Миина ошибка

Утро в доме Колуччи начиналось слишком правильно для того, чтобы быть настоящим. За окнами ровно шумел фонтан, в саду уже работали люди, в коридорах тихо двигалась прислуга, стараясь не нарушать привычный порядок. На кухне пахло свежими круассанами, кофе и апельсиновым соком; солнечные пятна ложились на пол аккуратными прямоугольниками, будто даже свет в этом доме знал, где ему позволено находиться. Марисса появилась у задней двери почти бесшумно, что для неё само по себе было подозрительно. Обычно рыжеволосая девушка входила в дом так, словно возвращалась не с прогулки, а с маленькой войны: хлопала дверью, спорила с кем-нибудь ещё до завтрака, бросала куртку на первый попавшийся стул и объявляла, что мир снова пытался её перевоспитать, но потерпел поражение. Сегодня всё было иначе. Она проскользнула внутрь, сняла кожаную куртку и на секунду задержалась у стены, прислушиваясь. В доме было тихо. Слишком тихо. После поездки с Кристофером в голове всё ещё гудел рёв мотора, запах бензина и утренний ветер, ударявший в лицо так резко, что хотелось смеяться. Марисса ненавидела признавать, что ей понравилось. Ещё больше ненавидела признавать, что ей понравился он: самоуверенный, насмешливый, будто заранее знающий, что любая дорога в итоге приведёт туда, куда хочет он. Такие парни обычно выводили её из себя. С Кристофером это тоже произошло — просто раздражение странным образом смешалось с азартом. Она поднялась по лестнице, стараясь не скрипнуть ступеньками, потому что никто, кроме Мии, не должен был знать, где и с кем она провела утро. Не потому, что рыжеволосая бунтарка стыдилась. Стыд вообще редко задерживался в её характере дольше пары минут. Просто в этом доме любая новость мгновенно превращалась в семейное совещание, а ей сейчас совсем не хотелось слушать, как Соня тревожно произносит «Мариссита», а Франко смотрит так, будто уже мысленно проверяет биографию Кристофера до третьего поколения. На втором этаже девушка замерла. Из-за двери комнаты Мии донёсся звук. Очень тихий. Почти незаметный. Не всхлип даже — сбившееся дыхание, которое человек пытается спрятать, прижимая ладонь ко рту. Первая мысль была простой и злой: Мануэль. Вторая оказалась намного страшнее: а если не только он? Марисса сделала шаг ближе, потом остановилась. Между ними с Мией всегда существовала странная, но крепкая договорённость: можно ворваться в комнату без стука, можно критиковать платье, можно ругаться, спорить, говорить резкие вещи, но нельзя лезть туда, куда человек ещё не готов впустить. Это правило они выстрадали не сразу. Слишком разные, слишком гордые, слишком привыкшие защищаться первыми. Когда-то рыжеволосая считала Мию избалованной куклой из витрины, а та смотрела на неё как на ходячий скандал в дешёвой куртке. Теперь они были сёстрами не только по дому, но и по тем тайнам, которые не доверяли никому другому. Марисса положила ладонь на ручку. Дверь не была заперта. За ней снова прозвучал тихий вдох — сломанный, глухой. Рыжеволосая зажмурилась и заставила себя отступить. Если Мия захочет — расскажет сама. А если не захочет, значит, надо будет не давить, а быть рядом достаточно упрямо, чтобы ей стало некуда падать. — Кто бы мог подумать, — пробормотала девушка, пытаясь вернуть голосу привычную насмешку, — пять лет назад я бы рассмеялась, если бы кто-то сказал, что стану лучшей подругой Мии Колуччи. Она быстро прошла в свою комнату, бросила сумку на кровать и начала собирать учебники, хотя мысли уже цеплялись не за тетради, а за тот звук за дверью. Мия плакала редко. Точнее, делала всё, чтобы никто этого не видел. Блондинка могла устроить сцену, могла хлопнуть дверью, могла обидеться с королевским размахом, но настоящие слёзы прятала так тщательно, будто они были пятном на дорогом платье. А сегодня не спрятала достаточно хорошо. … Внизу уже завтракали. Соня сидела за большим дубовым столом в светлом утреннем платье, с чашкой кофе в руках. После возвращения она выглядела отдохнувшей и счастливой, но Марисса знала: мать замечает больше, чем показывает. Франко листал газету, время от времени комментируя новости таким тоном, будто лично разочарован в политике всей страны. Между ними было то спокойное тепло, которое раздражает и трогает одновременно. Они могли спорить из-за пустяков, перебивать друг друга, расходиться во мнениях, но рядом с ними всё равно чувствовалось: эти двое выбрали друг друга давно и до сих пор не передумали. Для Мариссы это всегда было чем-то почти невозможным. — Доброе утро, — сказала она, стараясь звучать бодро. Соня подняла взгляд и сразу прищурилась. — Ты уже где-то была. — Какая подозрительность с утра. — Мариссита. — Я гуляла. Франко опустил газету. — В такой одежде обычно не гуляют. В такой одежде совершают побег. — Папа, я вернулась. Значит, побег не считается. — Это спорное утверждение. Рыжеволосая взяла круассан, откусила кусочек и только тогда, будто между делом, спросила: — А где Мия? Соня удивлённо посмотрела на неё. — Разве не наверху? — Была. Слово вырвалось слишком быстро. Франко заметил. Его взгляд стал внимательнее. — Что значит «была»? Марисса не успела придумать ответ. На пороге появилась Мия — и кухня будто на секунду потеряла воздух. Блондинка была одета безупречно: светлая блузка, юбка, аккуратно уложенные волосы, тонкий аромат дорогих духов. Всё на месте. Всё идеально. Именно поэтому стало страшно. Макияж скрывал следы бессонной ночи, но не мог стереть бледность. Под глазами залегли тонкие тени, губы были слишком плотно сжаты, а взгляд скользнул по комнате так, будто ей нужно было не поздороваться, а выдержать удар. — Доброе утро, милая, — мягко сказала Соня. — Садись, я как раз хотела… — Я не голодна, — перебила Мия. Голос звучал ровно. Почти пусто. Франко медленно сложил газету. — Ты бледная. — Просто плохо спала. — Мануэль уже уехал? — спросила Соня, и вопрос прозвучал невинно только для того, кто не смотрел на лицо дочери. Пальцы Мии крепче сжали ремешок сумки. — Да. Марисса заметила это движение и почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. — Он попрощался? — не удержалась она. Блондинка посмотрела на неё. Всего на секунду. Но в этом взгляде было столько боли, что рыжеволосая пожалела о вопросе раньше, чем договорила. — Питер уже ждёт, — сказала Мия. — Я поеду с ним. — Ты даже сок не выпьешь? — Соня поднялась. — Мам, пожалуйста. Не сейчас. Это мам ударило сильнее любого крика. Мия редко позволяла себе звучать маленькой. А сейчас в двух словах прорезалась усталость ребёнка, который всю ночь пытался быть взрослым и проиграл. Она вышла, оставив после себя запах духов и ощущение холода, которое мгновенно заполнило кухню. Марисса отложила круассан. — Я её догоню. — Марисса, — позвал Франко. Дочь остановилась у двери. — Я присмотрю за ней, пап. Колуччи хотел сказать что-то ещё, но Соня коснулась его руки. Иногда родителей спасает только то, что дети не позволяют им любить слишком громко.

***

На улице утренний воздух был уже тёплым, густым, пропитанным солнцем и тревогой. У ворот стоял чёрный седан. Питер держал дверь открытой, но пассажирка на заднем сиденье смотрела в окно так неподвижно, словно её отделяла от мира толстая стеклянная стена. Марисса без разрешения села рядом. — Я с тобой. — Я не просила. — А я не спрашивала. Питер осторожно закрыл дверь и сел за руль. Машина мягко тронулась с места, особняк Колуччи остался позади — вместе с завтраком, родительскими взглядами и теми вопросами, от которых обе пока бежали. Несколько минут они ехали молча. Мия смотрела в окно, пальцы лежали на сумке, но были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Марисса украдкой наблюдала за ней. Та, кто обычно заполняла любую тишину словами, сейчас молчала так, будто внутри каждое слово имело цену. — Он ушёл утром? — наконец спросила рыжеволосая. Блондинка закрыла глаза. — Да. — Ничего не сказал? — Нет. — Мийка… — Не надо. — Я просто хочу понять. — Я сама хочу понять. Ответ прозвучал тихо, без злости. От этого стало ещё хуже. Марисса отвернулась к окну и прикусила губу. Её обычная реакция на боль близких людей была простой: найти виноватого и уничтожить хотя бы словами. Но сейчас Мия не нуждалась в громкой защите. Она держалась за остатки самообладания, как за тонкую нить, и любое резкое движение могло оборвать её окончательно. — Ты плакала утром, — сказала рыжеволосая уже мягче. Мия вздрогнула. — Ты слышала? — Да. — И не вошла? — Хотела. Блондинка медленно повернула к ней лицо. — Почему не вошла? Марисса пожала плечом, но без привычной бравады. — Потому что иногда дверь закрыта не для того, чтобы её ломали. Даже если она не заперта. Мия смотрела на неё долго. Потом губы дрогнули — не улыбка, скорее признание, что удар пришёлся слишком близко к сердцу. — Спасибо. — Не благодари заранее. Я всё ещё могу начать кричать. — На кого? — Список уточняется. На этот раз блондинка почти улыбнулась. Почти. Но тут же отвернулась обратно к окну, и короткая вспышка тепла погасла.

***

Elite Way встретил их привычным шумом. У ворот толпились студенты, кто-то спорил о расписании, кто-то обсуждал вечеринку, кто-то репетировал песню прямо на ступенях, совершенно не заботясь о том, что окружающие не подписывались на утренний концерт. Для любого другого дня всё это было бы нормальным: яркие голоса, хлопанье шкафчиков, смех, флирт, ссоры, преподаватели, пытающиеся изображать власть над хаосом. Но для Мии звуки казались далёкими, будто доносились из другой жизни. Она вышла из машины слишком ровно. Поправила волосы, подняла подбородок и двинулась к входу с той самой походкой, которую в школе знали все: уверенная, красивая, немного театральная. Королева Elite Way не могла позволить себе рассыпаться на глазах у публики. Марисса шла рядом и видела, сколько усилий стоит каждый шаг. — После занятий поговорим? — спросила она. — У меня дела. — Какие? — Просто дела. — Это связано с Мануэлем? Мия резко остановилась. — Марисса. — Ладно. Я поняла. Не сейчас. Блондинка смягчилась почти сразу. — Прости. Я не хотела. — Хотела. Но я переживу. — Я правда не могу сейчас. — Тогда потом. Мия кивнула и ушла по коридору, а рыжеволосая осталась на месте, глядя ей вслед. С каждой минутой тревога становилась тяжелее. Это была не обычная ссора. Не обида из-за невнимания. Не каприз. Внутри Мии происходило что-то, для чего даже её роскошные маски оказались слишком тонкими. У шкафчиков Пабло Бустаманте заметил её первым. Высокий блондин стоял у стены с учебником в руках, но явно не читал. Увидев Мию, он выпрямился, словно хотел подойти, но передумал. Его взгляд изменился сразу: стал осторожным, тревожным, слишком открытым для человека, который привык прятать чувства за шутками и самоуверенностью. Мия тоже его увидела — и на мгновение растерялась. Пабло знал её слишком давно. С детства. С тех времён, когда она ещё не умела правильно наносить блеск для губ, но уже умела командовать всеми вокруг. Он видел её капризной, смешной, злой, влюблённой, потерянной. И именно поэтому сейчас его взгляд был опасен: он мог заметить то, что она пыталась спрятать. — Эй, — осторожно сказал Бустаманте, подходя ближе. — Ты в порядке? Вопрос был простой. Почти невинный. Но Мия вдруг почувствовала, что если он скажет ещё хоть слово мягким голосом, она расплачется прямо посреди коридора. А этого нельзя. Нельзя. — Оставь меня в покое, Бустаманте, — резко бросила она. Пабло замер. Несколько студентов обернулись. Кто-то притих, кто-то заинтересованно приподнял брови. В Elite Way чужая драма всегда находила зрителей быстрее, чем учитель — мел. Блондин тут же понял: она не хотела ранить. Она защищалась. Но всё равно было больно. — Ладно, — тихо сказал он. — Как скажешь. Мия прошла мимо, почти не дыша. Только свернув за угол, она позволила себе остановиться у окна и закрыть глаза. Сердце колотилось слишком сильно. Пабло не виноват. Никто не виноват. Нет, один человек всё-таки виноват, но она ещё не была готова произнести это даже мысленно.

***

Весь день проходил как сквозь мутное стекло. На занятиях преподаватели что-то объясняли, мел скрипел по доске, рядом кто-то шептался, передавал записки, смеялся. Мия сидела прямо, делала вид, что записывает, но буквы расползались перед глазами. Две полоски. Уход Мануэля. Его голос накануне. Его «не сейчас». Его пустая половина кровати. А ещё — ресторан. Он позвонил ей чуть позже, уже после первого занятия. Телефон завибрировал в сумке, и она едва не выронила ручку, увидев имя на экране. Мануэль. Мия вышла в коридор, стараясь не привлекать внимания. — Да? На том конце была короткая пауза. — Привет. Она закрыла глаза. От одного этого слова внутри всё болезненно сжалось. — Привет. — Прости за утро. Я… должен был разбудить тебя. — Да. Должен был. Ещё одна пауза. — Нам нужно поговорить. Мия прижалась плечом к прохладной стене. Эти слова могли означать всё что угодно. Разрыв. Объяснение. Извинение. Новую ложь. Но она, как последняя идиотка, услышала в них шанс. — О чём? — О нас. Я вёл себя как придурок. Знаю. Хочу всё исправить. Она молчала, потому что голос мог дрогнуть. — Давай вечером встретимся? — продолжил Агирре. — В том ресторане. Помнишь? Где я впервые сказал, что люблю тебя. Помнила. Конечно, помнила. Мия помнила скатерть цвета слоновой кости, старое пианино у стены, смешного официанта, который всё путал, и Мануэля, невероятно нервного, хотя он пытался казаться уверенным. Помнила, как он сказал «люблю» не идеально, не красиво, почти сердито — будто проиграл битву с самим собой и злился, что это заметно. Тогда она поверила ему всем сердцем. — В семь? — спросила она. — В семь. Я буду ждать. Она хотела сказать: мне нужно рассказать тебе кое-что важное. Хотела произнести прямо сейчас, пока он не успел исчезнуть снова. Но слова застряли. Такие новости не говорят по телефону в школьном коридоре. Не бросают между звонком и уроком. Не произносят человеку, чьи чувства и без того стали похожи на тонкий лёд. — Хорошо, — выдохнула Мия. — Я приду. Когда разговор оборвался, она долго смотрела на погасший экран. Где-то в глубине души робкая, почти стыдная надежда подняла голову. Может быть, не всё потеряно. Может быть, он испугался будущего, но не её. Может быть, уход утром был трусостью, а не равнодушием. Может быть, когда узнает о ребёнке, всё наконец станет честным. Потом Мия вспомнила тест. И мир снова качнулся.

***

Ночью она почти не спала. После ухода Мануэля — ещё до рассвета, ещё до того, как дом проснулся, — она сидела на краю кровати с маленьким аптечным пакетом в руках. Купила его накануне, сама не зная зачем. Вернее, зная, но отказываясь признавать. Задержка. Странная слабость. Тошнота по утрам. Слишком резкие запахи. Слишком сильная усталость. Всё складывалось в очевидный ответ, а она упорно пыталась сделать вид, что арифметика жизни может ошибиться. В ванной свет был безжалостным. Белая плитка, холодная раковина, её бледное лицо в зеркале. Тест лежал на краю ванны, маленький, пластиковый, до смешного обычный. Таких тысячи. Миллионы. Женщины покупают их каждый день, кто-то — с надеждой, кто-то — со страхом. Для Мии этот кусок пластика стал приговором и чудом одновременно. Одна полоска появилась быстро. Она успела выдохнуть. Потом проступила вторая. Яркая. Чёткая. Без права на торг. Мия долго смотрела на неё, не понимая, почему не падает. Почему мир не издаёт никакого звука. Почему из крана всё так же капает вода, почему за дверью спит дом, почему её сердце бьётся, если прежняя жизнь только что закончилась. Потом она зажала рот ладонью и сползла на пол. Плакать громко было нельзя. Соня могла услышать. Франко мог подняться. Марисса могла войти без стука. Поэтому крик ушёл в полотенце, в колени, в холодную плитку. Она дрожала всем телом, обхватив себя руками, и повторяла одни и те же слова, будто они могли отменить реальность: — Нет… нет, пожалуйста… это ошибка… Но тест не спорил. Не жалел. Не объяснял. Просто показывал правду. Ей было семнадцать. Семнадцать. Она всё ещё училась. Всё ещё зависела от родителей. Всё ещё боялась сказать отцу, что не знает, чего хочет от жизни. Всё ещё могла плакать из-за мужчины, который утром ушёл без прощания. — Я же сама ещё ребёнок, — прошептала Мия, глядя на своё отражение в нижней части зеркала. — Как я могу быть мамой? Слово «мама» прозвучало чужим. Огромным. Невозможным. А потом она положила ладонь на живот — и перестала плакать. Не сразу. Не потому, что стало легче. Просто где-то под ужасом, под стыдом, под растерянностью возникло что-то ещё. Тихое. Непонятное. Почти незаметное. Там, внутри, уже была жизнь. Не ошибка. Не наказание. Не скандал. Жизнь. Её ребёнок. И его. Имя Мануэля всплыло в голове и больно ударило. Мия закрыла глаза. Он должен знать. Он имеет право знать. И она — имеет право не нести это одна. … После звонка Агирре она почти решилась всё рассказать вечером. Почти. Но до вечера нужно было дожить. И ещё — убедиться. Именно поэтому после занятий она не пошла в ресторан. Она поехала в клинику. Решение пришло внезапно, но оказалось единственным, которое не вызывало отвращения к самой себе. Мия не могла идти к Мануэлю с тестом в сумке, цепляясь за его реакцию, как за спасательный круг. Ей нужно было услышать от врача. Увидеть. Понять. Признать. Частная клиника находилась в тихом районе, где даже деревья будто росли спокойнее. Питер привёз её к боковому входу, не задавая лишних вопросов, но его взгляд в зеркале был внимательным. — Мне подождать, детка? Мия кивнула. — Пожалуйста. Он не спросил зачем. За это она была ему благодарна больше, чем могла сказать. … Внутри пахло хлоркой, лекарствами и чем-то сладковато-горьким. Белые стены, мягкий свет, тихие шаги медсестёр. Девушка заполнила документы дрожащей рукой и соврала о спокойствии так убедительно, что регистратор не стала смотреть дольше положенного. В кабинете врач оказалась женщиной лет сорока с усталым, но добрым лицом. Она говорила спокойно, без лишней сентиментальности, и именно это помогло Мии не развалиться. Холодный гель на коже заставил её вздрогнуть. Датчик скользнул по животу. На мониторе появились чёрно-белые тени, непонятные линии, мерцающее пятно. — Вот, — тихо сказала врач. — Видите? Мия не видела ничего. Только хаос. Только свет и тень. — Это…? — Сердцебиение стабильное. Срок примерно шесть недель. Шесть недель. Галапагосы. Воспоминание вспыхнуло слишком ярко: солнце, песок, смех, Мануэль, который тогда ещё смотрел на неё так, будто весь мир закончится, если она уйдёт дальше чем на метр. Его руки. Его голос. Её уверенность, что любовь способна выдержать всё. На экране мерцала крошечная точка. И вдруг Мия услышала. Тихий ритм. Быстрый. Живой. Сердце. Её сердце словно остановилось, чтобы уступить место этому звуку. Слёзы потекли сами собой. Уже не такие, как ночью. Не истеричные, не рваные. Другие. Она лежала на кушетке, глядя на монитор, и впервые за последние сутки не чувствовала себя пустой. Внутри неё было не разрушение. Там было начало. — Всё хорошо? — спросила она почти беззвучно. Врач посмотрела на неё мягко. — На данный момент всё выглядит нормально. Вам нужно беречь себя, меньше нервничать, нормально питаться. И подумать, кто сможет вас поддержать. Мия отвернулась к экрану. Поддержать. Мануэль. Родители. Марисса. Пабло почему-то тоже мелькнул в голове — его тревожный взгляд в коридоре, осторожное «ты в порядке?». Она тут же отогнала эту мысль. Пабло не должен быть частью этого. Не сейчас. Не так. Когда она вышла из клиники, вечер уже окрашивал город в янтарные тона. Питер открыл дверь машины и внимательно посмотрел на её лицо. — Всё хорошо? Мия села на заднее сиденье, положила ладонь на живот и впервые за день улыбнулась. Слабо, устало, но по-настоящему. — Да, Питер. Кажется… да. Он ничего не сказал, только кивнул и повёл машину обратно через город.

***

Буэнос-Айрес за окном жил своей обычной жизнью: автобусы, мотоциклы, продавцы у витрин, школьники с рюкзаками, женщины с пакетами, мужчины у газетных киосков. Всё двигалось, шумело, спорило, смеялось. Мия смотрела на улицы и чувствовала, как внутри медленно рождается странная уверенность. Будущее всё ещё пугало. Мануэль всё ещё был непонятным, далёким, пугающе чужим. Родители могли не простить. Мир мог осудить. Но теперь она была не одна. Она осторожно коснулась живота. — Он поймёт, — прошептала она. — Испугается, конечно… но поймёт. Эта надежда была наивной. Где-то глубоко Мия знала это. Но иногда человек держится не за правду, а за то, что позволяет ему сделать следующий вдох. … Она не поехала в ресторан. Не смогла. Вместо этого попросила Питера отвезти её обратно в Elite Way. Ей нужно было забрать учебники, прийти в себя и решить, как говорить с Мануэлем. Не по телефону. Не второпях. Не в ресторане, где официанты будут улыбаться, а пианино играть слишком красивую музыку для такого разговора. Она скажет ему завтра. Или сегодня, если он найдёт её. Но скажет обязательно. … Когда машина подъехала к колледжу, день уже клонился к вечеру, но в здании всё ещё было шумно. Некоторые студенты задержались после занятий, кто-то репетировал, кто-то сидел в кафетерии, кто-то просто не спешил домой, потому что Elite Way умел быть клеткой и убежищем одновременно.

***

А в кафетерии, у окна, сидел Пабло. Он сжимал ладонями горячую чашку кофе, хотя напиток давно перестал быть горячим. Усталость тянула плечи вниз — не от уроков, не от тренировок, не от обычной школьной суеты. Бустаманте слишком долго наблюдал, как Мия гаснет на глазах, и ненавидел собственное бессилие. Он мог быть резким, самоуверенным, иногда невыносимым. Мог спорить с преподавателями, бесить друзей, притворяться, что всё в жизни даётся легко. Но рядом с ней вся эта броня становилась бесполезной. Мия Колуччи была его давней слабостью. Не новой. Не случайной. Не той, которую можно объяснить красивой улыбкой или детской привязанностью. Он любил её давно, тихо и неправильно. Любил, когда она выбирала другого. Любил, когда сияла рядом с Мануэлем. Любил даже тогда, когда сам пытался строить что-то с Мариссой, убеждая себя, что рыжеволосая буря сможет вырвать из сердца блондинку с фамилией, от которой у него с детства начиналась внутренняя война. Не смогла. Марисса была важной. Настоящей. Живой. С ней было легко ссориться, легко смеяться, легко чувствовать себя свободным. Но любовь к Мии сидела глубже — как старая рана, которая не кровоточит каждый день, но всегда напоминает о себе, стоит неловко повернуться. Сегодня эта рана болела особенно сильно. Он видел её утром. Бледную, натянутую, отчаянно гордую. Видел, как она сорвалась на него, а потом почти сразу пожалела. Видел, как Агирре избегает разговоров, как прячет глаза, как ходит по коридорам с видом человека, который уже сделал что-то подлое, но ещё не готов признаться. Пабло пытался поймать Мануэля после второго занятия, но мексиканец отмахнулся, сославшись на дела. После третьего — исчез. После четвёртого — вернулся слишком спокойным. Что-то шло не так. Эта мысль крутилась в голове, как плохая мелодия. … Кафетерий наполнял привычный гул: звон ложек о чашки, смех студентов, запах кофе и свежей выпечки. В этом хаосе он сидел у окна, глядя сквозь стекло на двор, где листья кружились под лёгким ветром. Блондин сжал ладонями чашку, будто пытаясь согреться изнутри. Усталость тянула плечи вниз — не от занятий, а от бессилия. Он слишком долго наблюдал, как та, кого любил молча, медленно гаснет на глазах, и ничего не мог сделать. В груди поселился глухой страх, тяжёлый, как камень. Что-то идёт не так, — повторял он мысленно, словно предчувствие уже знало, куда ведёт дорога. Рядом вдруг раздался звонкий, нарочито весёлый голос — резкий, будто нож по стеклу. Пабло узнал его сразу. Соль Риваролла. Девушка стояла у стойки, крутя в руках телефон и громко разговаривая, не заботясь о слушателях. Она всегда говорила так, будто вокруг не люди, а декорации. Сначала Бустаманте хотел отгородиться: чужие разговоры его не касались, особенно если в них участвовала Соль. Но слова, произнесённые почти с насмешкой, заставили всё внутри застыть. — Сабрина, он почти уже мой. Эта дурочка Колуччи даже не подозревает ни о чём, — прозвенел голос, и смех, сухой, победный, прорезал шум кафетерия. Пальцы Пабло дрогнули. Кофе плеснулся через край, обжигая ладонь, но он даже не заметил. Соль отвернулась к окну, явно наслаждаясь собственной тайной. — Мануэль не может бросить её прямо сейчас, боится ранить, — продолжала она. — Но обещал всё уладить. Скоро будет только со мной. Имя прозвучало как удар. Мануэль. Пабло медленно поднял голову. В ушах зазвенело. Весь кафетерий — смех, голоса, звон посуды — вдруг отдалился, стал плоским и неважным. Остался только голос Соль. — Ему надоело это притворство, — говорила Риваролла. — Представляешь, он говорит, она липнет, жалуется, не даёт дышать. Наивная, скучная… Слишком много драмы для девочки, которая думает, что весь мир должен падать к её ногам. Стул с грохотом отлетел назад. Несколько человек обернулись. Кто-то замолчал. Но Пабло уже был на ногах. Соль тоже повернулась, телефон всё ещё у уха. На мгновение в её глазах мелькнуло раздражение, потом узнавание, потом — плохо скрытая тревога. — Ой, Бустаманте, — протянула она. — Подслушивать некрасиво. Он шагнул ближе. — Что ты сказала? Соль приподняла бровь. — Не знаю, о чём ты. — Не играй со мной. — А то что? Пабло посмотрел на неё так, что улыбка девушки стала менее уверенной. — Мануэль и ты? — Спроси у него. — Я спрашиваю у тебя. Риваролла на секунду замолчала, потом пожала плечом, решив, видимо, что скрывать уже поздно, а унизить Мию — всё ещё приятно. — Они с Мией давно разваливаются. Все это видят. Просто твоя дорогая принцесса предпочитает жить в мире, где её все обожают. Мануэль устал. Такое бывает. Внутри Пабло что-то оборвалось. Он видел Мию утром. Видел её лицо. Видел, как она держится из последних сил. И пока она пыталась понять, что с человеком, которого любит, этот человек обсуждал с другой, как «уладить» её. Предал. Слово ударило в висок. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — тихо спросил он. Соль усмехнулась. — А ты? Всё ещё играешь в благородного рыцаря? Она выбрала не тебя, Пабло. Сколько можно стоять в очереди за чужой любовью? Эти слова могли бы ранить. В другой день — ранили бы. Но сейчас они пролетели мимо. Потому что речь была не о нём. Речь была о Мии. Он развернулся и вышел из кафетерия так резко, что у двери едва не столкнулся с каким-то первокурсником. В коридоре воздух показался слишком холодным. Бустаманте остановился у стены, достал телефон и сразу набрал Мариссу. Один гудок. Второй. Третий. Звонок оборвался. — Чёрт. Он набрал снова. Без ответа. Наверное, рыжеволосая была на занятии, спорила с преподавателем или снова отключила звук, потому что «телефон не должен командовать её жизнью». В другой ситуации Пабло бы разозлился. Сейчас злость была роскошью, на которую не оставалось времени. Он написал короткое сообщение: «Позвони мне срочно. Это про Мию. Очень важно». Пальцы дрожали. Он ненавидел это. Ненавидел, что именно ему придётся сказать. Ненавидел Мануэля за трусость, Соль — за самодовольство, себя — за то, что не понял раньше. Воздух в коридоре резал лёгкие, как стекло. Он играет с ней. Пока она верит. Пока она не знает. … Пабло вышел во двор. Повсюду была жизнь: смех у лестницы, разговоры возле фонтана, кто-то репетировал песню под гитару, кто-то спорил о завтрашней контрольной. Всё казалось до нелепости неуместным. Мир не имел права быть таким обычным, когда где-то рядом рушилась вселенная одного человека. И вдруг он увидел её. … Мия входила в холл со стороны главного входа, будто не касаясь земли. Лёгкая улыбка лежала на губах, спокойствие читалось в каждом шаге. В ней было что-то новое, неуловимое. Не прежнее показное сияние, не привычная игра в идеальную Колуччи. Другое. Тихая собранность. Осторожная надежда. Внутренняя сила, которой утром ещё не было. Даже походка изменилась — стала медленнее, увереннее, женственнее. Пабло замер. Это уже не та девчонка, которая когда-то бросала резкие слова, скрывая ранимость. Перед ним стояла девушка, вдруг ставшая старше за один день. Почти женщина. И это пугало сильнее, чем её утренняя бледность. Он знал: она не в курсе. Не подозревает. В тот самый момент, когда её глаза снова сияют надеждой, где-то рядом уже рушится эта надежда. Бустаманте шагнул вперёд. Имя вырвалось само собой, едва слышно: — Мия… Она обернулась. Мгновение — и улыбка померкла. В глазах мелькнуло что-то настороженное. Сначала удивление, потом вопрос, потом тревога. — Что случилось? — спросила она тихо. Он молчал. Все заготовленные слова вдруг стали бессмысленными. Как сказать, что её мир рушится? Как сказать, что человек, ради которого она жила, лгал? Как произнести это так, чтобы не сломать её окончательно? — Пабло… — прошептала Мия, делая шаг ближе. — Ты пугаешь меня. Он выдохнул. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Она побледнела. — Это о Мануэле? Бустаманте не ответил сразу. И именно эта пауза сказала ей больше, чем любые слова. … Где-то за окном звонил звонок на следующую пару. В коридоре кто-то рассмеялся. Жизнь шла дальше, беспощадно обычная, слишком громкая для чужой боли. Но для них двоих в этот момент всё остановилось.