще раз. — Не со-о-о-ль, — он специально фальшиво тянет высокую ноту, будто бы тянет «си» и еще добавляет какое-то цыганское вибрато. — Еще раз. — Это уже восьмой раз, — как сломанная спичка стоит Ларина в двух шагах от него. — Значит, еще восемь раз будет, — он грубо обращается, видимо, к клавишам. — Выпрямись и пой. Не то, чтобы Алене надоело петь… она просто не может спеть, как ему надо. А ему много надо, как оказывается, от Алены, у которой ноль музыкального образования. Которая, как бы… что тут забыла после уроков в хоровом зале с Травкиным? Если бы ей сказали это год назад, она бы поржала над чьей-то разыгравшейся фантазией. Петь с учителем, с которым ты три года не разговаривала, и до сих пор и не научилась… Что еще за новости. — До, ре, ми, фа, соль… — Я повешусь. Он психует прямо как на прослушивании. Только не бьет ладонями по клавишам, а с громким выдохом поднимается и как-то демонстративно встает напротив нее, скрестив пальцы в замок за спиной. А это — прямо как на прослушивании. Поднимает брови, мол, давай. — То же самое? — неуверенно спрашивает Алена, нахмурив брови. — Боже упаси тебя петь то же самое. Пой лучше, — ровным тоном. Он-то умеет подбирать правильные тона: нотные станы у него вместо артерий ведут к сердцу. И все прямые, натянутые, золотые линии. Ее неуверенное выражение лица не меняется, и она только меняет фокус внимания, заостряя взгляд на стене впереди. Да у нее дежавю! Опять он не за синтезатором. А теперь тут еще нет Миши, который бы сыграл вместо него. Сегодня по расписанию расстрел без свидетелей. С клавишами легче, оно ведь поет вместе с тобой, помогает. А теперь в одиночестве? Доремифасолясидо. Таков план. Травкин устало закатывает глаза, подбрасывая взгляд на секунду к потолку. Делает внезапные шаги к ней за спину, словно хочет спину проткнуть, но нет, ничего такого, но тело все равно обманывает. За спиной сразу становится жарко, будто все-таки проткнул, и хорошо, что ему не видно изменившегося взгляда: неуверенный становится окончательно потерянным. Она плавно затихает, почти пискнув в конце. Оборачиваться запрещено: Ларина не настолько смелая. — Я сказал остановиться? — Нет. — Ну тогда чего молчим? Все эти три года? Или конкретно сейчас. Алене тоже интересно. Стало интересно на днях. Раз она может разговаривать с ним сейчас, почему не могла на уроках? Почему так усиленно, стиснув зубы, молчала и просто существовала на уроках музыки? Приносила свой не разложившийся труп и усаживала в третьем ряду; не в первом, потому что он бы заметил, и не в последнем, потому что он бы никогда не заметил. Можно сказать, он ей всегда нравился, и рассмеяться, но… Что за но? Травкин нравится, еще чего. Учитель-козел номер один, если верить слухам и собственному тянущемуся животу. И самая бессмысленная симпатия была бы, если верить анализам Лариной. В слухах об этом ни слова, ни одной записочки, ни одного оставшегося выжившего, который бы рассказал, как хуево в него влюбляться… Хотя Алена сейчас лучше бы молчала, чем говорила сама с собой. Начинает заново. До. И ей вдруг становится резко неприятно и слегка больновато, а на плечах наверняка останутся следы его пальцев. Травкин хватает ее за плечи и тянет назад, а она заикается, потому что поперхнулась, и недопетая нота застревает в горле. Подбородок по инерции опускается, и голова хочет вернуться вперед. Пустой взгляд, бесполезное моргание. Они молчат в этой позе, и он не убирает руки. Она считает секунды тепла на ее шее, которой он не коснулся. Раз, два… считать получается лучше, чем петь, потому что считать далеко не требуется. — Ларина, ты слышишь голоса? — тихо и загадочно интересуется Травкин с правильными расставленными паузами в вопросе. Может показаться, что это здоровый интерес. Не наигранный, классический интерес. А еще. Он что, опять с мятной жвачкой? Его пальцы двигаются на ее плечах. Человек, стоящий рядом, даже если бы изучал именно пальцы Дмитрия Владимировича, не заметил бы. Но это ее плечи. Алена чувствует легкое давление, а от этого — покалывания в тех же местах. Он так же легко и чувственно касается черно-белых клавиш, как касается ее, и Алене становится интересно: синтезатору тоже больно, когда он так делает? Он тоже чувствует? Ларина ничего не понимает. — Какие голоса? — Ну, когда поешь. Тебе слышится мой голос? — Что? — торопливо усмехается она, готовая нервно рассмеяться. — Нет. — Тогда какого хрена ты перестала петь? — он не боится прокричать ей это на ухо, четко проговаривая каждое слово, как для иностранца, а ей даже не громко. Ей только становится тепло в левом ухе, и хочется невольно съежиться от необъяснимой вспышки бабочек в животе. Плечи возвращает к шее и… он, поджав губы с «как ты надоела» взглядом, дергает их обратно. Шумный вздох заставляет ее начать заново, иначе он разозлится. Не в шутку и не на короткое время разозлится, а прям взбесится и пошлет отсюда к черту. Потому что время тратится, и тратится оно на Ларину, которая стоит тут и издевается. Ему кажется, что она специально. Лариной хотелось бы, чтобы специально, чтобы можно было контролировать себя, но она не специально. Горло само как-то перестает сотрудничать с мозгами. Доремифа Он отходит, отпуская ее плечи так, словно не хотел. Кого мы обманываем? Хотел убедиться в том, что она снова не будет сутулиться. Руки соскальзывают медленно. И отходит он медленно. Со, ля Теперь он точно выстреливает, если она почти испортила осанку, чуть-чуть сжимая кусок своей футболки у бедра, но продолжая петь последнюю «до». Останавливаться же нельзя. Тыльной стороной ладони он бьет ее по животу, и теперь Ларина официально не знает, что с ней происходит. Вроде секунда, но в голове — замедленная съемка, где его рука — все еще там. Предполагает, конечно, что с ней происходит. Анализирует и молчит у себя в голове. О таких вещах с собой не говорят. — Куда ты живот втягиваешь? Ты не на показе мод, — она выпрямляется обратно, приводя в порядок расширенные (черные) глаза от чего-то, пока он говорит. — Втягиваешь живот, втягиваешь диафрагму, и звук тоже втягиваешь, и получается то, что получается, — последнее он мычит в свои руки, которыми вытирает лицо. — Хотя ты пока животом и не поешь… — выдыхает и садится в свою позу на банкетку, упирая локти в колени. Она научилась не смотреть ему в глаза, когда он смотрит исподлобья, и научилась выглядеть глупо перед ним в любой ситуации. И молчать после его монолога тоже не вариант, но она молчит. Если подумать, она ничему еще не училась. Она ведет себя так, как есть. Прости, но оно так и есть. День назад она боялась, что не умеет петь. И это близко к правде. Сейчас она должна бояться сильнее, ведь Травкин ясно дал понять, что ей предстоит учиться и учиться. Проблема другая. Живот неприятно тянет. Знаете, как будто укачало. И не в машине, а точно где-то на поверхности бездонного океана. И точно без волн. Просто противно. Живот, живот, она думает о животе, положив на него руку. Неосознанно: перед ним она бы ни за что не раскисла, не заплакала и не стала жаловаться. Это потом Насте можно мозги выносить, но не напоказ в хоровом зале. Но тут неосознанно. — Ларина. А ей надо подумать прямо сейчас. Отвести взгляд, сглотнуть и подумать. Не о Травкине, конечно. Пожалуйста, Ален, не о Травкине. Ты себя и так убиваешь, куда больше. Тебе даже не страшно, ты просто молчишь, посмотри на себя. Ты просто готова блевать и даже не думаешь об этом. Не спрашиваешь себя об этом. Что ты съела утром? Что ты съела минуту назад? Свои внутренности? — Ларина, прием. Голоса она все-таки слышит. Он прав. Но голос только один, громкий и наглый. — Ален. И его голос никогда не звал ее по имени. — Ал-е-е-е-н, — хрипло протягивает подруга, драматично хватая Алену за плечо. Она поворачивает к Насте голову, лежа животом на кровати, как ни в чем не бывало. — Да? — Я спросила, как было на репетиции. Худшее, что она может спросить. Реснички непонимающе хлопают, будто бы Алена не расслышала. В Настиной квартире они одни, а на кухне тихо бормочит новостная программа по телевизору. Причины, по которой бы Алена не услышала в метре сидящую Настю, — нет. И потом Алена вспоминает, что значит слово «репетиция». — А-а-а, — осознание догоняет, будто бы Алена не думает о репетициях ежеминутно. — Нормально было. Она не думала ни о чем, кроме жарких следов на своих плечах. Репетиция тут не при чем. И вообще! Охренеть, как познавательно отвечает. Настя недовольно выгибает бровь и демонстративно смотрит в экран своего ноутбука, за которым Ларина пришла посидеть и поделать презентацию по биологии. Ее пальцы застывают над клавиатурой. — Я делаю презентацию, — отвечает с неуместной усмешкой Алена, прежде чем Настя что-то спросит. — Ты уже минуту смотришь на пустой слайд. — Ну, я думаю, что тут писать, — на ходу выдумывает Алена. — Надумала? — Ну, ты видишь, он пустой? Как бы нет. — Как бы, знаешь, что я вижу, — с напрягом в голосе говорит Настя, брякнувшись животом на мягкую постель и потянувшись рукой к мышке. Алена даже понять не успевает, что надо ее остановить. Достаточно одного клика, чтобы вернуться на предыдущий слайд. — «Органы центральной нервной системы связаны с репетицией завтра в 13:45» Алена охает, словно ее бессовестно подставляют. Подкидывают запрещенные вещества, а она тут не при чем! — Кто? К-кто это… написал? — удивляется сама себе. Аленины руки в панике отбирают мышку и отодвигают ноутбук в свою сторону, чтобы подруга больше не могла следить за происходящем в экране. Delete, delete, delete… Она никогда не прятала от Насти свои переживания, а Настя — свои, так что… делать это сейчас — кажется сбоем в системе. Поводом для Насти еще раз изогнуть бровь. Животу становится неудобно вжиматься в кровать. — Я пойду к себе доделаю, — шумно вздыхает Алена так, что даже не слышно, что она там бормочет. Клик-клик по клавиатуре, и презентация сохраняется на флешку, которую Ларина вынимает. Сначала извлекает флешку с помощью мышки, естественно, потому что безопасность превыше всего. — У тебя же комп лагает. — Я доделаю, — как заевшая, старая пластинка говорит Алена, торопливо слезая с кровати. Две тетрадки, оставленные в разных углах комнаты, Ларина торопливо забирает и бросает в рюкзак, игнорируя обеспокоенный взгляд подруги. — Ален. Алена готова уйти, не попрощавшись. — Да, что? Я же говорю, я доделаю презентацию. — Что случилось на репетиции? — а Настя знает. Ничего не случилось, в этом и дело. Когда ничего не происходит, а у тебя начинает сводить живот, органы — поднимаются и опускаются, дыхание — спотыкается об мусор в мыслях, тогда стоит задуматься: может, что-то все-таки происходит? Может, Ален, надо успокоиться? Уроки поделать для разнообразия? Но получается писать какие-то стихи сопливые. Алена как обычно. Пишет свои строчки без музыки. Строчки приходят в голову, Алена их записывает и бегом показывает Насте. Так было всегда, но… Сейчас хочется написать эти стихи и драматично порвать, сжечь. А еще Алене хочется долбануть ладонью себя по лбу. Оставить ее там, поцарапать кожу. Будет причина вырастить новую: ту, которую не трогал Травкин. Будет причина выйти из дома. — Ничего, говорю же, — слишком рассеянный взгляд. — Я-я распевалась, он играл, что-то говорил, а потом его позвал этот информатик. Что-то насчет дня школы, — слова тоже спотыкаются об мысли. Весь день сейчас катится по наклонной, потому что кто-то где-то успел споткнуться. Лишь бы понять — где. У Насти лицо не меняется: она терпеливо слушает, сидя на кровати. — И потом я ушла. Все. Как сейчас я вот ухожу. Ладно? Настя молчит, думая, что с пониманием кивнула. Но она не кивнула. Погружение в размышление глубокое. — Ладно. Пока, — отвечает вместо нее Алена и исчезает из комнаты. По состоянию школы видно, что именно не так. И дело не в одной репетиции, которая якобы меняет ее жизнь. За одну секунду или один день жизни не меняются, это миф; жизни рушатся кирпич за кирпичом, начиная с основ, с самого дна. Так, что ты не замечаешь, пока стоишь и смотришь в небо. А дно проваливается, и ты проваливаешься. Зыбучие пески проглатывают тебя, как мелкого таракана… А когда вдруг начнет тошнить — будет поздно. Ты не вспомнишь, какую дрянь ты съел утром. И вообще, тошнит ли от еды, или тошнота от еды это следствие? У Алены тот случай, когда поздно. Когда взгляды Камиллы и Ленки не сбросить со своей спины; когда любопытство не заглушить при походе к стоматологу; когда мысли закручиваются в водовороте, набирают скорость, попадая в одну точку невозврата — в Травкина. Мысли выстреливают только в него и рикошетят, попадая в Ларину. Плохо-то ей. Сопливые стихи пишет она. Даже не знает, о чем. О тебе, но о чем? Она никогда не знала значение того, что пишет. И ее сейчас это не интересует. Ее интересуют ноты и текст, которые ей надо выучить. Это буквально все, что ей нужно сейчас. Заходя в зал после уроков, она понимает, что это не единственная проблема. Нормально петь научат, и тексты тоже можно выучить, но Камилла… Репетиция еще не началась: все только собираются и сидят в ожидании главного на красных бархатных стульях. В том числе и Камилла Крылова. Вместе с Леной пялятся в телефон, тихо шепчутся и улыбаются. Парни начищают инструменты. Кто-то стукает по клавишам рояля, издавая ужасные звуки. Другие девочки сидят у открытого деревянного окна и делают, скорее всего, хорошие селфи при таком натуральном освещении. А Алена — как обычно. Ее судьба — стоять неподвижно в дверях и осознавать вещи. Осознавать, что Камилла и Ленка понятия не имеют, что она поет с ними в группе. Что Травкин позволил. Что ему хоть и лень позволять, но Алена захотела. И он пошел навстречу. И теперь они молча смотрят на нее, как на постороннюю ученицу, которая ошиблась кабинетом. Они уверены, что она ошиблась, и они готовы начать кривить губы в язвительной ухмылке… Но ее пальцы сжимают бумажку с заголовком «In Flanders Fields»… Песня, которую готовит четвертый год. Она не ошиблась. Ошиблись они.