Апрель в Белграде

Мария: Камилла с Леной говорили о тебе. Вода выливается обратно изо рта, стекает на подбородок, но Алена быстро вытирает ее кулаком и еще быстрее тычет по экрану. Главное, не забывать смотреть под ноги. Алена: Что говорили? Мария: Про твое имя в списке. Алена: Жопы загорелись? Мария: Не знаю. Они думают, что Травкин пошутил или типа того. Милена: Ален, Камилла и Лена говорили что-то про тебя. Алена выходит из дома не с такими мыслями и не с таким отстраненным выражением лица, с каким заходит к стоматологу. Стоит переступить порог, и она оказывается не там, где хочет. Стоит переступить порог четвертого года гимназии — и она оказывается не там, где хочет. Западня. Взгляд окидывает маленькое и уютное помещение, все с теми же цветочными стульями, но видит каменные стены и высокие потолки. Бесконечно длинные коридоры и толпу учеников, сквозь которую приходится протискиваться. Чем дольше ты дергаешься, тем быстрее закручиваются вокруг тебя узлы, будто ты действительно можешь задохнуться. Ей должно быть страшно. Она должна испугаться разговоров о ней, потому что она никогда не была достойна упоминания своего имени в змеином кружке Камиллы и Ленки. И ей страшно, ведь дорога перестает быть асфальтированной. По сторонам больше нет сербских полей. Повсюду что-то не то. Но ей почему-то приятно. Пусть ей будет приятно, а им — не очень. Пусть их сожрет любопытство, но Ларина не желает им смерти или бытовых, раздражающих неудач. Ей приятно, что им в кои-то веки неприятно. Ей приятно, что они пачкаются об ее имя и тратят на серую мышь время. Приятно, что им двоим делать больше нечего… Но теперь она чувствует нож, упирающийся в бок. Сплетни. Куда они приведут? Ее или их? Да какая разница… Им вдруг становится интересна Ларина, потому что она коснулась их золотой короны. Их, сука! Золотой! Короны! Какая-то тупая Алена Ларина приходит на прослушивание в последнем году, и Травкин ее берет. Ничего личного, их просто бесит факт. Хотя… очень лично. — Привет, Ален. Садись. Елена не меняется с прошлого раза. Короткие, от природы прямые, каштановые и мелированные волосы; ухоженная челка; белая одежда с розовыми кармашками на штанах и майке. Постоянные белоснежные улыбки, как у куклы. Сейчас она без перчаток, и Алена спокойно может увидеть (снова), что она не носит кольцо. Однажды, она состроит теорию заговора. Проанализирует каждую деталь и соединит важное красными нитками, но пока что она спокойна. Елена говорит меньше, но если и говорит, то про двух мужчин-клиентов. Фоновые истории быстро надоедают, и Ларина решает фокусироваться на жужжании аппаратов, представляя в голове, как они выглядят и какого они цвета. Открывать глаза у стоматолога — нарушение какой-то традиции. По лестнице от ресепшена до пыточной комнаты постоянно кто-то шастает: то одна ассистентка, то вторая, то та пухлая брюнетка с самого ресепшена. Шаги слышно отчетливо. И Алена, как всегда, привыкает к обстановке и перестает замечать звуки нижнего этажа, пока не… — Лен, ну. Интересно функционирует ее мозг. Как мозги вообще работают? Алена не узнает его голос моментально; наверно, медленные осознания хуже всего. Она ощущает покалывания в плечах и на затылке, но она не понимает — почему. Из-за голоса, явно. Но чей? Две-три секунды… она перебирает голоса учителей. Почему-то учителей. Знает, что чей-то учительский, но голос Травкина автоматически блокируется. Так чей голос ты заблокировала? Она и так не находит силы двинуться в розовом кресле, позволяя телу замерзнуть от холода собственных мыслей. — Мы заканчиваем… — отвлеченно тянет она ответ голосу снизу, не отрываясь от работы. Ларина все равно сидит спиной. Он и жену толком не может увидеть, не то что ее. — Я подожду внизу. Интонация, с которой он произносит слова на сербском, еще нежнее и расслабленнее. Еще больше, как игла, которая залезает тебе под кожу и остается там. Пусть не ждет внизу, окей? Пусть едет на своей гребанной машине домой, потому что Алена через окно не планирует десантироваться. — Постучи зубками. Классическая процедура. — Нормально? — Да. — Тогда на сегодня все. Подожди меня внизу, я запишу тебя на следующий раз. Так, с окна будет больно падать или?.. Натянув болотную куртку, она ощущает тепло. Когда она вдыхает, больно улыбается и начинает спускаться по лестнице, пустыми и наигранно увлеченными глазами пялясь в телефон — ей становится жарко. Вдыхает и не может вдохнуть. Шаг. В мыслях эти сообщения. Камилла и Ленка смотрят на нее. Где-то у окна, как они всегда стоят и нагло смотрят, с улыбочкой. Они ждут, когда она задумается и споткнется. Когда выпрыгнет в окно. Как мешок с дерьмом полетит вниз, к нему. Она сама от себя ждет. Нет, хер ему. Девчонки на ресепшене нет. Она ускоряет шаг на последних ступеньках и не оборачивается, зная, что за спиной диван. На котором сидят. И ждут. Так принято. Она оборачивается, затаив дыхание и замечает пустой белый диван. Нетронутый злом. Глаза прикрываются от всепоглощающего облегчения. Кто знает, может, он решил подождать в машине? На пороге? Сесть тихо не получается, потому что диван издает непонятные звуки. Алена даже не облокачивается на спинку, оставаясь сидеть на диване как примерный ученик. Только сейчас она прислушивается к колонке, играющую радио, и слышит знакомые ноты. Теперь слова. Боже, да, «Total Eclipse of the Heart»! Если бы не сериал «Хор», она бы ни за что не обрадовалась и не начала напевать песню. Ее невозможно не петь. Особенно на припеве, когда Бонни Тайлер начинает голосить. А еще в самом конце инструментальный проигрыш. Ее рука плавно двигается в воздухе, а взгляд стоит на месте и ничего перед собой не видит. Пытаясь написать, нарисовать, предугадать следующие строчки. — Красиво, — его голос звучит так же решительно и громко, как в хоровом зале. Наверху чистятся инструменты и слышатся сербские разговоры с ассистентками. Он не пытается что-то скрыть, потому что знает, что нет нужды. Неудобные ситуации его избегают за двадцать километров, потому что он сам — неудобная ситуация. — Красивая песня. Алена сглатывает заранее: как только спустилась с лестницы, но сейчас приходится опять сглотнуть. Останавливает руку и моментально улыбается, замораживая свое выражение лица. Обычно так встречаешь учителей вне гимназии, школы, универа, которые внезапно появляются из-за угла. Он, сука, что, прятался в туалете? — Простите, я Вас не заметила, — Ларина без шуток нацепляет приятно удивленную улыбку и поднимается. Из уважения к старшим, видимо. Он делает пару медленных, прогулочных шагов к ней. Так обычно ведутся разговоры, на расстоянии пару метров. До этого он стоял у ресепшена. А вышел он из туалета. — А я тебя не понимаю, — он отводит взгляд, вспоминая. Стоит, не смотрит на нее своим недовольным и уставшим взглядом; губы поджаты, руки держит в карманах. — Я думал, что понял, но, — нижнюю губу кусает в размышлениях, — по-моему, ты издеваешься, — и он опять не шутит. — Это просто песня, я просто… — Я не про сейчас, — быстро и нагло перебивает он ее с полузакрытыми глазами. — Про репетицию. Ты ушла, не предупредив. Это некультурно. Некультурно не тихо уходить, а все поведение Лариной вместе взятое. Некультурно вешать учителям лапшу на уши, да и вообще: кому угодно вешать. И Травкин задело, как человека, а не как учителя. И он не шутит. Шутя, он меняет интонацию на более шутливую и оставляет взгляд серьезным для достижения юмористического эффекта. А тут все его появление серьезное. Будто бы он сидит тут и ждет не жену, а… Они выглядят странно, или так кажется Алене. Разговаривать с учителями в общественных местах кажется дикостью, словно вы можете говорить о чем угодно. Так и выходит: они говорят о чем угодно, но приходят к одной вечной проблеме. Проблеме и года нет, но она кажется вечной со вчерашнего дня. Как он только умеет обливать грязью! Алене снова надо в душ. — Да, я… — настоящее выражение лица возвращается. Бегающий взгляд и нервозное движение челюстью. Травкин плюхается на уже помятый диван после Алены, — должна была сказать, извините, но потом в зал пришли оста… — Не надо передо мной извиняться. Проблема его серьезности в том, что даже к ней он привыкает. Что и серьезные ситуации воспринимает наплевательски. Что таких дур у него был целый вагон и что разбираться с еще одной ему лень, но его обязывает профессия. Травкин тянется за сосательной конфетой на столе, и его черная куртка громко шуршит. — Извинись лучше перед собой, — говорит он конфете, пока ее разворачивает. Она тоже хочет конфету, поэтому жадно цепляется взглядом за серебренный поднос. Нет, она не возьмет. Это бы порвало между ними натянутую струну. Блять, да она бы выглядела еще более дурой, чем есть сейчас. Но у нее такое кислое лицо. Конфета бы исправила положение дел. Хватает первую попавшуюся и торопливым, спотыкающимся шагом вываливается из клиники. — До свидания, — бубнит себе под нос. — До свидания, — но дверь уже наполовину захлопывается. Он откидывается на диван, забрасывая ногу на ногу и руку на спинку. Ртсутствующим взглядом ловит последние секунды не закрывшейся двери. Язык толкает конфету то к одной щеке, то к другой. Дверь надоедает. Он достает телефон и листает новые сообщения. Шаги по лестнице и женский смех. Вся орава спускается. Травкин растягивает обертку от скуки и любопытно смотрит на спускающихся девушек. Видимо, пора на выход. Елена, еще с искрами в глазах и румяными от смеха щеками, идет прямо к Травкину. — А где Алена? — спрашивает она с остатками смеха, как будто только что закончила рассказывать анекдот. — Понятия не имею. Это что, новый стоматологический прикид? — Нравится? *** Школа начинает давить разной херней и ставить подножки на самых неожиданных местах. Внезапные устные ответы по географии и истории в один день, ну кто так делает? Математика на следующей неделе, но математичка болела две недели, и непонятые классом темы ее не интересуют. Хотя, если подумать, подножки были ожидаемы. Ларина просто устает. Надо же, и ботаничку довели. По четвергам у них с другой половиной класса один совместный урок. Информатика. Остальные уроки у них проводятся на английском, а у кучки непопулярных детей, в числе которых Алена — на сербском. Билингвальные классы всегда такие странные. На сербском все дрыхнут. Предпоследний урок второй смены — информатика. Скука смертная, а не уроки. На информатике все дрыхнут так же, как и на предыдущих уроках, но активнее. Алена с полузакрытыми глазами слушает учителя и рассматривает надпись AC/DC на футболке девчонки, сидящей впереди. Бла-бла, азбука, скобочки, точки, компьютерный код, можно домой? Что делает Милена рядом? Рисует копыта лошадей. Ее занятия конным спортом вдохновляют на творчество за пределами конюшен. Алена устало закатывает глаза и осматривается, тут же заострив внимание на Камилле. Она медленно, очевидно демонстративно, отворачивается от Лариной, стоило той направить на нее взгляд. Так ее горящая жопа никак не потушится? Какое ей дело до Лариной? В последнем году никто не записывается в хор. Никто не делает это в одиночку. В кружки записываются компаниями, а Ларина — случай на миллион. Да еще удачный случай. Ну, гори-гори… — Камилла смотрит, — шепчет Алена в сторону Милены, едва двигая губами и для вида наблюдая за доской, на которой появляются новые непонятные коды для запуска ракет. — Она весь урок смотрит, — шепчет Милена, не отрываясь от рисунка. Весь урок значит. Звенит звонок, и все вскакивают с мест. Милене надо в туалет, и Алена идет за ней, пристально осматриваясь по сторонам. Когда ожидать очередной нож в спину? Камилла очень прямолинейна. Если ее беспокоит что-то, она это скажет. Лариной остается ждать. И только подумать, все начинается с той замены на дежурстве, и теперь Камилла не может дождаться причины, чтобы начать дерзить Алене снова. Но поймите! Камилла Крылова — ни в коем случае не плохой человек, и вообще, чистейших плохишей не существует. Она не клише язвительная популярная девушка из американских сериалов. Алене было бы проще не любить ее, будь она злодейкой, но она такой же ботан, как и Ларина. Учит все подряд, занимается спортом и всегда выглядит потрясающе. Знаете этих людей, продавших душу дьяволу? Она нормальная, хорошо поющая девчонка. Просто так получается, что Крылова ждет от Лариной провала, потому что она заставила однажды провалиться Крылову. Ларина остается стоять у стены, напротив дверцы туалета. Мимо нее проходят толпы, но она все смотрит за угол, из-за которого должна вырулить Камилла. Должна же. Должна своей королевской уверенной походкой блеснуть на перемене. Чуйка не подводит. Из-за угла появляется ярко-красный свитер из зары. Алена тут же демонстративно отворачивается, будто не ждала. — Привет, Ален. Будто бы весь день не виделись. — Привет, — взгляд я-не-знаю-о-чем-ты-хочешь-поговорить-со-мной. Лена рядом заходит в туалет, оставляя намечающийся разговор разгораться в одиночестве. — Как прослушивание? — со стороны выглядит, как милая беседа двух подруг, но одна из них прячет бутылочку с ядом за спиной. Камилла стоит в такой позе со скрещенными сзади ладонями. Ее голос всегда низкий и хриплый, будто бы у нее пожизненное воспаление горла. И все же — поет она по нотам. — Он меня взял, — о, как приятно произносить правду. Даже если Лариной от этого факта неприятно: произносить это, чтобы засорить атмосферу Камиллы — бесценно. Камилла разыгрывает удивление, внезапно улыбнувшись и приподняв брови. Давай притворимся, что ты не шепталась за моей спиной, а я притворюсь, что не знала. — Вообще-то — нет, — все еще усмехаясь, медленно говорит она. С таким выражением лица она могла бы поправить Ленку, которая пересказывала ей лекции по истории. Вообще-то — нет, Япония воевала на стороне России во время Первой Мировой. Вообще-то — нет, он не мог тебя взять, потому что в хор попадают только особенные, а ты не являешься особенной. Проверь факты. — Вообще-то — да, — Алена упрямится с натянутой улыбкой. Ей же так нравится упрямиться, но только не в саркастических спорах. С Камиллой у нее другие отношения. На лице Крыловой застывает осуждающая ухмылка. И взгляд такой же. Принижающий, с легкостью отталкивающий к стенке. — Тебя нет в нашей группе на фейсбуке, — бить фактами хорошо. Алена так не умеет. — Потому что я отказалась. Ей становится еще смешнее. — Он тебя взял, и ты отказалась? — насмешливый голос повышается, и компания девочек рядом пытается незаметно обернуться. — Конечно. О, такие фокусы еще никто не выделывал? Не привыкли к охреневшим Аленам, которые добровольно отказываются от короны? Такое тоже бывает. — Я просто не хочу петь, — продолжает спокойно Ларина, не пуская в ход ядовитые взгляды и кривые усмешки. Сколько можно говорить, это не ее конек. Крылова с каким-то облегчением и ожидаемым осознанием вздыхает, теряя интерес и по инерции поворачиваясь к вернувшейся Ленке. — Так мы и думали, что он пошутил, — ее голос не злобный. Камиллу хочется не любить все больше и больше из-за ее войны, которую она не ведет в открытую. — Ты многое пропускаешь. EverGreen, день школы, концерт в конце года… — ежегодные мероприятия, которые никто, кроме хористов, их родителей и учителей не посещает. Впрочем, EverGreen любили даже ученики, а Алена понятия не имела, что это вообще. — Попробую пережить. — …И после дня школы хористы обычно остаются, чтобы прибраться. Без учителей. Можно делать, что угодно. — Как тогда, ты сломала микрофон, помнишь? — добавляет Ленка. — А ты сперла себе белое платье. Да они тут ебнутые что ли все. Они могут начать разговаривать друг с другом ни с того ни с сего: однажды, они это сделали на информатике, пока Ленка писала коды на доске, и Камилла начала ее исправлять, и у них завязался разговор о их предстоящей поездке в Ирландию. Учитель был, мягко говоря, в ступоре. Да они просто решили, что могут многое себе позволить. Все учителя ставят в пример их маски и заставляют других их носить? Травкин считает их одними из лучших, а они тырят и портят собственность гимназии? Алене становится противно от одной мысли, что Травкин понятия не имеет. Что никто из учителей не знает. Хотя такие вещи и не положено знать взрослым. Да они же грязные лгуньи. Ужасные. Алене она окончательно перестает нравиться. Ее натянутая улыбка пропадает, а взгляд начинает бегать по ним двоим; начинает осматривать, как взволнованный родитель. Придет ли она послушать их концерты в первый ряд? Нет, но она придет. Она придет, наденет белое платье, или какие там хористы надевают, встанет плечом к плечу с Камиллой и споет. Ах, мечты. Камилла красиво поет. Ей далеко карабкаться до ее вершины. Или на жопе катиться до ее дна? — Так вы развлекаетесь? А в голове вечное, я не хочу петь. я никогда не хотела петь. меня не интересует пение, меня интересует правда. — А ты — нет. Потому что будешь делать физику или что ты еще там будешь учить. Опять прошлогоднее дежурство. Взгляд Камиллы уже остывает и возвращается к Ленке; и вообще, они начинают медленно растворяться в воздухе, исчезать, как мираж на асфальте, а Алена все еще смотрит в угол, за который они завернули. Голова кипятится и думает над следующим уколом. Но разговаривать не с кем. Взгляд долго не двигается. Как и она, никогда никуда не двигается. Никогда ничего не делает. И узнав о плохих вещах или хороших, ничего не делает. Избегает и хорошее, и плохое, лишь бы не оказаться в эпицентре событий. Милена разговорами ведет ее обратно, до нужного кабинета, а Алена чувствует себя призраком. Если она захочет, она уйдет и останется незамеченной. Она свернет в другой коридор, и Милена не заметит. Она надеется, что не заметит. И действительно: поднявшись по лестнице, Алена вдруг застывает, растирая кончики пальцев друг об друга. Милена останавливается в двух метрах. — Ты чего? — Иди. Я приду. — Да ты… — Милена не собирается отпускать Ларину, но она уже начинает идти в противоположную сторону. Ноги обходят учеников. Руки брезгливо прижимаются к груди. Глаза иногда закрываются. Тело иногда дергается в попытках просочиться. Волосы падают на лицо, и она их одним движением головы забрасывает за плечи. Остается пройти узкий ковровый коридор, ведущий в учительскую. Завернуть за угол, но из-за угла выворачивает Травкин собственной персоной, уставившийся в телефон. В другой руке, как ненужная и мешающая ему вещь — синий журнал какого-то класса. Широкий и быстрый шаг, как обычно. Если встать близко к нему, можно пошатнуться от порыва ветра, поэтому Алена и не стоит на месте, а осознает и уговаривает себя пойти за ним. Ей кажется это правильным. Но чувствуется неправильным. — Дмитрий Владимирович, — бежит она за ним, сменяя шаг то на быструю ходьбу, то на короткий бег. Как послушная собачка, которая просит лакомство раньше времени. Учитель оборачивается, оставляя взгляд в экране, и не сбавляя ходу. — Что? — Я же все еще в хоре, так? Его брови сдвигаются, даже если он продолжает смотреть в телефон. Ларина чувствует себя призраком, и именно так смотрит на нее Травкин: будто видит неприятного ему, навязчивого призрака. И вздыхает. — Это какой-то розыгрыш со скрытыми камерами, Ларина? — они оказываются около семнадцатого кабинета и кучи детей из младшего класса. Он открывает дверь ключом с первого раза. — Хочу петь, не хочу петь… Дверь открывается, и дети вваливаются туда, пока Травкин стоит, держась за дверную ручку напротив Лариной, давно не его ученицы. — Ну, я решила, что хочу петь. Он устало поднимает брови. У нее сердце вылетает из груди, и она не понимает, почему. Ее подташнивает рядом с ним, как ее всегда тошнит на качелях или в автобусе. Травкин — это какая-то бешенная карусель, от которой страдает вестибулярный аппарат? Но говорить-то надо, даже сглатывая тошноту. — И если можно, я хочу в группу с четвертым годом. То есть, с моим. То есть, с Камиллой и Ленкой. — Я тоже много чего хотел, — теперь издевается он, отыгрывая разочарованный выдох и мечтательный взгляд куда-то вглубь коридора. — Но как видишь, загородную виллу мне еще никто не подарил. — Но я же могу петь с четвертым годом. — Можешь, если выучишь песни второго и третьего. Открытый рот пытается что-то выдать. Глаза пытаются найти что-то на темно-зеленом свитере Травкина. Он смотрит в ее глаза, потому что он всегда смотрит людям в глаза, но вдруг отвлекается. Морщится. Наклоняется на одной ноге в дверной проем. — Тишина, или всех выброшу в окно по очереди, — гавкает он на мелких в классе, и те сразу же затихают, ошарашенно посмотрев на учителя. Кто-то смеется. Кто-то закрывает рукой свой рот, чтобы не смеяться. — Я выучу, — возвращается к теме Ларина. — Окей, значит завтра в двенадцать, я и ты, репетиция. Я и кто? Это что, фильм? Травкин никак не может сконцентрироваться на Алене, потому что тянет шею в кабинет и смотрит, чем щенки занимаются в его святом кабинете. Шум опять нарастает. Слава Богу, потому что у Алены есть время открыть рот и подумать. — В смысле? — В этом самом, — резко поворачивает к ней голову, и Алене приходится уставиться в его серо-зеленые глаза на несколько секунд. Скорее всего, одну секунду. Смотреть другому человеку в глаза очень… напрягает. Особенно ему в глаза выглядят так, словно они последнее, что она увидит. Терпит покалывание на коже. Это как брать нож и делать на коже порезы. — Если хочешь, будем учиться петь. Не хочешь, то я не собираюсь тратить время на твои хочу-не-хочу. — Ладно, да. Будем петь. — Отлично. Договоримся завтра. А теперь иди на уроки, — кивает головой в сторону коридора с поднятыми в ожидании брови. Говорит спокойным и усыпляющим голосом. — А я пойду на свои. Никакие адекватные звуки все равно не срываются с Алениных губ, так что она почти улыбается и почти кивает. Он тоже почти вежливо улыбается и прежде, чем закрыть за собой дверь, в последний раз смотрит. И она в последний раз смотрит. Будто бы в этом есть смысл. Не для Травкина… Он же просто исполняет школьные обязательства, а Алена задумывается. Они вдвоем какие-то не такие. Или Ларина любит мечтать и писать свои песенки. Второе реалистичнее. Она стоит около закрытой двери еще некоторое время, думая про его «я помогу». Помощь входит в его контракт? А если не входит, он все-таки сумасшедший? Влюбленный в свою работу, даже если ее касается существо, по фамилии Ларина? Странно. Многим ли он помогает? Хочет помочь? Часто он так делает, потому что хочет? Да ничего он не хочет. Пускай даже и многим. Никто же не паникует от этой мысли? Ларина тоже не должна паниковать. И вообще, она много чего не должна была.