Миина ошибка

Ночь над Буэнос-Айресом была влажной, тяжёлой и слишком тихой для города, который обычно не умел молчать. Дождь только начинался — мелкий, холодный, почти незаметный, но уже оставлявший на стекле длинные дрожащие следы. Машины неслись по проспекту, отражая фарами мокрый асфальт, вывески аптек и кафе расплывались цветными пятнами, а светофоры казались чужими, бессмысленными, будто весь мир вдруг превратился в декорацию к кошмару, из которого невозможно проснуться. Пабло сидел на заднем сиденье, сжимая телефон в руке так крепко, что побелели пальцы. Экран давно погас, но он всё равно продолжал смотреть на него, словно мог силой взгляда заставить появиться сообщение. Мия. Одно слово. Один звонок. Хоть что-нибудь. Но телефон молчал. Рядом Марисса почти не дышала. Рыжеволосая девушка сидела прямо, вцепившись в край сиденья, и смотрела вперёд так напряжённо, будто пыталась увидеть больницу за несколько кварталов до неё. Кристофер держал её за руку, но впервые не пытался шутить, не пытался смягчить страх дерзкой фразой. Его лицо было жёстким, собранным, взрослым. Андерсон понимал: сейчас рядом с Мариссой нельзя быть мальчишкой. Нужно быть опорой, даже если внутри всё тоже трещит. … В другой машине ехали Франко и Соня. Сеньора Рэй всю дорогу прижимала ладони к губам и беззвучно повторяла молитву. Муж сидел рядом, неподвижный, с каменным лицом. Только пальцы, судорожно сжавшиеся на колене, выдавали, чего ему стоит это молчание. Франко Колуччи всегда умел решать проблемы. Деньгами, связями, влиянием, железной волей. Но сейчас речь шла не о сделке, не о репутации, не о бизнесе. Где-то впереди, в холодных больничных стенах, лежала его дочь. Его маленькая девочка. И впервые за долгие годы он не знал, что сделать, чтобы всё исправить. … Позади, в третьей машине, ехал Мануэль. Его никто не звал, но и выгнать в тот момент не успели. Мексиканец сидел один, склонив голову, с разбитой губой, с кровью на рукаве и с такой пустотой внутри, что даже страх казался запоздалым. Он хотел увидеть Мию. Хотел сказать правду. Хотел объяснить, что сегодня собирался закончить всё с Соль, что понял, что ошибся, что был трусом, идиотом, кем угодно. Но каждое возможное слово рассыпалось ещё до того, как доходило до губ. Потому что какая разница, что он понял теперь?

***

Когда машины остановились у больницы, дождь усилился. Свет над входом бил в глаза, стеклянные двери раскрывались и закрывались автоматически, пропуская людей с лицами, на которых всегда было одно и то же выражение: надежда, перемешанная с ужасом. Компания почти ворвалась внутрь. … Коридоры больницы тянулись бесконечным лабиринтом. Белые стены, слишком яркий свет, запах антисептика и холодного металла — всё давило на грудь, усиливая тревогу, от которой перехватывало дыхание. Здесь даже шаги звучали иначе: глухо, резко, будто каждый удар каблука или подошвы по полу отсчитывал секунды до приговора. Впереди шёл Серхио Бустаманте. Старший Бустаманте держался собранно, почти холодно, но его глаза выдавали напряжение. Рядом двигался Пабло, хотя эта близость казалась случайной: блондин будто не видел никого вокруг. Взгляд был устремлён вперёд, дыхание сбивалось, пальцы то сжимались, то разжимались. За ними шли Марисса с Кристофером. Чуть позади — Франко и Соня. Мануэль держался в стороне, словно сам понимал, что не имеет права стоять рядом с семьёй Колуччи. У стойки регистрации Серхио остановился резко. — Сеньорита Мия Колуччи, — произнёс он коротко. — Её доставили сегодня. В какой она палате? Молодая медсестра, усталая брюнетка с потускневшими глазами, вздрогнула от резкости его тона, но спорить не стала. Пальцы быстро забегали по клавиатуре. Взгляд метнулся к экрану, потом к людям, застывшим перед ней. — Она в реанимации, — тихо сказала сотрудница больницы. — Второй этаж, по коридору направо. Но… Договорить девушка не успела. Старший Бустаманте уже кивнул и направился к лифтам. — Благодарю. Остальные последовали за ним. В их шагах чувствовалась торопливая решимость, почти отчаяние. Стены вокруг казались всё выше, свет — холоднее, воздух — гуще. Никто не говорил. Казалось, любое слово может разрушить хрупкое равновесие между надеждой и ужасом. У лифта молчание стало невыносимым. Металлические двери закрылись, отразив в стальной поверхности бледные, измученные лица. Когда кабина дёрнулась вверх, Марисса зажмурилась и прошептала: — Только бы она была жива… Андерсон сжал её руку. Ничего не сказал. Ему нечего было предложить, кроме собственного присутствия, а иногда именно это и было единственным, что можно дать человеку, который разваливается рядом. Пабло стоял у панели с кнопками и смотрел на цифру второго этажа так, будто мог заставить лифт двигаться быстрее силой взгляда. В голове крутилась одна мысль: я должен был быть рядом. Должен был заметить раньше. Не отпускать её одну. Понять, что сообщение написала не она или что за этими словами скрыто что-то страшное. Все эти «должен» били по вискам, хотя разум понимал: прошлого уже не изменить. … На втором этаже их встретила надпись, выжженная красными буквами: Реанимация. Рядом стоял охранник — крупный мужчина с суровым лицом и усталыми глазами человека, который слишком часто видел чужую панику. — Войти нельзя, — произнёс он твёрдо, перегораживая путь. — Девушке делают операцию. Любое вмешательство может стоить ей жизни. Слова прозвучали как приговор. Сеньора Рэй прижала руку к груди и едва не потеряла равновесие. Колуччи тут же обнял жену за плечи, но сам выглядел так, будто перестал дышать. Рыжеволосая закрыла лицо ладонью, плечи задрожали. Кристофер притянул невесту ближе, не позволяя ей осесть на пол. Пабло остановился напротив двери. За ней была Мия. Где-то там, под белым светом операционных ламп, среди голосов врачей, аппаратов и чужих рук, боролась за жизнь девушка, которая вчера ещё смеялась у него на груди. Девушка, которой он обещал быть рядом. Девушка, которую не смог защитить. Бустаманте медленно повернул голову к Мануэлю. Агирре стоял чуть в стороне, опустив взгляд. В его лице не осталось ничего от прежнего самоуверенного парня, который умел улыбаться так, будто любая вина рано или поздно простится. Сейчас перед ними был человек, раздавленный собственным запоздалым раскаянием. Губы дрожали, пальцы сжимались до боли, на щеке ещё темнел след удара. — Если бы не ты… — выдохнул Пабло сквозь зубы. Марисса тут же положила руку ему на плечо. — Не сейчас, — прошептала она. — Прошу. Блондин резко вдохнул, будто сдерживая внутри зверя. Потом отвернулся к двери реанимации. … Минуты потянулись мучительно медленно. За дверью слышались отдалённые голоса, гул шагов, металлическое звяканье инструментов — всё сливалось в один бесконечный кошмар. Мать Мии тихо плакала, спрятав лицо в плечо мужа. Франко держал её и смотрел в пустоту. Марисса сидела на жёстком пластиковом стуле, сжимая ладонь жениха так крепко, что пальцы побелели. Серхио говорил по телефону короткими фразами: полиция, больница, камеры, дороги, выпускной вечер, последние звонки, последние сообщения. Он уже действовал. Потому что действие было единственным способом не дать ужасу поглотить всех. — Да, проверьте камеры у Elite Way. Все выходы. Не только главный. И парковку. Особенно парковку. Мне нужны записи за последний час до исчезновения. Нет, не завтра. Сейчас. Он говорил негромко, но каждое слово резало воздух. В обычной жизни эта властность могла раздражать. Сейчас она удерживала всех от полного бессилия. Франко вдруг поднял голову. — Серхио. Старший Бустаманте оборвал разговор и повернулся. — Да? — Кто бы это ни сделал… найди. В голосе главы семьи Колуччи не было крика. Только холодная просьба, страшная именно своей сдержанностью. — Найду, — ответил мэр. — Но сейчас главное — чтобы она выжила. Соня сдавленно всхлипнула. — Не говори так. — Соня… — Франко прижал жену крепче. — Нет, — сеньора Рэй покачала головой. — Не говорите так, будто есть другой вариант. Она выживет. Она обязана. Марисса резко поднялась. — Мама права. Мия выживет. Она упрямая. Невыносимая. Если кто-то скажет ей сдаться, она назло встанет и поправит помаду. Голос рыжеволосой дрогнул на последнем слове. Кристофер осторожно коснулся её плеча. — Она ещё будет командовать нами всеми, — сказал он тихо. — Конечно будет, — Марисса попыталась усмехнуться, но улыбка вышла сломанной. — И первой скажет, что я ужасно выгляжу после этой ночи. На несколько секунд в коридоре появилось что-то похожее на жизнь. Не радость. Не надежда даже. Просто память о Мии — живой, резкой, красивой, упрямой до невозможности. И именно это помогло им продержаться ещё несколько минут. Пабло не садился. Он ходил вдоль стены туда-сюда, останавливался у двери, снова отходил, сжимал кулаки, закрывал глаза. Внутри всё горело. — Она сильная, — пробормотал он, не то себе, не то сестре Мии. — Она должна справиться. Рыжеволосая подняла на него взгляд. В её глазах было столько страха, что Бустаманте почти пожалел, что произнёс это вслух. — Она справится, — сказала девушка тихо. — Потому что иначе… иначе я не знаю, как жить дальше. Никто не ответил. Мануэль всё это время молчал. Иногда он делал движение, словно хотел подойти ближе, но тут же замирал. Каждый взгляд в его сторону был стеной. Даже воздух вокруг семьи Колуччи будто отталкивал его. И всё же Агирре не уходил. Может быть, из чувства вины. Может быть, потому что трусость наконец закончилась там, где уже ничего нельзя было исправить. Соль не было. И это отсутствие почему-то тоже давило. Все знали: если бы Риваролла оказалась здесь, Марисса не сдержалась бы. Возможно, и Пабло тоже. Но виновата ли была Соль в исчезновении Мии? Или кто-то воспользовался хаосом выпускного? Эта мысль ещё не обрела форму, но уже ползла по коридору, как холодный сквозняк. Когда напряжение стало невыносимым, старший Бустаманте попросил жену, Мору, и родителей Кристофера спуститься вниз — взять кофе, перевести дух, сообщить тем, кто ещё ничего не знает. Они ушли неохотно, словно боялись, что за эти несколько минут произойдёт самое страшное. Но коридор всё равно не стал просторнее. Тревога занимала слишком много места. … И вдруг дверь операционной открылась. На пороге появился врач — высокий мужчина в защитной шапочке, с усталым лицом и осунувшимися глазами. На халате виднелись следы крови. Он снял маску, и по выражению лица стало ясно: человек слишком долго держал себя в руках, чтобы сейчас не сказать лишнего. Все вскочили одновременно. — Доктор! Как она?! — воскликнули сразу несколько голосов. Медик поднял руку, призывая к тишине. — Девушка жива. Воздух в коридоре дрогнул. Соня всхлипнула, Марисса зажала рот ладонью, Пабло на секунду закрыл глаза. Но облегчение не успело стать настоящим. — Но состояние крайне тяжёлое, — продолжил врач. — Операция была сложной. Полученные травмы серьёзные. Мы сделали всё возможное, чтобы стабилизировать её. Отец Мии шагнул вперёд. — Что с моей дочерью? Доктор посмотрел сначала на него, потом на сеньору Рэй, будто заранее просил прощения за слова, которые обязан произнести. — Из-за травм она потеряла ребёнка. Тишина ударила сильнее крика. Марисса пошатнулась. Андерсон успел подхватить её за талию. Соня издала звук, похожий на сломанный вдох, и прижалась к мужу. Франко побледнел так резко, будто кровь отхлынула от лица в одну секунду. Пабло замер. Сначала он не понял. Или не захотел понять. Слова врача звучали будто сквозь толщу воды: потеряла ребёнка. Малыш, о котором Мия говорила на террасе с дрожью и страхом. Малыш, ради которого пыталась стать сильнее, когда сама едва стояла. Жизнь, которую уже успела принять. Крошечное сердце, о котором рассказывала почти шёпотом. Теперь его не было. — Нет, — выдохнул он. — Нет… Марисса закрыла лицо руками и резко отвернулась. Её плечи затряслись. Кристофер прижал её к себе, но смотрел поверх её головы в пустоту, и в его глазах была такая злость, что на мгновение стало страшно. — Какие травмы? — голос Бустаманте сорвался, стал хриплым. — Кто это сделал? Доктор посмотрел на него тяжело. — Её избили. Очень жестоко. Следов много. Полиция уже уведомлена. Мы не можем пока говорить о подробностях, но… — он сделал паузу. — После такого выживают не все. Она сильная. Но ей понадобится длительное восстановление и помощь психологов. Мать Мии закрыла глаза, будто пыталась не упасть в эту реальность окончательно. — Сколько их было? — спросила она едва слышно. Врач замолчал. Этот короткий миг был страшнее ответа. — По предварительным данным… пятнадцать. Марисса вскрикнула, словно её ударили. — Нет… Кристофер крепче прижал её к себе. Его лицо стало каменным. Мануэль у стены медленно поднял голову. В глазах мексиканца было такое потрясение, что на секунду он казался не виновником чужой боли, а ещё одним человеком, которого эта новость уничтожила. Но права на чужое сочувствие у него уже не было. — И ещё, — врач перевёл взгляд на родителей. — Кто-то должен будет сообщить ей о потере ребёнка. Она пока не знает. Когда очнётся, может спросить. Лучше, если рядом будут близкие. Он говорил профессионально, осторожно, но каждое слово резало живую ткань. — Через несколько часов её переведут в палату. Первое время — только по одному или двое, без лишних эмоций. Ей нельзя перенапрягаться. Медик ушёл, оставив за собой стерильный запах операционной и пустоту, которую невозможно заполнить. … Несколько секунд никто не двигался. Потом сорвался Пабло. Он повернулся к Мануэлю, и вся ярость, накопленная за последние дни, вырвалась наружу. Удар пришёл быстро — глухо, тяжело, почти страшно. Агирре пошатнулся, но не поднял рук. Второй удар рассёк тишину. Третий. — Это из-за тебя! — выкрикнул Бустаманте. — Это был твой ребёнок! Ты всё разрушил! Каждое слово било не слабее кулаков. Сын мэра не думал. Не видел коридора, лиц, охранника, врачей. Перед ним был только человек, из-за которого Мия плакала на террасе, из-за которого хотела сбежать из собственной боли, из-за которого не успела сказать правду. Кровь выступила на губе мексиканца, капнула на белый кафель. Агирре не сопротивлялся. Только закрывался и глухо стонал, пока тело оседало вниз. — Пабло! — закричала Марисса. — Хватит! Но он не слышал. Франко вмешался первым. С силой схватил Бустаманте за плечи и оттащил назад. — Прекрати! — голос Колуччи прозвучал как удар. — Сейчас не место для этого! Пабло тяжело дышал. Кулаки дрожали, глаза горели таким бешенством, что казалось — отпусти его, и он снова бросится вперёд. — Он уничтожил её! — Нет, — Франко смотрел на него жёстко, хотя в собственных глазах едва удерживал слёзы. — Те, кто напал на мою дочь, уничтожали её тело. А мы сейчас не дадим им уничтожить всё остальное. Понял? Эти слова будто рассекли воздух. Блондин замер. Дыхание вырвалось рывком. Он медленно отступил к стене, словно только теперь понял, где находится. Мануэль остался на полу. Лицо в крови, взгляд пустой. Он вытер губу тыльной стороной ладони и едва слышно произнёс: — Я заслужил. — Это не делает тебя благородным, — холодно сказала Марисса. — Просто поздно. Соня, всё это время почти не двигавшаяся, вдруг повернулась к дочери. — Марисса… — голос её дрожал. — Что значит «это был его ребёнок»? Рыжеволосая замерла. Пабло закрыл глаза. Франко медленно перевёл взгляд с одного на другого. — Что вы от нас скрывали? — спросил отец Мии тихо. Марисса сглотнула. В этот момент она снова стала не бунтаркой, не девочкой с острым языком, а сестрой, которой приходится произносить правду, от которой все изменятся навсегда. — Мия была беременна, — сказала она. Сеньора Рэй пошатнулась. — Нет… — Она узнала недавно. Боялась рассказать вам. Думала, вы не поймёте. Думала, что Мануэль поддержит её. Она хотела сказать ему… в тот день, когда увидела его с Соль. Молчание стало почти невыносимым. Марисса вытерла щёку, хотя слёзы всё равно текли. — Он не просто изменил ей. Он сделал это, когда она носила его ребёнка. А потом она молчала. Просто… молчала. Потому что боялась вас расстроить. Боялась, что её осудят. Боялась быть слабой. Мать Мии зажала рот рукой. Франко словно окаменел. — Она должна была прийти к нам, — прошептала Соня. — Господи, почему она не пришла? — Потому что Мия всегда думает, что должна быть идеальной, — горько ответила рыжеволосая. — Даже когда умирает от страха. Франко закрыл глаза. Эта фраза попала туда, куда не смогла бы попасть ни одна обвинительная речь. Да, его дочь всегда пыталась быть идеальной. И кто научил её этому? Дом, где всё должно было быть безупречно. Фамилия, где слабость считалась недопустимой. Взгляды, ожидания, привычка улыбаться даже тогда, когда внутри рушится мир. Он вдруг понял, что Мия молчала не потому, что не любила их. А потому что боялась разочаровать. — Я должен был видеть, — сказал он глухо. Соня повернулась к нему. — Франко… — Нет. Должен. Она моя дочь. — Она скрывала, потому что была напугана. Не потому, что ты плохой отец. — Но я не стал тем отцом, к которому она пришла первой. Эти слова повисли между ними тяжело и честно. Соня заплакала тише, но сильнее. Отец медленно повернулся к Мануэлю. Взгляд его был страшнее любой ярости. — Ты не знал? Агирре поднялся с трудом. Губа разбита, лицо бледное. — Нет, — выдохнул он. — Я не знал. Клянусь, я не знал. — Но должен был знать, что причиняешь ей боль. — Да. — Должен был знать, что она доверяла тебе. — Да. — Должен был быть рядом, когда она нуждалась в тебе больше всего. Мексиканец закрыл глаза. — Да. Колуччи подошёл ближе, и на секунду все подумали, что он тоже ударит. Но глава семьи остановился в шаге от бывшего возлюбленного дочери. — Тогда живи с этим, — произнёс он тихо. — Это хуже любого удара. Мануэль опустил голову. На этот раз не было ни оправдания, ни «я не хотел», ни привычной попытки объяснить. Он стоял и принимал каждое слово, потому что впервые за долгое время правда не оставляла ему выхода. — Я любил её, — сказал он почти беззвучно. Пабло резко поднял голову. — Не смей. — Я любил, — повторил Агирре, но теперь голос сорвался. — Только слишком поздно понял, что любовь — это не когда тебе удобно. Не когда тобой восхищаются. Не когда рядом красиво. Это когда человек стоит перед тобой сломанный, а ты не убегаешь. Я убежал раньше, чем она успела попросить помощи. — И теперь она платит за твою трусость, — бросила Марисса. Мексиканец кивнул. — Да. Признание не принесло облегчения. Никому. Оно просто стало ещё одним камнем в и без того неподъёмной груде. Пабло сделал шаг, но Серхио положил руку ему на плечо. — Хватит, сын. — Папа… — Не пачкай руки. Не сейчас. За тех, кто это сделал, возьмутся полиция и люди, которые знают свою работу. Твоя задача — быть рядом с ней, если она захочет тебя видеть. Бустаманте закрыл глаза. Эти слова вернули его туда, откуда он едва не сорвался окончательно: к Мии. Не к мести. Не к Мануэлю. К ней. Кристофер молча стоял рядом с невестой. В его лице не было обычной насмешки, только жёсткая, взрослая решимость. — Я тоже помогу, — сказал он. — Чем смогу. Старший Бустаманте коротко кивнул. — Поможешь. Все поможем. Мора Бустаманте, вернувшаяся с нижнего этажа, всё это время стояла у стены. Её лицо было бледным, но голос, когда она заговорила, прозвучал спокойно. — Значит, ты правда собирался жениться на ней, Пабло? Он поднял на мать красные, усталые глаза. — Да. — Даже зная о ребёнке? — Да. — Почему? Пабло посмотрел в сторону двери реанимации. — Потому что люблю её. Не образ. Не красивую девочку из Elite Way. Её. С прошлым, болью, ребёнком, страхом — со всем. Если она позволит мне остаться, я останусь. Мора долго смотрела на сына. Потом подошла и обняла его. Не торжественно, не как мать, полностью согласная со всем, а как женщина, увидевшая, что её мальчик слишком рано стал взрослым. — Тогда будь сильным, — сказала она. — Но не забывай, что тебе тоже будет больно. Он кивнул. — Уже. … В конце коридора снова появился врач. — Сеньор Колуччи? Все разом поднялись. — Ваша дочь переведена в палату. Состояние стабильное, но она очень слаба. Может проснуться в ближайшее время. Войти можно только по одному или двое. Без резких разговоров, без давления. Ей необходим покой. Франко кивнул. — Мы понимаем. Доктор сделал паузу. — И ещё. То, что произошло, — тяжёлая психологическая травма. Не пытайтесь получить от неё подробности сразу. Полиция подождёт, пока она сможет говорить. Сейчас главное — чтобы она чувствовала себя в безопасности. Когда врач ушёл, в коридоре воцарилась новая тишина. Уже не такая паническая, как раньше. Более тяжёлая. Более взрослая. … Было решено, что первыми в палату зайдут родители. Потом — Марисса с Кристофером. И только после них — Пабло, хотя ему стоило огромных усилий не ворваться первым. Мануэлю запретили приближаться. После всего его присутствие было не просто нежелательным — невыносимым. Агирре не спорил. Сел на дальний стул у стены, склонив голову. Возможно, впервые в жизни он не пытался оправдаться. Слова больше ничего не стоили. Пабло ходил взад-вперёд, ловил каждый звук из-за двери, сжимал кулаки и не мог найти себе места. — Потерпи, — тихо сказал Франко, остановив его взглядом. — Ей сейчас нужен покой, не сцены. Блондин кивнул, но в груди всё горело. — Я просто хочу увидеть её. — Увидишь. — А если она не захочет меня видеть? Отец Мии посмотрел на него устало, но без жестокости. — Тогда ты примешь это. Любовь — это не только стоять рядом. Иногда это значит не входить, пока тебя не позвали. Эти слова ударили точно. Пабло опустил голову. — Я понял. Марисса подошла к нему и села рядом на пластиковый стул. Некоторое время они молчали. Потом рыжеволосая тихо произнесла: — Она может оттолкнуть всех. — Знаю. — Может сказать, что не хочет видеть тебя. — Знаю. — Может решить, что кольцо было ошибкой. Бустаманте закрыл глаза, и на лице впервые за долгое время мелькнула настоящая боль — не ярость, не желание действовать, а страх потерять то, что только начало становиться живым. — Знаю. Марисса посмотрела на него. — И ты всё равно останешься? — Если ей будет нужен кто-то за дверью — буду за дверью. Если скажет уйти — уйду. Но не исчезну. Рыжеволосая кивнула. На этот раз в её взгляде было уважение. — Тогда, может, ты правда её любишь. Он грустно усмехнулся. — Спасибо за сомнение. — Я не сомневалась. Просто проверяла, не идиот ли ты. — И? — Идиот. Но правильный. На несколько секунд они оба почти улыбнулись. Потом дверь палаты тихо открылась, и медсестра кивнула Франко с Соней. — Можно. Только недолго. Сеньора Рэй поднялась первой. Её ноги дрожали. Франко взял жену за руку, и вместе они вошли внутрь. … При виде дочери у обоих сжалось сердце. Мия лежала бледная, неподвижная, подключённая к аппаратам. Казалась почти прозрачной на белой подушке. Только тихое пиканье монитора доказывало, что жизнь в ней ещё теплилась. На лице — синяки, на губах — сухие трещинки, на руках — следы капельниц и повязки. Но даже такой, сломанной и слабой, она оставалась их девочкой. Той самой, которая когда-то бегала по дому с блестящими туфельками в руках и требовала, чтобы весь мир подождал, пока она выберет бантик. Соня села рядом и осторожно взяла её за руку — едва касаясь, будто боялась причинить боль. Франко стоял позади, руки скрещены на груди, но плечи дрожали от напряжения. Он хотел быть сильным. Всю жизнь умел быть сильным. Но видеть дочь такой оказалось выше любых человеческих сил. — Прости меня, — прошептала мать. — Прости, моя девочка. Я должна была почувствовать. Должна была увидеть. Колуччи положил ладонь жене на плечо. — Она услышит тебя, когда проснётся. — А если она не простит нас? — За что? Соня посмотрела на мужа, и в её глазах была вся вина, которую родители часто несут даже тогда, когда не могли знать. — За то, что ей пришлось бояться нас. Франко не ответил сразу. Потом медленно наклонился и коснулся губами волос дочери. — Тогда будем просить прощения столько, сколько понадобится. Минуты тянулись мучительно долго. Потом под пальцами Сони рука Мии едва заметно дрогнула. — Детка… — прошептала мать. Ресницы девушки дрогнули. Она с трудом открыла глаза. Белые стены, рассеянный свет, слабый гул в ушах — всё плыло. Она попыталась сфокусировать взгляд и увидела лицо сеньоры Рэй. — Ма… ма… — губы едва шевельнулись. Соня всхлипнула и наклонилась ближе. — Я здесь, солнышко. Всё хорошо. Тихо, не говори. Франко подошёл ближе, сдерживая нахлынувшие эмоции. — Мы рядом, — выдохнул он. — Ты в безопасности. Наследница Колуччи попыталась улыбнуться, но губы дрогнули от слабости. — Что… случилось? Врач, стоявший у дверей, сделал шаг вперёд. — Не нужно напрягаться. Вы перенесли серьёзную операцию. Сейчас вам нужно восстановиться. — Операцию?.. — еле слышно повторила она, переводя взгляд с него на родителей. Соня отвела глаза. Слёзы снова блеснули. — Родная, ты должна набраться сил. Потом всё узнаешь. Но девушка будто почувствовала неладное. Её пальцы слабо, почти отчаянно сжали руку матери. — Мам… скажи… что с ребёнком? В комнате стало неестественно тихо. Даже аппарат, казалось, замер на долю секунды. Франко закрыл глаза и опустил голову. Сеньора Рэй больше не смогла сдерживаться. — Прости, милая, — прошептала она, прижимая ладонь к губам. — Врачи сделали всё, что могли… но малыша спасти не удалось. На мгновение Мия не поверила услышанному. Взгляд застыл, дыхание сбилось, глаза расширились, будто она пыталась осознать смысл слов, но разум отказывался принимать его. Потом блондинка медленно покачала головой. — Нет… нет, мама… — в голосе звучала боль, почти детская. — Это ошибка… Он… он был… — Я знаю, — Соня склонилась к ней, обнимая настолько осторожно, насколько позволяли трубки и провода. — Я знаю, родная… Прости. Прости, что я не была рядом раньше. — Я хотела сказать… — прошептала Мия. — Я хотела… но боялась… — Тише, солнышко. Не надо. Сейчас ничего не надо объяснять. — Пабло… — едва слышно выдохнула девушка. Соня подняла голову. — Он здесь. За дверью. Ждёт. В глазах Мии мелькнуло что-то — боль, страх, стыд, облегчение. Всё сразу. — Он знает? Франко сделал шаг ближе. — Да. Дочь закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. — Я не хотела… чтобы он… — Он не ушёл, — тихо сказал отец. — И не уйдёт, если ты сама не попросишь. Слёзы, сдерживаемые до этого, наконец прорвались. Франко отвернулся к окну, стирая влагу с глаз. Его дочь плакала тихо, почти беззвучно. Плечи дрожали, слабое тело, казалось, теряло силы с каждым вдохом. Это был не истеричный плач. Не крик. Это была такая боль, у которой уже не осталось голоса. Врач тихо подошёл, поправил датчики и сказал мягко: — Ей нужно отдохнуть. Сильное эмоциональное напряжение может вызвать спазмы. Соня кивнула и, всё ещё держа дочь за руку, шептала: — Мы с тобой, слышишь? Всё переживём. Всё. Ты не одна. Больше никогда не будешь одна. Мия не ответила. Слёзы застилали глаза, сознание медленно погружалось в тяжёлый, медикаментозный сон. Последнее, что она услышала, был голос матери: — Я люблю тебя. Когда родители вышли, Соня была бледна, но держалась. Франко обнимал её за плечи так, будто только это не давало им обоим рухнуть. — Она знает, — сказала мать тихо. — Но жива. И это главное. Глава семьи прижал жену к себе, и впервые за долгие часы они позволили себе просто стоять рядом — без слов, без объяснений, с одним лишь ощущением, что худшее, возможно, ещё не позади, но их дочь дышит. … За дверью Пабло поднял голову. — Как она? Франко посмотрел на него долго. В этом взгляде больше не было вопроса, достоин ли он быть рядом. Только усталость и горькое понимание: теперь всем придётся учиться любить Мию так, чтобы не давить, не требовать, не ломать. — Очнулась, — ответил Колуччи. — Но теперь ей нужна тишина. И любовь. Много любви. Пабло кивнул, не находя слов. Он понял: теперь его место рядом с ней — не просто желание и не красивое обещание, сказанное под звёздами. Это долг. Терпеливый, тяжёлый, ежедневный. Быть рядом, даже если она будет молчать. Даже если оттолкнёт. Даже если ему придётся ждать за дверью, пока она снова научится дышать без боли.