сумасшедший.

       Глаза смыкаются медленно и тяжело, когда калифорнийское солнце уходит на запад. Зак ощущает каждый шаг. Ему хочется лечь на асфальт, закрыть тяжелые веки и лежать, лежать. Он хочет, чтобы дорога принадлежала только ему. Солнце и пальмы. Золотистые переливы на черепичной крыше. Тот самый гараж, в котором снова закрыта дверь. Эбелс ликует и прибавляет шаг, не замечая всей усталости, не замечая тысячи иголочек на внутренней стороне чёрных кед. За тысячи секунд он успевает уловить тот особенный привкус повседневности. В глаза, словно лезвия, засели одни и те же картины подъездной дорожки, серой двери гаража, изумрудно-зеленого газона, как будто татуировки, набитые по-пьяни. Так надоели, но ты смотришь на них вновь и вновь, потому что глаза тянет, как магнитом.        Зак ступает на леопардовый коврик с надписью «fuck off» и вспоминает, из-за чего впервые зашёл сюда пару лет назад. Рука поднимается над дверью, чтобы постучать и в тот же миг падает на металлическую ручку. Зак закатывает глаза всегда, когда чувствует свою собственную неуверенность, а потом шлет все и делает так, как ему хочется.        Щелк.        Темно. Хоть глаз выколи — темно. Эбелс видит серебристые узоры в этой тьме и в который раз задумывается, какого быть слепым. Одно он знает точно: не видеть всех мерзостей жизни. Зак нащупывает стену за спиной, но не уверен: хочет ли он включать свет? Чтобы серебристый сменился на чёрный. Чтобы получился черно-белый.        Он определенно хотел включить свет.        — Позже, чем обычно.        Синее кресло-мешок расплющилось под весом блондина. Блондин, у которого вдохновение идёт в один шаг со сменой имиджа. Именно поэтому /когда солнце заходит/ Эбелс не удивляется новому цвету волос. Он чует приближение кислотных оттенков, но пока что устало смотрит на затылок рождённого быть блондином* Джесси Разерфорда.        — Разлёгся тут в темноте, как обдолбанный! — Зак оставляет на кожаном черном диване футляр с гитарой и точно знает, как по заученным наизусть нотам, что делать дальше. — Поднимай свой зад, Джесс.        Зак заносит ногу, чтобы стукнуть по синему креслу. Раздаётся глухой стук и голос Джесси «хэй, не бушуй!». Зак любит, когда все начинается так: когда кто-то из них срывается на смех, косит подальше от дел, шлёт все на счастливое «потом» и закуривает первую сигарету за этот фиолетовый вечер. А потом все опять скатывается в темноту, выключая искусственный мерзкий светильник. Опять идут ко дну.        — Я хочу писать, Зак. Я очень хочу писать новые тексты. Знаешь, меня прёт. Причём не по-детски. — Джесси по прежнему валяется на мешке, виляя туда и обратно вычищенным чёрным мартинсоном. Можно представить, что он пинает все желания Эбелса. Туда и обратно. Туда и обратно. Вновь.        — Я не удивлён.        — Конечно. — настала та самая минута молчания, которую так опасается Зак в любой беседе, однако не на долго, — А ты чего хочешь?        Чего хочет Зак? Он хочет залезть на крышу, прыгнуть в бассейн с высоты пяти метров, жить ради удовольствия, но тянет лишь: — Хочу заняться новым альбомом. Ещё хочу закурить.        Какой же ты неправдоподобный! — Разерфорд тянется к комоду и выуживает оттуда сигареты с зажигалкой. Повторный «щелк» эхом раздаётся в голове Зака, его тянет в тот угол, ноги плетутся к самой горячей точке. К эпицентру всех событий. Затяжка. — Тебе бы отлично подошёл фиолетовый с примесью синего.        — У меня есть сиреневая толстовка… — мямлит Зак, обращая больше внимания на сигареты, чем на друга.        — Ой, бля, — Джесси накрывает своей панамой, удачно лежащей рядом, искривлённую физиономию, — я про волосы. Какой же ты, мать твою, унылый.        — Я не унылый, Джесс, я адекватный, — Зак тянется к пепельнице, намеренно задевая панаму, чтобы наконец открыть это чертово лицо, — давай вставай, нам нужно поработать.        Ядовитая улыбка появляется на лице блондина: — Над чем это? А? Поведуй мне, чем принято заниматься у адекватных людей вечером, наедине…        — Хорош, — Зак пытается перевести все в шутку: улыбается, кивает.        — …когда в твоём распоряжении несколько косячков, виски и кое-что ещё.        Эбелс хотел закрыть глаза и вообразить картину этого «кое-чего ещё», но варианты были настолько разные, что он в конце концов лишь кивнул Разерфорду и кинул: — Ты — черт.        Джесси поднялся со своего трона, прошёл по тропинкам, ограждённым разнообразным хламом сумасшедшего, длинными тонкими пальцами коснулся сенсорного экрана новенькой стереосистемы. На весь гараж раздался какой-то старый рок, неизведанный Заком ранее. Оба почувствовали вибрацию по всему телу и чувство, что именно сейчас не хватает существенной части пазла.        Сейчас, когда никто уже и не думает о причине, по которой оба собрались в этом мутном местечке — случайно зацепившаяся мысль о том как будет хорошо — окрыляет обоих. Распластавшись на диване Зак и Джесси покуривают траву, не думаю ни о чем, кроме…        — Джесс, как охуенно. — Зак слышит протяжное «ага» в ответ, но учитывая протяжность звуков выходит нелепое: «аахааа».        — Джесс, хочешь я на гитаре тебе сыграю? — Заку было хорошо, определенно. И знали это оба. При удобном стечении обстоятельств они могли ещё больше поднять настроение друг-другу.        — Хватит произносить мое имя, в ушах звенит уже. Почему меня не зовут Логан или Гас? — Джесси выплюнул каждое слово с одной целью: сделать очередную затяжку.        — Потому что ты неудачник, Джесси, — последнее слово Зак протянул с особым усилием, чтобы позлить своего звездного друга. Бесить Джесси иной раз казалось его жизненной миссией.        Забавно, как долго, порой, эти оба могли спорить из-за всякой ерунды, дискутировать на тему невкусного алкоголя, дурных сигарет и некачественной травы, а потом растворится в темах про свою чудо-жизнь, гастролях, деньгах, любви к музыке. Необходима была лишь выпивка и не один год крепкой дружбы. Всё это, обычно, имелось.        Однажды вечером в этом же тухлом, с первого взгляда, местечке, то была весна, с изрядно обкурившегося Разерфорда полетело его моднейшее шмотье, которое он часто надевал лишь однажды. На его теле осталась лишь футболка, та зеленая футболка со стремной надписью, которую Зак обожал обводить взглядом и точно такой же зелёный синяк, который остался после столь неудачного столкновения с комодом. Позже и футболка полетела куда-то на полку, криво приколоченную к стенке. Зак помнил, что раньше там стоял винил. Эбелс упоминал это в разговоре с Джесси-шатеном, подстебывая его при любом удобном случае. Просто Разерфорд был настолько пьян, что не помнит как сподвигнул Зака сделать тоже самое…        Разерфорд хохочет, заваливаясь на колени Зака, он оказался слишком близко — прямо на коленках у друга. Так, что чувствует запах его сигарет, потому что предпочтения в этом, как ни странно, у них были довольно разные. Запах дурманил его, но в то же время отталкивал из-за одной незначительной (совсем незначительной) ассоциации.        — Ты совсем обкурился, бро? Ты так хочешь быть неадекватным и сумасшедшим, — Зак приподнял выбившуюся залаченную прядь блондинистых волос и покрутил ее между пальцев. Что-что, а волосы в этом парне были для него самыми чужими, разными, как ненавистные соседи. Но чертовски привлекательными.        — Я такой и есть. Тебе ли не знать? — в подтверждение своих слов плюхнулся спиной на замученные коленки Зака. Затянулся сильнее, чем прежде, до громкого кашля, выдыхая дым прямиком в расслабленное лицо приятеля. Тот чувствовал баланс. Баланс во всем, что касается его центра наслаждения.        Зак закрыл глаза и пытался вспомнить, почему зашёл в этот гараж пару лет назад…