Апрель в Белграде

And now we lie in Flanders Fields

Если долго петь одно и то же — забываешь. Привыкаешь. И это хорошо. Ларина чувствует, как привыкает к обстановке, к его повышенному тону, психозам, молодым девчонкам вокруг. Ее волнуют загоны все меньше и меньше, ведь они стоят на ногах второй час. Дверь хлопает. Кто-то возвращался из туалета. Он отпускает в туалет, но если дверь хлопает, он бьет по клавишам и останавливает музыку, позволяя вошедшему в тишине и под давлением его взгляда пройти на место. Его взгляд, который превращается в подошву и которой он размазывает тебя по полу, как противного жука — высасывает желание жить. Больше никто дверью не хлопает. Желание находиться в хоре. Откуда оно взялось? Как его сохранить? В чем его хранить? И почему хористы до сих пор поют? Ей интересно. Она бы сюда не попала, если бы не обстоятельства. Злорадство Травкина, погоня за хорошими оценками… По собственной воле — к черту. Это мазохизм. Так может все здесь собрались, чтобы доказать кому-то что-то? Может, Травкин так же играл на людях, как играет на клавишах? Выучил все ноты, все приемы, и отыгрывает один и тот же сценарий много лет. Давит на больное. На чувство собственного достоинства, которое есть даже у вонючего бомжа в канаве. И как надавит, так ты и начинаешь плясать под его дудку, сам того не замечая. Ты же не можешь позволить ему и другим подумать, что ты из низшего сорта. Что тебе, бедной, тяжело. Что ты устаешь. Хочешь есть. Хочешь в туалет. Боишься его, в конце концов. Все это было. Все с этого начинали, а потом обрастали железной ненавистью к нему. Броней, которую его лазеры и несуществующие нотки в голосе не пробивали. Он был самой настоящей мразью, только если ты ему не понравишься. А нравились ему жена и красивые популярные девушки, хотя… про жену ничего не слышно. Только кольцо на пальце намекает, что возможно, возможно! Он женился не только на школьном синтезаторе. Ларина пока не обросла ничем. Надо подумать, что выращивать, прежде чем засадить весь сад неизвестной дрянью. Железом, как остальные? Может приколотить деревяшки, чтобы спалить их в крайнем случае? Стекло, конечно, пуленепробиваемое, подошло бы. Чтобы смотреть на него и выживать. Очевидно, что Алена ему не понравилась, но и палки в его хоровое колесо она ему тоже не вставляла, так что она заняла позицию, которую занимала всегда и везде. Нейтральную, незаметную, ненужную. Осталась в зоне комфорта… Стекло ее устраивает, потому что она окончательно запуталась в своих нитях, которыми вязала собственную реальность из пазлов-воспоминаний о знакомых людях. Нитей слишком много. Дергала-дергала, бегала-бегала, а теперь купается в них… игнорируя удушье. — Кто ошибся? — Травкин останавливается и сканирует хористов терминаторским, чуть-чуть наигранным и шутливым взглядом. Алена научилась в них разбираться. Может уже написать пособие «Взгляды Травкина, и как после них жить» и издать десяток пустых страниц. — Кому прописать подзатыльник? — его серьезный, но не громкий тон, не подчеркивает строгость. Вот если громкий, тогда день каждого хориста будет испорчен. Все молчат и смотрят прямо в стену, ни в коем случае не решаясь столкнуться с его глазами. Дмитрий Владимирович возвращается к синтезатору по центру, тихо выдыхая: — Тру́сы… Кто-то издает смешок, кто-то сдерживается в воротник рубашки, кто-то Ларина, которая с облегчением закрывает глаза и опускает тяжесть камня в горле куда-то ниже. Времени нет вдыхать и выдыхать: его пальцы ведь снова касаются клавиш. Как бы сильно он не бесился, инструмент тут не при чем. Он касается его с безусловной любовью. А что происходит, когда его шедевр прерывают — известно. И что происходит, когда слова четко не произносятся — особенно известно. А когда грабли бьют тебя по башке не в первый раз, то тогда можно бежать. И, как обычно, во фразе «In Flanders Fields» последняя буква проглатывается. На прошлой репетиции он психовал, а сейчас, Господи спаси-сохрани — молчит. Ждет, благородно надеется, что стадо баранов одумается и запоет, как он просил не первый раз. Но они не пели. Никто и не вспомнил про его замечание! Никто не понял, почему он вновь отходит от синтезатора и встает напротив хора с видом палача. — Балашова. Сама, — и складывает руки на груди в ожидании. Как будто отдал приказ кому-то: «стреляй» и сейчас начнется. Расстрел. Всех по очереди. Кто такая Балашова — Алена не знает. Не ее класс. Но если незаметно повернуть голову влево и проскакать по головам взглядом на ряд выше — можно заметить русые волосы, белую майку и полные ужаса глаза. Видимо, Балашова; хотя наложил кирпичей каждый. Каждый на секунду подзабыл свою фамилию, и каждый испытал свою слуховую галлюцинацию. Это не весело. От учащенного сердцебиения хочется стошнить прямо под ноги. In Flanders Fields высоко, In Flanders Fields еще выше тянет Балашова… Дрожание ее голоса заставляет сердце Лариной выскакивать, застревать в горле, рука касается шеи, чтобы как-то ослабить напряжение. And now we lie in Flanders Fie тянется, выше и потом бах, ниже. ields… Заканчивает с коротким звуком «ц». Ошибка. Она упускает последнюю букву. Она ее, конечно, произносит, но не тянет и не уделяет ей внимание, как просил Травкин. Алена закрывает глаза, будто бы спела и налажала она. Стыдно и херово почему-то ей, а закрытые глаза — ее спасательный домик. Как в детстве, когда в неправильных догонялках можно было построить из рук домик над головой и тебя не тронут. Не по правилам. Аналогия в относительно взрослой жизни — закрытые глаза. Имитация темноты, в которой ты прячешься, но… в которой Дмитрий Владимирович включает фонарик. Не трогайте ее. Она бы потеряла способность дышать раньше времени, если бы открыла глаза и увидела его. Увидела его сканирующий взгляд хищника. Он пытается учуять страх и… Алена чувствует инстинктивно, что дальше по сценарию. Она никогда не вдыхает полностью, боясь, что легкие наполнятся чем-то новым, и она не будет знать, что с этим делать. Поэтому, в стрессовых ситуациях она застывает, представляя, что становится прозрачной. Когда она открывает глаза — она вдыхает весь кислород в зале сразу. И она не знает, что делать. Его взгляд на ней. — Ларина, — будто бы знакомятся. Публично, при всех. Она забывает свою фамилию не сразу, а позволяет ему договорить. Ее фамилия его голосом звучит чужим. Надо только понять: галлюцинация или нет? Сон или нет? Хотя, во сне он называет ее по имени. Остается надеяться, что на высоких стенах, об которые ударяется эхо, не останется кровавых следов. Так хочется быть неуязвимой, а он не дает. — То же самое. Она бежит по непрочному мостику и резко останавливается. Ждет. Не слышит треск гнили. Срывается, услышав его очень поздно. Слышишь? Слышишь теперь хрустящий асфальт под собой и воздух, который ты на секунду могла ощутить в руках? Как бесконечный анализ позволял оставаться в своем уме? Спрятанной в своем шкафу? Ну, как, Ларина? Помогает? Помогает все то, что ты делаешь? Все твои способы спасения? Потому что ему похуй, что ты делала до него. Ларина до последнего надеется, что есть еще одна Ларина. Но если повернуть голову налево и направо, можно заметить взгляды только на своей испуганной роже. Еще раз, последний раз, надеется, что его просьба сама собой рассосется. Может, как во сне, может, скоро проснется, потому что шкала страха зашкаливает, а смерть означает пробуждение. Его мысли вообще быстро перебиваются, у Травкина наверняка биполярка, так может, и сейчас? Одна собьет другую, и он заговорит на другую тему или просто пожалеет. Он же знает, знает! Знает, кто новенький в группе! Знает, какой она непрофессиональный певец, и все равно заставляет. Не выделяет. А нахер надо? Он даже не просит по второму кругу, а смотрит. Лениво, равнодушно, разочарованно. На приоткрывшихся губах — ее осознание. Этой гимназии, хора, особенно хора и его концепции. Можно ли разрушенный дом считать началом нового? Можно ли надышаться пылью, не закашлять, а подумать легкими — откуда взялась пыль? А можно ли посреди книги изменить направление и извиниться за написанное? Можно оставить пустую страницу в качестве извинения перед собой. Это честно. Ларина пропустит сегодняшнюю страницу в дневнике. Поставит дату, и перевернет страницу. Никаких стихов сегодня. Волшебное вдохновение на вкус, как блевотный холодный суп. Ларина поняла, что не она не особенная. Тяжело признаться, но… так хотелось ею быть? Она не одна сгорает. Не одна боится своих голосовых связок и присутствия других, более крутых голосов. Выпендривался ты или нет — все такие же чмошники, как и ты. Всем страшно петь, когда он попросит. In Flanders Fields закрывает глаза, чтобы отгородиться от людей вокруг. По ощущениям — в котле она сварится в одиночестве. Как звучит ее голос? Она слышит себя, как из-под воды. Поющая Алена на льду, а настоящая под толстым слоем воды, захлебывается. Никто не оценит голос, кроме него. Сколько людей, столько и мнений, если только неподалеку нет Травкина. Тогда только одно. Последнюю букву вытягивает. Она помнит все, что он говорил. Не только на репетициях, но и за все четыре года. Каждый урок. Она скорее сдохнет, чем не запомнит и ошибется, станет как все, превратится в его очередную половую тряпку, превратится в просто человека из хорового кружка, от которого Травкину ни горячо, ни холодно. Нет. Ларина двинулась мозгами, пока пыталась понять, чего хочет. Тянет «ц» долго, как он просил. Как он ожидал от всех, но не от Алены. Он молчит после того, как она закончила. После того, как спела идеально правильно. Открывает глаза и роняет взгляд вниз, но не на него. — Ками. Давай ты, — обращается он уже тише к Камилле, и Алена не боится моментально найти ее затылок и уставиться. Для чего-то. Сглатывает. Та открывает рот быстрее двух предыдущих. Голос? Объективно? Самый обычный. Умеет петь, но обычно. Да, Ларина откопала в себе наглости зарекомендовать себя вокальным критиком. Да, ни капли не объективно. Она поет те же строчки и упускает последнюю букву. Бог знает, но, может, Алена упустила ее тоже. Она все равно не слышала себя. Пела и слушала, как кровь в ушах шумит. Но она пыталась! Это то, за что Алена хотела получить медальку. То, за что Травкин ей ее точно не даст. Он обрывает ее пение повышенным тоном. — Плохо, — выносит вердикт. — Я же говорил сто раз про последнюю букву. Куда вы ее проглатываете? Ну, чем она вам не нравится? — разносит его на все стороны и на все голоса сразу. Он постарается выжечь душу каждому, вместе с разведенными руками и повисшими ладонями. Он дает знать: его руки тоже разочарованы. Взгляд натыкается на Алену и чуть-чуть притупляется, расслабляется, — Ларину это не касается, — чуть спокойнее, чуть молчания, чтобы не заострять на фамилии внимание. Пауза. — Но остальные. Прошу вас, — возвращается на землю и продолжает грубо, высоко, но это было неважно. Боже мой, неужели ты есть? И если ты есть, неужели ты послал вместо себя Травкина? По ощущениям — горячая ладонь касается груди Лариной. Благодать. Камилла перестает слушать его классический монолог и разъяренно смотрит вперед. Красными глазами, скорее всего. Алена тоже смотрит вперед. Они там встретятся, впереди. Они ненавидят друг друга не здесь, а за пределами стен. Хотя бы в невесомости. И Алена чувствует, как воздух дрожит. Дыхание Крыловой явно создает помехи в общественном кислороде. Где-то там, далеко, в тридевятом королевстве, Крылова забивает Ларину учебником, как гвоздь в стену. Так начинается вторая стадия: осознанное игнорирование. Шутки кончаются. Игры кончаются. Заготовленные фразы, ядовитые конфеты в красивых обертках. Хватит. Лариной не жить, просто потому что она хотела быть лучше. И Господи, у нее только что получилось. Она должна была быть рада. Должна была. Помнится, ей снилось его хорошее отношение. Снилось недовольное и удивленное лицо Камиллы. Но во снах ты контролируешь ситуацию или просыпаешься. А тут — ничего не можешь сделать. Травкин относится так же. Удачно спеть — для него должное. Ошибка от Камиллы — это закрытые глаза и уши в буквальном смысле. Все куплено, как говорится. Только за пределами хоровой комнаты ты живешь в одиночку и не прячешься за спинами высоких хористов. Ты живешь. А жить надо было теперь с Крыловой. Кого он больше любит — стало вдруг не важно. Теперь это личное. Поэтому Алена пытается спать крепко. Пытается лететь во сне выше облаков и солнца, но почему-то сил не хватает, и просыпается она от удара в землю. Как обычно. За секунду до. Умирать страшно даже во сне, кто бы что ни говорил, поэтому Ларина хватает себя за шкирку и выкидывает на кровать, в которой она просто дергается и проглатывает дыхание. Кошмар. Он не единственный. Размазать рожу всмятку об асфальт не так страшно, как Дмитрий Владимирович, а он ей снился. Снился хоровой зал полный народу, будто бы вся школа умудрилась поместиться в четырех стенах. Он сидел в первом ряду, а она стояла по центру и молчала. Кто-то играл на рояле, на котом никто никогда не играет, кто-то на скрипке, а к микрофону перед собой она даже не приблизилась. Как она могла? Петь одна? Но во сне он ждал, что она запоет что-то в соло. И ведь она спела вчера. Насрать: хорошо или плохо. Это кошмар, который он с легкостью воплотил в реальность. И теперь, она пытается уснуть, чтобы сбежать. Обратно в хоровую комнату. — Хватит засыпать каждые полчаса. Настя, вошедшая в комнату. Алена накрывается одеялом с головой. Прячется в темноте и задыхается. И речь вообще не про одеяло. — Опоздаешь на вторую смену. Совсем обнаглела, — одеяло слетает на пол одним рывком, и Алена остается лежать в одной оверсайз футболке, свернутая клубочком. — Давай, лошадь. Ты сама просила разбудить тебя. — Не хочу ее видеть. — Лошадь? — Камиллу. Одно и то же, в принципе. Настя вздыхает, бросая одеяло обратно на кровать, как мешок с какашками. Алена уперто не двигается, стеклянными глазами рассматривая что-то впереди. — Ты боишься, что она тебя убьет? — Нет, — решительно и тихо. — Она зайдет с другой стороны, понимаешь? — в ее голосе не хватает истерики, словно за ночь она ее всю растратила на полеты и падения. А сейчас — разочарование и принятие. — Она сделает так, что я и не пойму, что это она. — А ты пойми, — Настя раздвигает занавески, в комнату заваливается пьяное солнце, которое простояло под окнами весь день. Алене все равно. Морщится и молчит. — Если запахнет жареным, ты будешь знать, что Крылова где-то что-то спалила. — И как мне ходить по школе? Оглядываться? — она обиженно опускает ступни на пол и смотрит на подругу, как на последнюю надежду выбраться сухой из воды. Вода заливается уже и в ее квартиру. Настя недовольно стонет и выходит из комнаты. — Перестань ныть и иди в школу, — доносится из коридора. Должно быть ее кредо. Ее надписью на холодильнике или на зеркале, потому что каждое утро одно и то же: нытье, и каждый раз новая причина. Теперь даже обоснованная, но пока Ларину не столкнут насмерть с лестницы, никто не поверит. Камилла не столкнет. Попросит другого. Или разыграет несчастный случай. Если подслушать ее мысли, можно с уверенностью сказать, что Ларина сошла с ума. Потому что никто не хотел ее убивать. Физически. По лестнице она поднимается, как не своя. Как лишний, потерянный ребенок в торговом центре, который оглядывается по сторонам и ищет родителей, а вокруг все больше и больше детей. Других, счастливых. Все эта ситуация успевает выйти из-под контроля. Алене хотелось многое знать, но самое главное: что ей дальше делать? Петь? Просто потому что у Травкина может дрогнуть рука над журналом, поставив единицу? Петь, потому что иначе Камиллу не добьешь. Петь, потому что нравится. Бред какой-то. Петь, потому что нравится кто-то другой. Ларина топает в учительскую, чтобы записать свое новое дежурство. Светлые, не расчесанные волосы качаются из стороны в сторону. Учителя заняты своими делами. Сидят, чиркают в тетрадках, бродят туда-сюда, перелистывают учебники. Много всякой непонятной херни, которая Ларину не касается. И она их тоже не касается. Такие правила, традиции. Она находит ручку на дежурном столе слева, который одиноко стоит в углу, и наклоняется. На ее серой майке сегодня написано Nice Feeling. Она не особо вчитывалась в надписи на одежде, которые находила у себя в шкафу. Находила, потому что шопинг терпеть не может, и новые тряпки часто забрасывала в ее комнату мама. Так вот. Про надпись она не помнит. Спокойно подносит ручку в журналу и застывает. Почему-то когда ее позвали, она сразу понимает, что больше некого. — Эй, найс филинг. Иди сюда, — и больше некому звать, кроме как Дмитрию Владимировичу. Голова поворачивается, и глаза видят его темно-синюю рубашку в стороне. Вместе с Крыловой. Да вы должно быть угараете! Ларина нехотя оставляет ручку, прочищая горло, и медленно выпрямляется, как старая бабка, у которой песок с костей посыпался. Разминает шею, как перед боем. Она идет к ним, как самая невинная овечка из всех невинных овечек. — Давайте, начинайте говорить, — он занят. Стоит с телефоном у уха, другую руку держит в кармане, смотрит по сторонам. Секунд пять ей хотелось поговорить с ним, потому что она никак не могла повернуться к Камилле. Травкин это увидел. Продолжил слушать бла-бла-бла в ухе. Включает секундную злость и поднимает брови в ожидании, кивая Алене в сторону Крыловой. Я кому сказал, а? Ларина. И только тогда у нее приоткрывается рот, и она повторяет мимическое движение. Травкин почти закатывает глаза и по инерции отходит, заговорив уже на сербском. Она все еще слушала. — Ален, ты можешь мне помочь? — начинает она с выражением лица, будто бы разбила лампу в комнате родителей. Или забыла ноты дома и просит Аленины. В общем, неестественная просьба. Вряд ли думается Алене с нейтральным выражением. — На следующей неделе день школы. У меня свой номер, а так получилось, что я должна дежурить. По журналу. Может, мы сейчас поменяемся? Чего, блять? Ларина клянется, что еще чуть-чуть, и она пафосно вытянет шею, как во всех фильмах из начала двухтысячных, и покажет, насколько она охренела. В реальности, у нее только бровь поднимается. — А ты у других спрашивала? — она хочет быть мягкой, потому что ее внутренние механизмы не настроены пускать холод, но… ничего, кроме ледяного ветра не выходило. — Они не хотят, — пожимает плечами. А я хочу? У меня что, на лице написано: «хлебом не корми, дай подежурить в день школы»? День школы — значит полно работы для дежурного. Взгляд сворачивает к Травкину, к его спине. Он крутится на месте, иногда смеется, иногда размахивает руками. Она ему уже сказала, предупредила, предложила мою кандидатуру, потому что я ответственная, и теперь Травкин думает, что я отвественная, думает, сжимая зубы, и у нее не получится отказать. Просто потому что она приплела сюда Травкина. Не хочется отказывать ему. Наверно, Камилла знает. Или догадывается, что Алена уже часть хора. И наглеть в его сторону — неразумно. И, наверное, Камилла подговорила остальных не дежурить, потому что дежурство — их поле боя. На нем могут пиздиться только они вдвоем, а Дмитрий Владимирович — свистеть не в ее пользу. Интересная безвыходная ситуация. Язык крутится во рту в надежде, наверно, найти веревку и повеситься. Или накинуть ее на шею Камиллы. — Ладно. Давай поменяемся.