Апрель в Белграде

Ноги свисают с сидения, как невареные сосиски. Камилла живет своей жизнью, ходит с Ленкой под ручку, Настя поет и иногда заходит на завтраки, мама с утра до вечера в офисе. Милена с Машей сидят за спиной, Травкин — через дорогу. Все становится окончательно водяным и мутным. Руки свисают с подлокотников точно так же уже три часа. И три часа за окнами бескрайние песочные поля подсолнухов. То есть — уже три часа можно мычать от скуки. Музыка переслушана, мозоли стеклам натерты, еда съедена. Нет, еще пакетик чипсов остался. Со вкусом сыра, кажется, гадость. Травкин бьет рукой по соседнему пустому сидению и резко поднимается, топая вглубь автобуса. В самую жару. К самым громким, наглым и матерящимся. Он уже пару раз вставал — этот раз смертельный. Алена хрустит чипсами. — Клянусь, я тебя сейчас высажу, — выделяется среди болтовни и коктейля попсовой музыки. — Чьи это бананы, а? — Откройте окно и выбросьте его, Дмитрий Владимирович! — Да, ахаха, он не пролезет. — Сели обратно на свои места и сидим. смех гиен — Не надо, Дмитрий Владимирович. Я сяду щас. звуки тщетных попыток открытия окна смех гиен — Дверь, дверь! Попросите водилу открыть дверь! топанье обратно Алена жрет чипсы с умершими глазами и смотрит в лобовое стекло. Смотрит так долго, видимо, что сама радужка застеклилась. Ксюха рядом спит каким-то образом с открытым ртом, а в руках телефон. Да, Ларина тоже пыталась отключиться, конечно, но на фоне орущих скотов не получается. Она не Цезарь, чтобы пытаться игнорировать шум и поспать одновременно. Она просто Алена, которая хочет спать, не хочет есть, поэтому не спит и ест чипсы. — Откройте, пожалуйста, заднюю, — Дмитрий Владимирович на полном серьезе подкатывает к водителю, почти склонившись над его ухом. Остается стоять в проходе. Одной рукой держит спинку своего сидения, другой — Лариной. Она чувствует, как ее сидение дрогнуло и слегка отвалилось назад под его давлением. Она ничего не говорит. По лицу не поймешь, что ему надо, и по тону тоже. Только из контекста можно уловить нотки издевательства. — Надо одного гада выгулять. Водитель смеется, не отпуская баранку. Алена тоже улыбается чипсам, дергая уголками рта. — Что, настолько проблемный ребенок? — Вы не представляете. — Ладно, ну! Дмитрий Владимирович, я уже сижу! — доносится с задних рядов. — Солнышко мое, уже поздно, — он чуть-чуть разворачивается, чтобы увидеть того самого проблемного пацана, и театрально пожимает плечами, — Сейчас побежишь за автобусом. — Может, пожалеем? — смеется искрене водитель, привлекая внимание учителя обратно. — Пусть проветрится. Он уже не знает, куда себя деть от жары. Прыгает по рядам, кричит, паникует… — разглагольствует он, будто бы возмущенно говорит о ценах на помидоры. — Он мутировал в обезьяну! — орут с последних рядов и заливаются смехом. Травкин на секунду оборачивается, вздыхает и возвращает голову к водителю. Следит за бесконечно прямой дорогой. — А остальные заразились, — объясняет разочарованно водителю. — Тоже начали обращаться, бегать, кидаться бананами. — Но Вы же ходите по автобусу! — возмущается высокий Серега, пока садится на свое место. Видимо, подслушивает, или Травкин по привычке громко разговаривает. — Мне все дозволено, — Травкин машет ему рукой, будто бы Серега — пыль, которую стряхивают с одежды. — Быстро сел, — грубо, его высоким голосом. Кто еще усидит на жопе три часа, когда ехать еще два на эту вонючую фабрику? До Белграда — час, а остальные четыре до какого-то Неготина. Какой был выбор? Выбор был: семь уроков или вонючая фабрика. Скучные дети, которые не знают жизни, остались в школе, а гении — жрут чипсы и отсиживают геморрой. За все хорошее надо платить. На самом деле, Алена дейсвтительно хочет поехать на эту химическую фабрику. Ей интересно. Никому не признается, что ей интересно, а просто кивает и улыбается, когда подруги говорят об удачном и законном побеге из школы. Конечно, если бы она знала, что сопровождающий — Травкин, она бы отсиживала задницу в других четырех стенах, но эта информация падает ей на голову только в автобусе. Когда она уже села на переднее сидение (потому что ее укачивает), бросила рюкзак в ноги, выдохнула, зашел он. Встал, пересчитал головы, будто бы так надо, и сел через дорогу, а все, что может сделать Ларина, это подумать: Еп твою мать. Потом они поспорили с Ксюхой о королевском месте у окна. Аргумент Лариной о ее нестабильном вестибулярном аппарате был прибит таким же аргументом Ксюхи. Просто она любит закатывать истерики и крутить пальцем в воздухе, и если с Крыловой можно сраться из принципа, то тут принципа нет. Она, вроде как, в нормальных отношениях с Ксюхой. Пускай садится у гребанного окна. А она — у прохода. Он — зачем-то тоже. Зачем? Кто и зачем поставил его сопровождающим — неясно. Видимо, у каждого учителя есть некая норма внешкольных мероприятий, которую надо исчерпать. Эта поездка — его норма. На большее времени не хватит. На большее ему приписали день школы, в котором он — организатор. А Алена — дежурная вместо Камиллы. Ее в автобусе нет, к счастью. Осталась на уроках. Столько непонятного, что не хочется и задумываться, но… …как надо было умудриться попасть в его выполнение нормы? Ей хватает его на репетициях, во снах. Зачем он ей еще где-то? Стекло у нее в глазах бьется. Его рукой. Металлическая кожа — плавится. Его рукой тоже. Потому что она не вовремя тянется за чипсами. Она быстро одергивает руку, не успев даже подумать, почему. Электрический сигнал еще наверх не послан, а тело реагирует. Тело знает лучше тебя, Ален. Тело спасается первым, потому что мозги — у нее давно жижа. Его рука шуршит в ее пакетике чипсов, будто бы ищет самые вкусные кусочки. Достает парочку. Травкин приземляется вполоборота на свое сидение и гору чипсов разом запихивает в рот. Жует решительно, но как будто в первый и последний раз. Теперь Алена косится, все еще не двигая рукой. Пальцам надо дать время, чтобы восстановить холодное покрытие. — Это с сыром? Она медленно кивает, держа свою порцию за щекой. Дозволено ли ей кушать в его присутсвии? — Ужасно. Не люблю с сыром, — он тянется и берет еще. Хруст. — Как солома. — Я тоже не люблю, — говорит Алена с набитым ртом. Время надо как-то убивать. Жрать и глотать его, например? Так они сидят целую минуту в тишине. Относительно. Конечно, водитель слушает сербское радио, прямо за ним хрустят сырные чипсы, обезьяны в конце автобуса продолжают орать, Ксюха рядом похрапывать, но конкретно они вдвоем — в тишине. Как в самой беспонтовой рекламе чипсов. Алена представляет такую рекламу по телику и думает, что все-таки купила бы такие чипсы. Даже сырные. Она сминает пустой пакетик в руках и бросает в другой пакетик, который висит у сидения в проходе. Тяжело вздыхает, пытаясь удержать взгляд прямым. Пытаясь делать вид, что она нормальная. Что она смотрит вперед и действительно думает о том, что видит, а не о том, что сбоку. Она думает, конечно, но уже не знает — о чем. Алена, наверное, знает, почему не разговаривала с ним три года. Знала, что он запускает разрушительные процессы. У него на лбу написано: «Я убью тебя, осторожно». Почему она не была осторожной? Она же херов писатель, конечно, она придумала все возможные ходы и выходы, прежде чем вляпаться. И все равно вляпалась добровольно. Она болеет, болеет серьезно и надеется, что ей кажется. Что ей подогрели градусник. Его рука вновь разбивает выращенное стекло в глазах, и Алена поворачивается. Предварительно дернувшись, конечно. Он протягивает жвачку, уже засыпая. Или это его ежедневное лицо — непонятно. Он часто ходит с ленивыми, полузакрытыми глазами. Алена смотрит на зеленый орбит и думает несколько секунд, будет ли еще есть в ближайшие два часа. Ах, да. Больше нечего. Теперь скуку надо жевать и не глотать. Ладно. Она протягивает открытую ладонь, и он выдавливает ей одну штуку. Алена представляет, что если бы они снимались в рекламе? Он бы дал ей две. Но мы не в ебанном телике, Ален. Он отворачивается. Вздыхает. Закрывает глаза. Складывает руки на груди. И ни слова. Плюет на все живое вокруг и мысленно изолируется прямым взглядом вперед. Иногда он берет телефон и что-то пишет, листает, оборачивается, следит за обезьянами, грозит тем, что откроет двери своеручно и выбросит Серегу. Ларина косится, но профессионально. Чуть-чуть в сторону голову, а взгляд — на него. Ей интересно. Он — понятно, а что именно в нем? Все? Ее просто интересует Травкин в любом проявлении. Ее тошнит от себя. — Ален, Ален, — зовут ее два голоса шепотом в затылок. Алена оборачивается. — Дай наушники. Она закатывает глаза и, больше не оборачиваясь, поднимает руку и сгибает ее, чтобы Мария с Миленой могли взять их с сидений сзади. Потом они продолжили болтать уже в наушниках и хихикать. Она не планирует, но вырубается случайно и незаметно. Когда храп рядом и ржач за спиной продолжаются так долго, что сливаются с тишиной. И так же случайно она просыпается, замечая, что Ксюха спит еще крепче, а Травкин — давно в отключке. Так и заснул с руками, сложенными на груди. Наверно, тоже случайно. Конечно же, она на него смотрит. Когда еще он будет таким беззащитным и не орущим на тебя? Еще когда увлеченно играет на клавишах, она помнит. Ларина запомнила все, что не должна была. И рисует в голове картины, которые никому не покажешь. Это не симпатия, не любовь и не влюбленность… Ничего такого классического и привычного. Это нездоровое влечение, нездоровые взгляды, нездоровые мысли. Одним словом — херня. Сейчас у них есть больше, чем сорок пять минут классической музыки, и надо придумать, что делать с этим временем: с музыкой в голове, на пальцах, с его жвачкой во рту. Что с ней делать? Жевать до последнего, потому что она от него? А потом не выкидывать, а хранить в салфетке, как сувенир? Ведь Алене хочется именно этого. Ей бы влепить пощечину. И лучше бы, чтобы это сделал он. Прям с утречка, вместо кофе и душа. Просто ударить по лицу чем-нибудь, посмотреть самой себе в глаза в зеркале и развести руками, как он умеет. Спросить себя: какого хера, Ален? Нет, что за романтизация… Какого хера, Ларина? Вот так бы он сказал, если бы знал. Фабрика оказывается пустой тратой времени. Даже сырные чипсы оказались лучше, чем монотонные рассказы о специальных холодильниках, в которых валяются пробирки с растениями. Длинные коридоры, бесконечные лестницы — в принципе, как и в гимназии. Но гимназию ты знаешь, ты привык, и ты сбежал от нее к ее близнецу. Алена ходит за двумя спинами: Марии и Милены. Иногда она участвует в разговоре, но чаще всего смотрит по сторонам и слушает. Это ее классика. Ксюха бежит за ними и прыгает, как собачка, выпрашивая внимания. Алена будто в зеркало посмотрела и увидела там эту противную мелкую собаку. Отражение никогда не менялось, просто Алена не всегда смотрит в зеркало. Сейчас посмотрела. И замедлила шаг. Хочет отстать от трех недо-подруг. Лучше она будет дикой кошкой, чем домашней собакой. Перед глазами — длинная труба, в которой варится ракия: сербский вариант крепкого алкоголя, получаемый дистилляцией фруктов. Гадость редкостная. Если бы ее поставили перед выбором ракии или водки, она бы сдохла, но потратила последние секунды жизни, распивая водяру. К ржавой трубе поднимаются по лестнице и смотрят в маленькое окошко, как варится алкоголь. Меняют ему температуру, перекрывают потоки воздуха, закручивают вентиль и прекращают работу трубы… Никто не вслушивается в слова экскурсовода. Все ходят и пялятся на различные приборы и кнопочки. Все старое, скрипучее, грязное. Алена пытается послушать, но сама не замечает, как ноги несут ее к интересным кнопочкам. Травкин нагло ходит тут, будто бы не в первый раз. Иногда держит руки за спиной, как старый, мудрый философ; иногда складывает руки на груди, как он любит, и скептично осматривает маршрут труб на потолке. Лариной хотелось бы с точностью сказать, как он относится к экскурсии, но не может. По лицу — он мечтает о мягкой кровати, по поведению — он бы заночевал здесь. Он находит время шикать на пацанов, давать им подзатыльников, дергать их за уши; разгуливать, как охранник на ночном дежурстве, пока все столбами стоят и слушают мужика в рабочемкомбинезоне; задавать уточняющие вопросы экскурсоводу, словно ему неебически интересно; издеваться над Марией. Он любит, да. Долго смотреть на нее, пока ей не станет неловко и неуместно улыбнуться, когда их взгляды пересекаются. Она его любимка, возможно… По ее словам — он ее недолюбливает. По его молчанию — ему, блять, просто скучно. Бог знает, кто из них двоих прав. Может, оба. Алену тоже накрывает скука. Пусть экскурсия и почти закончилась, а это помещение с микробиологическими приборами последнее на сегодня. Ученикам дали свободное время погулять вокруг и поизображать тупых идиотов. Взгляд останавливается на микроскопе и начинает гулять по нему, как по самому невообразимому произведению современного искусства. Ей просто нечего делать. Вокруг шумят, смеются, дергают за какие-то веревки, нажимают на кнопки, а она склоняется над микроскопом. Ничего не видно. Пальцы пытаются настроить картинку. Видно кляксу, но непонятно — надо ли увидеть что-то еще или… Что там? Загоняется она и прищуривается. — Осторожно, — шикает голос над головой, и ее руки вздрагивают, почти ударившись об стол, на котором стоит микроскоп. На секунду у нее сердце останавливается, набирается сил и бьет снова по груди. В следующую секунду она не помнит, почему грудная клетка разорвалась. Банальный страх или банальный Дмитрий Владимирович? Ее глаза полны ужаса и озадаченности, а тело — оцепенело. Глаза смотрят в стол, будто бы он только что превратился в ананас. — Сейчас что-нибудь выскочит. Вы выскочите. Она поворачивает голову, не выпрямляясь. Позвоночник, кажется, защемило его голосом. Сдерживает довольную улыбку, держа руки сцепленными за спиной. Горд собой. Добился, чего хотел. Напугал маленького ребенка. Поднимает подбородок и выглядывает в маленькое запыленное окошко на стене, как ни в чем не бывало. Рассматривает, будто бы помечает территорию. Так, это мое, и это мое, вот это мне не нравится, а… — Пошли, — отстраненно говорит он ей, не сводя взгляда со окна. Ей или окну? Алена сдвигает брови, все еще обнимая микроскоп. Может, все-таки, она ударилась головой об микроскоп, когда испугалась, а его голос — иллюзия? Нет. Он отвлекается и видит, что деревянная кукла пускает корни в пол. Наверное, мысленно блюет от ее тупости и хватает за запястье. Нет, мысленно он только сблевал, а потащил сквозь все помещение Травкин по-настоящему. Ее кожа шипит. Определенный кусок кожи отмораживается. Внутренний снег тает, и у нее внутри — наводнение. А пальцы — не реагируют, сжимая пустое пространство так, как сжимали ручку микроскопа. Он ведет ее дальше, как самого непослушного барана сквозь стадо. Мог бы отпустить уже, но ей не больно, а даже если бы было, она все равно двинутая. Она бы позволила. У него нет проблем с социальным мнением, потому что ему насрать на все, что не является его хором. А у нее есть проблемы. Ей не тридцать три. У нее нет своей квартиры, денег и жены. Мария с Миленой оборачиваются, начиная открывать рты с застывшим смехом. Они ей сочувствуют, вероятно, и умирают от любопытства, но Ларина не успевает заметить их выражения лиц, потому что Травкин скрывает ее в коридоре. Знает дорогу. И ведет на свет. А она, как дурочка, ничего его не спрашивает, а отдается. Ему виднее, что с ней делать. Она подписалась на его руководство. На его руки. Они вылетают на свежий воздух и остаются на солнце одни. Тепла нет. Кажется, ей как-то снился сон, где они одни стояли в хоровом зале. Он спрашивал, где ее ноты, а их не было! Вроде бы, он убил тогда Ларину. То ли выбросил в окно, то ли ножом, то ли сказал ей снова ложится… — Вставай сюда, — командует он, будто бы собирает футбольную команду. Ларина нихера не понимает, если честно, но неуверенно встает на указанное место на траве. Ей страшно? Уже нет. Ей непонятно. И плохо, но плохо рядом с ним всегда. Если он собрался погонять мяч от скуки, она не удивится и не будет против. Даже если мяч она пинает только с места, а в бегу может споткнуться и покрасить морду в зеленый. Что угодно. Он встает напротив в десяти метрах и осматривается еще раз, упираясь руками в бока. Либо они поиграют в мини-футбол, либо они собрались стрелять в гусей. Лучше друг в друга. — Ну, давай. А где оружие? — Пой. У нее брови наверх лезут, к волосам. Лучше давайте стреляться. — В смысле? — В том самом, Ларина, хватит спрашивать, — повышает голос и раздраженно морщит лоб. — Никого нет, ты — в поле. Можешь не стесняться, — он пытается кивать ей руками, упертыми в бока, и максимально задействовать мимические движения. В поле — это одно дело, а в поле с Травкиным, на котором темная осенняя куртка, под ней синий свитер, джинсы, спортивные кроссы с оранжевыми шнурками — другое. Это же он! Тот самый знаменитый Дмитрий Владимирович. Вытащил их вдвоем в холодное одиночество. У нее отсутствующий пресс напрягается в пять раз больше, чем на репетициях, а горло сжимает колючая проволока. Неприятно. Он почти равнодушно смотрит. Ждет. Она почти заговорила. Он отворачивается и встает к ней спиной, направляя взгляд бумажным самолетиком в небо. — Знаете… — Не знаю. — …Вы не обязаны меня учить. И она права, конечно же. Травкин ведет хор, а не индивидуальные уроки вокала. Готовит иногда солисток к соревнованию и к банальному номеру на концерте, но не учит петь. Не всяких Ален, которых привел в хор из дебильного принципа. Да и в хор он никогда насильно не тащил. Только ее. Из принципа. Выбесила. — Не обязан, — кивает он с перевернутой улыбкой небу, но она этого не видит. Она смотрит прямо ему в спину, будто догадываясь, какое у него там лицо. И ей проще. Не видеть глаз. — У меня не хватает второго сопрано, — опускает взгляд сверху вниз, словно смотрит на нее, а не на дерево и домик на горизонте. — Одни теноры да альт. Для соревнований слишком слабо, такой набор не входит даже в первую тройку. Спокойно делится с ней, как с неважной информацией. Ему все неважно, все сущий пустяк. Он перепробовал все за этим шведским столом и ищет чего повкуснее. — А Вы боитесь занять не первое место? — Ларина впивается в его спину решительнее, чем в глаза, потому что взгляд у него прокалывающий, как бы тупо это не звучало. Даже больше дающий по лицу взгляд, чем проходящий сквозь. Ей интересно. — Почему боюсь? — поворачиваться к ней влом. Он просто любит разговаривать с другими вещами, пока разговаривает с ней. Его рот почти открывается в немом восхищении. — Просто не хочу, — пожимает плечами. — Надо привыкать быть лучшими. Это вызывает улыбку и грустный осознанный взгляд в сторону. Лучшими. Так смело. Такой смелый. Если есть люди по глупости смелые, то он смелый по характеру, по самовоспитанию. И почему-то ей кажется, что он волк-одиночка. Что никакая стая волков его не воспитывала. Или она просто неправильно читает между строк, вписывая свои мысли туда. Лучшими. Настолько высоко звучит, что Ларина не дотянется. Ни голосом, ни рукой. Никогда и не пыталась, никогда и не привыкнет. Звучит страшно, что она даже не осмелится позавидовать его настрою. Он с его хором слишком далеко. Между ними ведь — десять метров. — Петь будешь сегодня? — оглушительно для Лариной вздыхает он. — Что, что петь? — Ты права, — кивает куда-то далеко, недовольно цокнув. — Кричи. Расслабь голос. — Кричать? — произносит максимально четко. Его спина и плечи слишком спокойны для подобной репетиции. — Да. Кричи, как будто тебе сильно что-то нужно, давай. Например: «Я хочу коробку с бананами». Ей хочется возмутиться, но она забывает, по какому поводу. Жестикулирует для его спины. — Я-я не люблю бананы, — первая идиотская мысль. — О, Господи, — он приседает стоя, проклиная взглядом небо. — Ананасы. Проси ананасы. — Как мне просить ананасы? — Прямо и агрессивно, как будто я их у тебя отобрал. Нет, Алена конечно попадала в дурацкие ситуации; типа, однажды она катилась с моста на велике и решила переложить телефон из одной руки в другую, чтобы продолжить путь не на колесах, а на щеке; пришла на день рождения подруги и села за стол, полный ее родственников, с которыми не знакома; решила бросить свою жизнь ради парня, которого якобы любила, и который вообще нихуя не любил ее. Бывало. Бывало разное, но просить у Травкина ананасы, она клянется… Это вершина. — Какое сегодня небо голубое… — Я не могу, правда. Может, в школе? — …А запах росы, смешанный с химическими отходами, ммм… — Дмитрий Владимирович. — …И у птиц какие-то красные глаза… — Ладно! Сейчас, — она вдыхает не очень качественный воздух и заполняет легкие. Не для пения, а от страха. Косится в небо, потом на дверь, из который они вышли. Кислород потрачен. Черт. Она вздыхает еще раз. — Где моя коробка с ананасами? — спрашивает она так тихо, что Травкин еле слышит. — Тихо! — очевидно, психованный он. — Где моя коробка с ананасами? — она невольно повторяет его стойку, поместив кулачки на бока. — Звучишь, как обычно, — играет в разочарование. — Как. Обычно. Во время пения у тебя легкие не должны сокращаться, а наоборот. Выдавливай из себя эту диафрагму. — Да блин! Да блять, хотела она сказать, но при учителях нельзя. При нем можно, но это уже другая история. Она еще дышит и не может надышаться. — Где, — она действительно злится и мечтает, чтобы он отстал от нее, — моя коробка с ананасами? — не срывается на отчаянный крик, но было довольно громко. — Тихо, — уверенно твердит он. Губки вытягиваются уточкой, чтобы ей самой не задымиться от бешенства. Если она откроет рот, оттуда наверняка полыхнет огнем. Все, идите в задницу, Дмитрий Владимирович: — Где моя коробка с ананасами?! — Да что это за крики? — слышится с третьего этажа фабрики женский голос. Голова с черными крашеными волосами высовывается из маленького, прямоугольного окошка. Они оба резко поднимают головы, как любопытные страусы. Это учительница истории, которая недавно приехала с другой группой учеников. — Мы репетируем, Мария Сергеевна! —Травкин опрокидывает голову назад и широко разводит руками, словно ни в чем не виновен. — Ты своих детей уже провел, а я — нет, — еще чуть-чуть, и она плюнет ему под ноги от обиды. — А когда еще петь, скажи мне? Ну, скажи, дай совет, — когда он психует, у него коленки сгибаются, и он почти приседает. — Каждый день пять уроков, каждый день две репетиции, послезавтра день школы, — складывает ладони вместе, прося у коллеги понимание. — У меня два, два концерта на этой неделе, я вообще ничего не успеваю, — он ей показывает два пальца. — Так если бы вы тут пели, а не просили под окном какие-то ананасы! Дима, не умничай. — У меня свои методы, — упорно кричит он в окно пожилой женщине, а та фыркает, закатывает глаза и не с первого раза захлопывает форточку. Ларина завороженно остается смотреть на профиль Травкина. Он же стоит в половину оборота к ней, потому что говорил со стеной секунду назад. Поворачивает голову обратно, ничем не смущенный. С поджатыми губами. Молчит. Ждет. Лениво выдыхает, потому что устал и задрался делать хорошие дела. Сам теперь задумывается о том, что там по сценарию дальше... — Теперь давай Фландерс Филдс, — уже спокойнее и флегматичнее. Это его классика.