Миина ошибка

Лето в Буэнос-Айресе вступало в ту золотую пору, когда город казался одновременно ленивым и беспокойным. Утро ещё не успело раскалить асфальт, но воздух уже дрожал от обещания жаркого дня; где-то за высокими воротами особняка Колуччи шумели машины, садовники перекликались у живой изгороди, а в глубине сада тонко звенела вода в фонтане. Дом Франко Колуччи выглядел так, будто для него никогда не существовало ни пыли, ни усталости, ни случайности. Мраморные колонны сияли после утренней уборки, стеклянные двери отражали ухоженные розовые кусты, дорожки блестели от недавнего полива. Всё было безупречно — слишком безупречно, если смотреть внимательно. В этом мире каждая ваза стояла на своём месте, каждая занавеска падала правильной складкой, каждый гость должен был улыбаться так, будто у него никогда ничего не болит. Мия Колуччи как раз умела быть частью такого мира лучше всех. Она появилась на лестнице сада в лёгком розовом сарафане, с золотистыми волосами, уложенными будто без усилий, хотя на самом деле на это ушло не меньше сорока минут. Каблуки звонко цокали по камню, тонкие браслеты поблёскивали на запястье, а довольная улыбка на губах говорила: день обязан быть прекрасным, потому что она так решила. Блондинка поправила солнцезащитные очки, достала из маленькой сумочки телефон и быстро набрала номер. Пока в трубке шли гудки, наследница Колуччи успела критически осмотреть одну из розовых клумб и мысленно решить, что садовнику нужно будет напомнить: оттенок цветов у центральной дорожки должен сочетаться с фасадом, а не спорить с ним. — Ну наконец-то, — пропела она, едва на другом конце послышалось сонное дыхание. — Мариссита, дорогая, ты жива? — Нет, — хрипло отозвалась сестра. — Я трагически погибла от твоего звонка в такую рань. — Сейчас почти одиннадцать. — Вот именно. Нормальные люди ещё спят. Мия рассмеялась, но тут же придала голосу важность: — Сегодня возвращаются папа и Соня. Семейный ужин. Ты не забыла? На том конце повисла короткая пауза. Потом послышался шорох, будто Марисса резко села на кровати. — Чёрт. Забыла. — Я знала! — блондинка остановилась посреди дорожки и возмущённо вскинула свободную руку. — Я чувствовала это. У меня есть интуиция на семейные катастрофы. — Не драматизируй, Мийка. Я приеду. — Ты должна приехать вовремя. И в нормальной одежде. — Что значит «в нормальной»? — Это значит не в той майке, в которой ты обычно выглядишь так, будто сбежала с репетиции плохой рок-группы. — Между прочим, это стиль. — Это угроза репутации семьи Колуччи. — Репутации семьи Колуччи давно угрожает то, что ты называешь свои туфли «мои малыши». Мия прищурилась, но улыбку скрыть не смогла. — Будь дома к пяти. Я помогу тебе выбрать платье. — Только не розовое. — Посмотрим. — Мия! — Целую, сестричка. Она отключилась раньше, чем Марисса успела возразить, и с видом победительницы убрала телефон в сумочку. День действительно начинался хорошо. Вернее, должен был начинаться хорошо. Возвращались папа и Соня, вечером за ужином вся семья снова соберётся вместе, а рядом с ней будет Мануэль. Её Мануэль. Тот самый парень, который когда-то раздражал её до желания швырнуть в него учебником, а потом стал человеком, ради которого она была готова менять билеты, нарушать планы и забывать о собственной гордости. … У ворот уже стоял тёмный автомобиль. Возле водительской двери, как всегда, терпеливо ждал Питер — пожилой шофёр, служивший семье так давно, что Мия в детстве искренне считала его частью интерьера дома, чем-то вроде фонтана или портретов в гостиной. Только фонтан не умел подсовывать ей конфеты, когда Соня запрещала сладкое, а портреты не прикрывали её ночные возвращения после вечеринок. — Сеньорита Колуччи, — произнёс он с мягким укором, открывая заднюю дверь, — если мы будем выезжать в таком темпе, ваш прекрасный день начнётся с опоздания. — Питер, ты слишком серьёзен для человека, который видел меня в пижаме с единорогами. — Именно поэтому я имею право на серьёзность. Мия села в машину, аккуратно расправляя сарафан. — Поехали к моему прекрасному принцу. Шофёр бросил на неё короткий взгляд через зеркало. В этом взгляде было что-то почти отеческое — и немного настороженное. — К сеньору Агирре? — Разумеется. У меня много прекрасных принцев? — Надеюсь, нет, детка, — тихо сказал Питер и тронул машину с места. … Особняк остался позади: колонны, розы, зеркальные окна, мир, где всё должно было быть правильно. Автомобиль выехал на улицу, и Буэнос-Айрес тут же ворвался в салон шумом, жаром, запахом кофе из ближайшей пекарни и голосами людей, которым было совершенно всё равно до безупречности семьи Колуччи. Мия любила город именно таким — живым, дерзким, немного непредсказуемым. Таким, каким когда-то был Elite Way School. Таким, каким когда-то был Мануэль. … Парк, где они договорились встретиться, хранил слишком много воспоминаний. Здесь они гуляли после занятий, спорили до хрипоты, мирились, снова ссорились, уходили в разные стороны и всё равно находили друг друга. Тени каштанов ложились на аллеи неровными пятнами, лавочки были нагреты солнцем, а в воздухе висел запах жасмина, пыли и сладкой выпечки из маленького кафе на углу. Когда машина притормозила у входа, Мия увидела его почти сразу. Мануэль Агирре сидел на лавочке, слегка наклонившись вперёд, с телефоном в руках. Чёрные волосы падали на лоб, рубашка была расстёгнута у воротника, лицо казалось спокойным. Слишком спокойным. Раньше мексиканец не умел ждать её спокойно: он либо улыбался так, будто заранее придумал дерзкую шутку, либо делал вид, что ему всё равно, хотя глаза выдавали нетерпение. Сегодня он просто сидел. Будто оказался здесь случайно и мог в любую минуту уйти. Блондинка не позволила себе задержаться на этом ощущении. Она вышла из машины, улыбнулась Питеру и направилась к парню, добавив шагу чуть больше лёгкости, чем чувствовала на самом деле. — Привет, любимый, — сказала она и, наклонившись, коснулась его губ. Поцелуй был коротким. Не холодным, нет. Холод Мия бы заметила сразу и устроила бы скандал ещё до обеда. Этот поцелуй был хуже — правильным. Как действие, которое нужно выполнить, потому что так положено. Агирре поднялся, убрал телефон в карман и улыбнулся. — Привет, любовь моя. Слова прозвучали знакомо, но словно не дошли до неё полностью. Мия присмотрелась к нему, пытаясь уловить, что изменилось. Ничего очевидного: тот же взгляд, та же мягкая хрипотца в голосе, та же манера стоять чуть небрежно, будто весь мир не имеет права требовать от него дисциплины. И всё же рядом с ним появилось расстояние. Невидимое, но очень упрямое. — Сегодня семейный ужин, — напомнила она, взяв его под руку. — Папа с Соней возвращаются. Ты ведь с нами? — Конечно, — ответил брюнет слишком быстро. — Я же обещал. — Ты сказал это так, будто идёшь к стоматологу. — Нет, просто… — он пожал плечами. — Думаю о всяком. — О чём? Мануэль посмотрел на неё, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то тревожное. Потом он отвёл взгляд к аллее. — О выпускном годе. О планах. О том, что всё меняется. — Всё меняется каждый сезон, — Мия фыркнула. — Главное, чтобы менялось красиво. — Ты умеешь всё превращать в показ мод. — А ты раньше умел превращать каждый спор в признание в любви. Он усмехнулся, но улыбка вышла слабой. — Может, в кино? Мы давно никуда не ходили. Мия оживилась сразу, как ребёнок, которому предложили подарок. — Прекрасная идея! Только не боевик, Ману. Я не собираюсь смотреть два часа, как мужчины бегают с пистолетами и делают вид, что у них есть чувства. — Значит, романтическая комедия? — Значит, ты учишься быть идеальным. … Они пошли к машине, и со стороны всё выглядело почти безупречно: красивая пара, летний город, лёгкие шутки. Только Агирре не предложил ей руку сам, а когда блондинка переплела их пальцы, его ладонь осталась неподвижной. Не отстранилась — и не ответила. По дороге Мия говорила за двоих. Она рассказывала о возвращении родителей, о том, что Соня наверняка привезёт из Парижа чемодан подарков, о том, что Франко снова будет делать вид, будто не устал от перелёта. Упоминала Мариссу, которая наверняка явится в чём-нибудь неприлично коротком, а потом будет спорить, что это «характер». Смеялась, строила планы, перебирала варианты меню и спрашивала мнение Мануэля там, где ей не нужен был ответ. Брюнет отвечал коротко. Иногда улыбался. Иногда кивал. Иногда смотрел в окно так, будто за стеклом происходило нечто важнее её слов. … Когда они вошли в кинотеатр, Мия выбрала места в центре зала и купила огромный попкорн, хотя каждый раз уверяла, что «только попробует». Фильм оказался глуповатым, но милым: героиня случайно влюблялась не в того, герой долго боялся признаться, лучшая подруга давала ужасные советы, а финал обещал быть счастливым задолго до середины. Блондинка смеялась над каждой нелепой сценой, пару раз украдкой вытерла слезинку и толкала Мануэля локтем, когда герой на экране делал что-то особенно очевидно неправильное. — Видишь? — прошептала она. — Вот поэтому мужчинам нельзя доверять серьёзные разговоры. Вы всё портите молчанием. Агирре посмотрел на экран, где герой стоял под дождём с букетом, не решаясь постучать в дверь. — Иногда молчание честнее. Мия повернулась к нему. В темноте кинозала его лицо было почти неразличимо, только профиль резче выделялся в мерцающем свете экрана. — Что? — Ничего. Фильм просто странный. Она хотела спросить ещё, но на экране началась смешная сцена, зал рассмеялся, и момент исчез. Мия заставила себя улыбнуться вместе со всеми. Может, правда устал. Может, думает о выпускном. Может, она сама придумывает проблемы там, где их нет. Она умела придумывать идеальные платья, идеальные вечеринки, идеальные улыбки — почему бы не придумать себе идеальную тревогу? … После сеанса Питер отвёз их обратно в особняк. День уже клонился к вечеру, солнце стало мягче, сад окрасился в медовые оттенки. Дом постепенно оживал перед приездом хозяев: горничные проходили из комнаты в комнату, в столовой проверяли сервировку, из кухни доносились голоса повара и помощников. Всё готовилось к семейному празднику. Мия сразу направилась наверх. — У меня час, чтобы стать совершенством, — объявила она на лестнице. — Ману, будь хорошим мальчиком и не скучай. — Я постараюсь. Она послала ему воздушный поцелуй и исчезла на втором этаже. … Оставшись в гостиной, мексиканец подошёл к окну. На улице садовник подрезал кусты, двое работников переносили ящики с цветами, где-то лаяла соседская собака. За его спиной тихо работал телевизор: диктор говорил о политике, пробках, какой-то забастовке, но слова распадались, не задерживаясь в голове. Агирре смотрел на отражение в стекле и не узнавал в нём себя до конца. Когда-то всё было проще. Он ненавидел этот дом заранее — за богатство, за фамилию, за то, что здесь даже воздух казался дорогим. Потом начал приходить сюда ради Мии и убеждать себя, что победил собственную злость. Потом привык. Его принимали за этим столом, с ним считались, ему улыбались. Он почти поверил, что может стать частью этого мира, если будет достаточно упорным, достаточно талантливым, достаточно любимым. Но любовь нельзя было удержать упрямством. С Галапагосами всё казалось настоящим. Там Мия смеялась иначе, ходила босиком по песку, забывала поправлять волосы каждые пять минут, смотрела на него без привычного кокетства. Там он снова чувствовал ту девчонку, которая когда-то доводила его до бешенства и заставляла сердце биться быстрее. А потом они вернулись. Буэнос-Айрес, Elite Way, дом Колуччи, разговоры о будущем, ожидания, взгляды окружающих. И чувство, которое раньше было огнём, стало привычкой — красивой, удобной, почти благородной, но всё же привычкой. Он не хотел быть подлецом. Именно это и делало всё хуже. Если бы он просто перестал заботиться о ней, было бы легче уйти. Но Мия смотрела на него так, будто он всё ещё главный герой её истории. И каждый такой взгляд становился долгом. … На втором этаже хлопнула дверь. Вскоре послышались быстрые шаги, смех, возмущённое «нет, только не это!» — и в комнату Мии ворвалась Марисса. Рыжеволосая девушка появилась без предупреждения, как всегда. Она была в короткой чёрной юбке, грубоватых ботинках и футболке, которую Мия при первом же взгляде мысленно приговорила к уничтожению. Ярко-алые волосы падали на плечи в художественном беспорядке, глаза сияли такой самоуверенной бодростью, будто Марисса не забыла про ужин, а специально решила проверить нервы сестры. — Мийка! — крикнула она и тут же повисла у неё на шее. — Марисса! Осторожно! — Мия едва успела поставить флакон духов на столик. — Ты меня сейчас убьёшь. — Я тоже скучала. Мия отстранилась и внимательно посмотрела на подругу. — Где ты пропадала? — Жила своей лучшей жизнью. — Это ничего не объясняет. — А должно? — Например, объяснить, почему тебя невозможно было найти. Марисса только пожала плечами и с довольным видом уселась на кровать. — Потому что я была занята. — Чем? — Ну… одним человеком. Мия нахмурилась. — Каким ещё человеком? Улыбка Мариссы стала ещё шире. — Возможно, новым парнем. — Подожди, что? — Мия резко обернулась к ней. — Новым парнем? — Ага. — Но… ты же была с Пабло. Марисса на секунду замолчала. — Мия, мы расстались. Блондинка удивлённо моргнула. — Что? Когда? — Две недели назад. — Две недели назад? — Мия опустила расчёску. — И ты говоришь мне об этом только сейчас? — Ну, сейчас ты хотя бы слушаешь. — Марисса! — Что? — Ты и Пабло расстались! — Именно это я и сказала. — Господи… Я думала, вы опять просто поссорились. Рыжеволосая сестра на секунду отвела взгляд. Лёгкость в её улыбке дрогнула, но быстро вернулась. — Мы с Пабло слишком похожи. Постоянно спорили, постоянно пытались доказать, кто свободнее. В какой-то момент стало скучно. — Скучно? С Пабло? — Ну… больно. Но я предпочитаю слово «скучно», оно лучше сочетается с помадой. Мия подошла к кровати и села рядом. В её голосе стало меньше театральности. — Ты правда в порядке? Марисса посмотрела на сестру с той редкой серьёзностью, которая появлялась у неё лишь в минуты, когда убежать от разговора уже не получалось. — Да. Почти. Пабло хороший. Просто не мой. Или мой, но не сейчас. Не знаю. Мы решили остаться друзьями. — «Остаться друзьями» — самая большая ложь после «я надену это только один раз». — Ты сейчас о платьях или о мужчинах? — О твоём вкусе в мужчинах. Обе рассмеялись, и напряжение растаяло. Мия поднялась, распахнула шкаф и начала перебирать платья с таким видом, будто судьба семьи зависела от выбора ткани. — Так. Для ужина с родителями тебе нужно выглядеть прилично. — Я всегда выгляжу прилично. — Ты выглядишь так, будто собираешься сбежать через окно после десерта. — А что, десерт будет плохой? — Марисса! — Ладно, ладно. Только не розовое. И не с бантиками. И не то голубое, в котором я похожа на испуганную фарфоровую куклу. Мия достала тёмно-зелёное платье и приложила к сестре. — Вот. Рыжеволосая девушка скептически прищурилась. — Слишком взросло. — Именно. Мама упадёт в обморок от счастья. — А если я хочу, чтобы она просто обняла меня, а не проверяла длину юбки? Блондинка замерла на мгновение. Потом мягко улыбнулась. — Тогда надень это. Она всё равно обнимет. Просто потом проверит длину. Подготовка превратилась в привычный хаос: косметика разложилась по туалетному столику, на кресле выросла гора отвергнутых платьев, браслеты терялись и находились в самых нелепых местах. Марисса жаловалась, что шпильки — это орудие пытки, Мия уверяла, что красота требует не жертв, а дисциплины, и обе спорили так громко, что горничная, проходившая по коридору, только улыбнулась. — А твой Мануэль? — неожиданно спросила рыжеволосая, пока сестра поправляла ей волосы. — Всё хорошо? Расчёска на секунду остановилась. — Конечно. — Это прозвучало как «не лезь». — Потому что ты иногда лезешь. — Я твоя сестра. У меня лицензия. Мия посмотрела на неё через зеркало. — Он просто задумчивый. — Мануэль задумчивый? Обычно он либо спорит, либо страдает красиво. — Очень смешно. — Я серьёзно. У вас что-то случилось? Блондинка хотела ответить резко, но слова застряли. В отражении она увидела не только Мариссу, но и себя: идеально уложенные волосы, аккуратный макияж, серьги, выбранные под платье. Всё на месте. Кроме спокойствия. — Не знаю, — тихо сказала она. — Наверное, нет. Марисса развернулась к ней. — «Наверное» — плохое слово, Мийка. — Сегодня семейный ужин. Я не хочу думать о плохом. — Тогда не думай. Но если он тебя обидит, я испорчу ему лицо. — Ты не умеешь драться. — Зато я умею кричать. Иногда этого достаточно. Мия улыбнулась и обняла сестру со спины. — Я скучала по тебе, даже когда ты сводишь меня с ума. — Я знаю. Я незаменима. … К пяти вечера обе спустились вниз. Мия выбрала нежное платье цвета шампанского, подчёркивающее её светлые волосы и загар; Марисса всё-таки согласилась на тёмно-зелёное, но добавила к нему кожаную куртку, чем почти довела сестру до обморока. Питер уже ждал у входа, держа ключи. — Сеньориты, — сказал он, оглядев их с тёплой улыбкой, — если аэропорт сегодня не встретит вас аплодисментами, это будет его ошибка. — Видишь? — Марисса подмигнула Мии. — Питер понимает стиль. — Питер просто слишком добрый, чтобы сказать правду. — Я много лет работаю в этом доме, — спокойно заметил шофёр. — Правда здесь редко бывает безопасной. Сёстры переглянулись и рассмеялись.

***

Дорога в аэропорт прошла в разговорах, перебиваниях и бесконечных попытках вспомнить, что именно Соня просила купить к возвращению. Мия была уверена, что это были белые лилии. Марисса клялась, что речь шла о шоколаде. Питер молчал, но в конце концов заметил, что сеньора Рэй обычно просит и то и другое, просто в разное время. Это устроило всех. … В аэропорту царила привычная суматоха. Объявления терялись в гуле голосов, колёса чемоданов стучали по полу, у кофейни пахло свежей выпечкой. Люди обнимались, спорили, махали руками, кто-то встречал родственников с цветами, кто-то пытался удержать ребёнка, убегающего к ленте багажа. На фоне этой шумной, живой толпы Мия нервно поправляла браслет, а Марисса подпрыгивала на месте, пытаясь разглядеть родителей среди пассажиров. — Самолёт приземлился двадцать минут назад, — нетерпеливо сказала блондинка. — Что они там делают? — Может, папа спорит с таможенником о важности делового класса. — Папа не спорит с таможенниками. — Верно. Он смотрит так, что таможенник начинает спорить сам с собой. Мия хотела ответить, но в этот момент увидела знакомый силуэт. Сначала появилась Соня — элегантная, сияющая, в лёгком кремовом плаще, с шарфом, завязанным так, будто его поправлял стилист. Следом шёл Франко Колуччи: безупречный костюм, усталый взгляд, сдержанная улыбка человека, который привык держать под контролем не только дела, но и собственные чувства. — Мама! — Марисса сорвалась первой. — Папа! — Мия бросилась следом. Соня едва успела отпустить ручку чемодана, прежде чем дочери влетели в её объятия. Она засмеялась, потом вдруг всхлипнула и прижала обеих крепче. — Мои девочки… Господи, какие вы красивые. Мариссита, ты опять покрасила волосы? — Это почти тот же цвет. — Это цвет пожара. — Зато меня легко найти в толпе. Франко поставил чемодан и покачал головой. — А меня кто-нибудь обнимет, или я здесь только оплачиваю багаж? Мия сразу бросилась к отцу. Он обнял её крепко, но аккуратно, как будто до сих пор видел в ней маленькую девочку, которая могла обидеться из-за сломанной куклы. Потом притянул Мариссу, поцеловал в макушку и задержал ладонь на её плече. — Скучал, — коротко сказал Колуччи. Для Франко это было почти признанием в вечной любви. — Мы тоже, пап, — мягче обычного ответила рыжеволосая. Соня оглядела дочерей с сиянием в глазах. — Ну всё, рассказывайте. Кто влюбился, кто поссорился, кто снова устроил катастрофу? — Мам, мы в аэропорту, — напомнила Мия. — Именно. Здесь никто не сможет убежать от разговора. Марисса хмыкнула: — Ты недооцениваешь меня. Смех, объятия, пересекающиеся фразы — всё смешалось в одну тёплую, шумную семейную сцену. Вокруг продолжала двигаться толпа, но для Колуччи и Рэй на несколько минут аэропорт сузился до четырёх человек, чемоданов и радости возвращения. … В машине домой Соня говорила почти без остановки. Рассказывала о Париже, о выставке, о людях, которые «улыбаются так, будто покупают не картину, а право считать себя культурными». Франко устало поправлял манжету и время от времени вставлял сухие замечания, от которых Питер за рулём едва заметно улыбался. Мия делилась новостями о школе, выпускном годе, планах на вечеринку; Марисса добавляла истории, из которых заботливо убирала самые опасные подробности. — Милый, — Соня повернулась к мужу, — ты только посмотри, какие они взрослые. — Слышу, — ответил Франко. — По скорости речи особенно заметно. — Папа! — Что? Взрослые люди тоже должны иногда дышать между предложениями. — Это не наш стиль, — заявила Марисса. Питер остановил машину у ворот, и особняк встретил хозяев огнями, запахом свежих цветов и тем особым ощущением дома, которое появляется только после долгого отсутствия. Соня замерла на пороге, провела рукой по перилам, будто проверяла, всё ли осталось прежним. — Как красиво… — тихо сказала она. — Будто мы и не уезжали. — Мы с Мариссой следили, чтобы дом не заскучал, — гордо сообщила Мия. Рыжеволосая сестра кашлянула. — Особенно в ночь, когда ты решила переставить мебель в гостиной по феншую. — Это было творческое решение. — Это было в два часа ночи. Франко посмотрел на дочерей с притворной строгостью. — Я боюсь спрашивать, что ещё происходило в моё отсутствие. — И правильно, — честно сказала Марисса. … В столовой уже всё было готово к ужину: белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, серебряные приборы, свечи в высоких подсвечниках. Из кухни доносился аромат ризотто, свежего хлеба и запечённых овощей. Мануэль ждал в гостиной. Когда семья вошла, он поднялся, поздоровался с Соней, пожал руку Франко и принял обычные вежливые фразы с улыбкой, которая казалась безупречной ровно до тех пор, пока Мия не посмотрела внимательнее. — Мануэль, дорогой, — Соня поцеловала его в щёку, — ты совсем взрослый стал. Ещё немного — и я перестану понимать, как быстро летит время. — Время летит особенно быстро в доме Колуччи, — ответил Агирре. — Здесь даже часы выглядят дорого. Франко чуть усмехнулся. — Хорошо, что хотя бы кто-то это ценит. — Папа, — Мия укоризненно посмотрела на отца, но улыбалась. … За столом поначалу всё шло именно так, как она мечтала. Соня рассказывала о галереях, Франко — о встречах с партнёрами, Марисса отпускала колкие комментарии, от которых мать то возмущалась, то смеялась. Мия сидела рядом с Мануэлем и старалась верить, что тревога днём была глупостью. Вот он рядом. Вот его плечо почти касается её плеча. Вот семья принимает его как своего. Разве это не доказательство, что всё хорошо? Но Агирре молчал чаще обычного. Он не был груб. Не был холоден открыто. Наоборот: отвечал, когда к нему обращались, улыбался, поднимал бокал, благодарил за блюда. Именно в этом и заключалась странность. Раньше мексиканец спорил бы с Франко о бизнесе, поддразнивал бы Мариссу, ловил бы взгляд Мии через стол, заставляя её краснеть или закатывать глаза. Сейчас он словно играл роль воспитанного гостя. Аккуратно. Убедительно. Без души. — За возвращение домой, — произнёс Франко, поднимая бокал. — За семью. И за людей, которые остаются рядом, даже когда жизнь проверяет их на прочность. — Красиво сказано, милый, — Соня мягко коснулась его руки. Все подняли бокалы. Хрусталь тонко звякнул. Мия посмотрела на Мануэля, ожидая той самой улыбки — их общей, тайной, с лёгкой насмешкой над торжественностью момента. Он тоже поднял бокал, но смотрел не на неё, а на пламя свечи. Блондинка осторожно коснулась его руки под столом. — Ты какой-то тихий, — прошептала она. — Просто устал. — От чего? — От мыслей. — Тогда не думай. Сегодня праздник. Агирре повернулся к ней. На мгновение в его взгляде появилась почти нежность, от которой сердце Мии болезненно сжалось. — Ты всегда умеешь приказывать даже чувствам. — Потому что они плохо себя ведут без контроля. Он улыбнулся, но сразу убрал руку, будто случайное прикосновение стало слишком опасным. Мия замерла. Жест был маленьким, почти незаметным. Никто за столом не обратил внимания: Соня как раз рассказывала Мариссе о платье, которое видела в Париже, Франко спорил с Питером у двери о багаже, смех перекрывал музыку. Но для блондинки весь вечер вдруг сузился до этого движения — его ладонь ушла из-под её пальцев. Так не отстраняются случайно. Она продолжила улыбаться. Даже засмеялась, когда Марисса сказала что-то дерзкое о парижских модниках. Попросила передать салат. Поправила локон. Ответила Соне, что платье действительно великолепное. Снаружи всё оставалось идеальным. Внутри же появилось первое тонкое, почти бесшумное разрушение. … После ужина все перешли в гостиную. Соня раскрывала подарки: Мии достался шёлковый платок нежного оттенка, Мариссе — кожаный браслет, который мать купила, признав, что «это ужасно, но почему-то похоже на тебя». Франко вручил дочерям маленькие коробочки с украшениями и сделал вид, что не заметил, как обе растрогались. Мануэль стоял чуть в стороне у книжной полки. Мия подошла к нему, держа в руках платок. — Красивый? — Очень. — Ты даже не посмотрел. Он опустил взгляд на ткань. — Красивый, правда. — Ману. — Что? — Что с тобой? Вопрос прозвучал тише, чем она хотела. Агирре оглянулся: в другой части гостиной Соня смеялась над чем-то, что сказала Марисса, Франко наливал себе воду. Никто не слушал. — Не сейчас, Мия. — А когда? Завтра? Через неделю? На выпускном? — Я сказал: не сейчас. В его голосе не было злости. Только усталость. И это ранило сильнее. Блондинка выпрямилась. — Хорошо. Не сейчас. Она отошла первой, потому что гордость была последним, что ещё держало её ровно. Остаток вечера прошёл в разговорах, но Мия уже почти не слышала слов. Она смотрела на Мануэля и вдруг видела не любимого, а человека, который что-то скрывает. Не измену — нет, это было бы слишком просто, слишком грубо. Он скрывал отсутствие. Будто какая-то важная часть его уже ушла, а тело из вежливости осталось за столом. … Позже, когда дом начал затихать, Соня поцеловала дочерей на ночь, Франко пожелал всем отдыха, Марисса задержалась у лестницы и внимательно посмотрела на сестру. — Ты бледная. — Я устала. — Мийка. — Не начинай. Рыжеволосая девушка скрестила руки. — Он странный. — Кто? — Не делай вид, что ты глупее, чем есть. Это раздражает. Мия сжала перила. — Марисса, пожалуйста. На этот раз сестра не стала давить. Только подошла ближе и тихо сказала: — Я рядом. Даже если ты решишь делать вид, что ничего не происходит. Блондинка хотела улыбнуться, но не смогла. Она лишь кивнула и поднялась наверх. … В комнате всё ещё пахло её духами, лаком для волос и летним вечером. Мануэль вошёл спустя несколько минут. Мия стояла у зеркала и снимала серьги. — Ты останешься? — спросила она, не оборачиваясь. — Если ты хочешь. Она резко повернулась к нему. — Раньше ты не спрашивал так. — Как? — Будто тебе нужен приказ. Агирре провёл рукой по волосам. — Мия, я правда устал. — Ты всё время устал. От мыслей, от разговоров, от меня? — Я этого не говорил. — Но подумал? Он молчал. Этого оказалось достаточно. Блондинка медленно положила серьгу на столик. В горле поднялся горячий ком, но она не позволила слезам появиться. Не сейчас. Не перед ним. Не в тот момент, когда он смотрит так виновато, будто уже заранее просит прощения за то, что ещё не решился сказать. — Ложись, — произнесла она наконец. — Завтра поговорим. — Мия… — Завтра, Мануэль. Она отвернулась первой. Ночь легла между ними тяжёлой, неуютной тишиной. Они находились в одной комнате, но расстояние казалось больше, чем все километры между Буэнос-Айресом и Мексикой, которые когда-то не смогли их разлучить.

***

Утро выдалось непривычно тихим. Солнечный луч осторожно пробился сквозь щель между занавесками, пробежал по белым простыням и замер на подушке, где ещё хранился след чужого сна. Вторая половина кровати уже остыла. Мия лежала неподвижно, глядя в потолок. Несколько секунд она пыталась понять, что именно разбудило её: свет, тишина или внезапное отсутствие рядом. Потом повернула голову. Мануэля не было. На прикроватной тумбе стоял стакан с водой. На стуле висело её платье с прошлой ночи. Его вещей не осталось вовсе: ни серой футболки, которую он обычно бросал где попало, ни часов на комоде, ни книги, которую мексиканец взял у Франко и так и не вернул. Комната выглядела так, будто его в ней и не было. Будто ночь вымела все следы, оставив только неприятное чувство пустоты. Блондинка села, опустив босые ноги на холодный мраморный пол. Внизу дом уже жил своей утренней жизнью: хлопотала прислуга, где-то открылась и закрылась дверь, в саду послышались голоса работников. Потом до неё донёсся шорох шин по гравию. Машина уезжала. Она встала и подошла к окну. За воротами мелькнул тёмный автомобиль. Не семейный — такси. Мия не успела рассмотреть лицо пассажира, но и без этого знала. Он уехал. Без записки. Без объяснений. Без поцелуя в висок, которым когда-то будил её после ночных разговоров. Без привычного «я позвоню». Просто исчез из комнаты, пока она спала. В ванной было пусто. На полке осталась только её зубная щётка. В зеркале отражалась девушка с растрёпанными золотистыми волосами, бледным лицом и глазами, в которых тревога уже боролась с унижением. Мия провела ладонью по щеке, словно могла стереть это выражение. — Наверное, не хотел будить, — сказала она вслух. Голос прозвучал слишком тихо. И слишком жалко. Она ненавидела жалость. Особенно к себе. Блондинка умылась холодной водой, долго смотрела на своё отражение, потом аккуратно вытерла лицо полотенцем. Нужно было собраться. Придумать объяснение. Убедить себя, что ничего страшного не произошло. Люди уходят утром по делам. Люди не всегда будят друг друга. Люди иногда молчат, потому что устают. Но сердце не верило ни одному доводу. Когда Мия вышла из ванной, взгляд упал на кресло у окна. Накануне вечером Мануэль сидел там, расстёгивая часы. Она помнила, как хотела подойти, обнять его со спины, но не подошла. Из гордости. Или из страха, что он отстранится снова. Теперь кресло пустовало. Она подошла к окну и долго смотрела на сад. Утренний свет делал всё мягким, почти невинным. Фонтан журчал, по дорожке прошла садовница с букетом роз, где-то на кухне звякнула посуда. Мир не рухнул. Особняк не треснул. Никто не прибежал с тревожной новостью. Просто человек, которого она любила, ушёл без прощания. Иногда именно такие маленькие жесты становятся началом большого конца.

***

Тем временем, в другом конце города, жизнь набирала совсем иной ритм. На углу улицы стояла Марисса — лучась той самой вихреватой энергией, которую невозможно было приручить. Сегодня она выглядела особенно довольной собой: чёрная юбка, кожаная куртка, волосы — ярко-алые, солнце отражалось в каждой прядке, делая её похожей на язычок пламени. Рёв мотора прорезал утренний воздух. Неизвестный байк притормозил рядом, и пыль осела золотистым облаком. Седок снял шлем — тёмные волосы, чуть насмешливый взгляд, уверенная полуулыбка. Парень, которого никто в их кругу ещё не знал или думал что не знал. — Опаздываешь, — сказала она, скрестив руки. — Возможно, ты слишком рано пришла, — ответил он, глядя прямо в глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, словно проверяя, кто первым примерит маску равнодушия. Потом Марисса усмехнулась, откинула волосы и села позади него. — Покажи, на что способен, Кристофер. — Держись крепче, — только и сказал он, надевая шлем. Мотор рванул, и чёрный мотоцикл, взревев, исчез за поворотом, оставив после себя запах бензина и свободы. … А в доме Колуччи всё ещё звенела утренняя тишина. Блондинка стояла у окна, не зная, что в этот самый момент жизнь её сестры уже делает первый поворот к переменам. И именно с этого утра — без прощания, без объяснений, без обещаний — всё в их мире начинало меняться.