сумасшедший.

       — Я могу выпить ещё, если ты согласишься сыграть ещё раз. Я ведь знаю, ты обожаешь, когда я в хлам. — Разерфорд с уверенностью держит монетку на крышке бутылки от водки, щурясь от света. Сыграть в «монетку» было полностью его затеей. Глупой, как казалось Заку, по-детски глупой затеей. Уже полночь и Джесси явно не в себе. Однако сам он это напрочь отрицает.        — Интересно, и давно ты в этом так уверен? — Зак вовремя прикрывает рот, чтобы не проболтаться. Ибо он невъебически обожает пьяного друга. В глазах стоит изображение танцующего шатена и маленькое зеленое пятно на фоне (зеленая майка со стремной надписью).        Парням казалось, что даже их кожа насквозь пропахла запахом травы, предметы плыли. Уплывали по течению, направленному против обоих. Голос рок-исполнителей смешивался с голосом Разерфорда и тогда уж Эбелс тянул «ну нихуя у тебя голос сел». Сейчас каждый понимал, что можно все. И даже оставить засос на левой руке Джесси, можно и не только на руке. Такой синий, что даже блондин ему не конкурент. Следующим монетку бросает Зак.        — Сегодня вечером ты слишком пьян, чтобы быть орлом, поэтому иди и танцуй! — Зак пинает неудачника, побуждая выполнять своё желание. — Панаму не забудь надеть.        — Есть, сэр.        Зико удивлён, что шутка будет принята безотказно, иначе Джесс не шёл бы, еле переплетая ноги, по направлению к бежевой панаме. Однако Зак упустил один момент. Она валялась на том самом синем кресле.        — Бро, я не могу встать, — Джесси оказался прижатым к креслу, как и несколько часов назад: прижатый, беспомощный, с сигаретой во рту, — помоги.        Стоило Эбелсу хоть приподнять свой зад с дивана, и его пах почуял неладное. Что-то никак не укладывалось в происходящем. Ни панама, ни леопардовый коврик возле двери. Каждая вещь вдруг показалась необязательной. Как и эта крыша гаража, упорно закрывающая лунный свет. В голову лезли абсолютно неуместные порывы послать все к черту и улечься на синее кресло, плюхнуться прямо поверх бесполезного, почти раздетого, как и в тот вечер, тела. Писк откуда-то сверху (как будто с неба) так и твердил: «пока темно; пока никто не видит». Не зря ведь люди создали стены и крышу.        Зак вдруг слышит сопение.        — Джесс? — голос срывается на шёпот. Взгляд сосредоточен на жёлтой на свету макушке. И он вновь слышит позывы с небес.        Ещё пять минут Зико сидит без единого движения в серьезной позе на краю кожаного дивана, сложив руки возле лица. Мысли мечутся между нельзя и хочу. И Зак вдруг чувствует тяжелый перевес, будь он проклят, не туда, куда нужно. А туда, куда хочется.        Босые ноги Эбелса ступают по холодному бетонному полу, чувствуя всю безнадежность в развязной походке. Ему точно не стоило пить в таком количестве.        Последний шаг даётся неожиданно тяжко. Зико обдумывает каждое действие, запускает компас, понимая, что полюса подобраны идеально. Не долго думая, Зак вытягивает руку, в которой зажата холодная монетка, ребром проводит вдоль позвоночника Джесси. Он чувствует существенную разницу в температуре, от чего по его телу проходит заряд тока. Они определенно разных полюсов. Эбелс тяжело наклоняется к лицу Разерфорда, разглядывает его профиль внимательнее, чем слушал маму, когда та рассказывала, как правильно подкатить к девушке. Веки Джесси едва заметно дрожат. Но на это не стоит обращать внимания — думает Зак. Парень ещё ближе наклоняется, вдыхает запах, который весь вечер ощущает и на себе. Зико обкурен сильнее, чем он думал. И пьян. Ведь, когда снимаешь с поводка собаку…        Не бойся, она не укусит.        Эбелс касается губами мочки уха Джесси, затем его скулы, спускаясь к шее. Он оставляет еле заметные блестящие следы на светлой коже. Зак думает, что это могло бы быть неплохим заданием, но играть в «Монетку» они вроде как закончили. А жаль… Эбелс обещает себе сохранить эту небольшую тайну внутри. Закрыть на замок и выбросить ключ в пьяную память. Он закуривает. Зико закуривает сигарету Разерфорда, гладит по губам и выдыхает дым в сторону стереосистемы, которую давно уже пора выключить. Щелк. Опять эхо в голове.        Эбелсу кажется, что Джесси не обязательно просыпаться, он хочет присниться ему тысячи раз, прежде чем Разерфорд увидит это все наяву.        Рука прикасается к шее, ток вновь пробирает всю его плоть, не оставляя ни единой равнодушной клеточки. Кончиками пальцев Зак ведёт дорожку все ниже по спине. Останавливаясь на ремне чёрных брюк. Несколько непозволительных мыслей мелькают в помутневшем рассудке Зака, но остаются отвергнутыми его глубоко закопавшимся приличием.        «И все же задница у него отменная».        Зико накрывает. Накрывает бесконечным густым кайфом. А все этот Разерфорд, чтоб его. Не оставил ни единого шанса устоять в бою, убивая не словом, а видом. Убийственно хорош, черт.        Пока Эбелс пытается устоять перед ломящим его жаром, слышится лишь:        — Черт, а ты говорил, что я сумасшедший…        Профиль блондина оживает в считанные секунды: веки, которые вздрагивали от каждого поцелуя, моргают так, словно вовсе не закрывались; губы, чувствовавшие каждое прикосновение стали свидетелями столь непристойного поведения Зака; татуировки, которые видели все, застали парня на месте преступления.        — Бедный, влюблённый Зак, — шепчет Джесси, смеясь громче, чем смеялся после первого стакана виски, — ну же… Чего ты остановился? Познай мир сумасшедших.        Блондин перевернулся и сел рядом со своим другом, прижавшись к нему голым торсом. Поцеловал Зака так же легко, как полминуты назад тот ласкал его шею. Он прошёл рукой по его каштановым волосам и прошептал:        — Фиолетовый с примесью синего… Да…        Внезапно Зака ослепляет фиолетовая вспышка, как неожиданно прилетевшая «пуля» в пейнтболе. Вспышка и темнота… Открывая глаза Эбелса вновь ободряет сигаретный дым, однако теперь на глазах неприятное бельмо. Ничего не видно.        Не видно того страстного Джесси, который шептал Заку свои скрытые желания. Того легкого, как перо, поцелуя в нижнюю губу. Как Зико ненавидит наркоту. Как он её обожает. Но прикрыв глаза бежевой панамой он ложится на оголенную спину Разерфорда, выдыхая все новые клубы дыма. Сколько он лежит? Месяц? Год? Он ждёт второго раунда, но Разерфорд продолжает беспрекословно храпеть под обессиленным телом Эбелса.        Зико на ощупь тушит сигарету об удачно подвернувшуюся пепельницу. Его правая рука по прежнему лежит на кожаном ремне задремавшего друга, слушая лишь ненавистный храп пьяного. Как трель в ушах слова:        «Бедный, влюблённый Зак», «бедный, влюблённый Зак».