EndingTale

      Я ещё пожалею о своём решении. Разве всё это кино о безумных ученых меня ничему не научило? Вряд ли после "экспериментов" от меня хоть что-то останется — разберут по частям. Но выбор уже сделан, и придется отвечать за него полностью. — Экспериментальное лечение подразумевает не накачивание пациента всей таблицей Менделеева, а взаимодействие с более глубокой частью человека. Его душой.       Коурзон подключил ко мне какой-то аппарат с мигающим интерфейсом. Прибор тут же запищал, но его пыл скоро пошёл на нет, и возвращался лишь в виде тихого жужжания на фоне. — Мы провели анализ душ FST-02. Интересное наблюдение — полная потеря пигмента, будто бы личные качества человека стираются. Цвет души меняется на чёрный.       Судя по пытливому взгляду, почему-то доктор сообщал информацию мне наравне с Риком. Последний, между тем, практически не подавал признаков жизни — изредка нажав на пару кнопок, замирал на несколько минут, словно погружался в сон. Он даже не сменил окровавленный халат, будто такое сложное действие выходило за границы перетрудившегося мозга. — У монстров окраска изначально белая, без какой-либо индивидуальности. Наверное, поэтому вирус не действует на них, но я всё ещё нахожу это странным. Никогда нельзя быть уверенным в чём-то, касающимся души. Хотелось бы получить несколько монстров в подопытные.       Коурзон закончил с подготовкой инструментов и уставился на меня немигающим взглядом. Он стоял так с полминуты, но я уже успела покрыться гусиной кожей. Такое ощущение, будто доктор с каждым днём терял человечность, но… Разве в таких ситуациях можно оставаться гуманным? Когда приходится отбросить всё светлое ради одной цели. Он всего лишь делает свою работу, работу, которая спасет мир. Почувствовав затянувшееся молчание, Рик встрепенулся и подошёл к нам: — В голову не приходит, почему после смерти зараженного его душа полностью пропадает. Пшик — пыль. Будто и не было человека.       Я молча выслушивала предположения и догадки врачей. Я не могу им помочь, ускоренный курс по биологии от Санса вряд ли способен конкурировать со знаниями профессионалов. Кстати... Жив ли он? Смог ли спастись, или оказался погребен под другими, как я? Может, погиб при зачистке? Но... Пожалуй, хорошо, что Санс не знает координат моего места заточения. Его праведный гнев мог бы лишить нас последнего шанса. Некоторые вещи просто должны быть сделаны, не важно, какой ценой. — Мы будем проверять реакцию твоей души на отсутствие камня.       Подарок Чары лежал на моей груди, в неподвижном состоянии. Внутри него витала дымка, сгущалась тучей и обратно впитывалась в гладкие стенки сосуда. — Во время эксперимента откроется "окно" для работы. Мы постараемся выжать из этих нескольких минут всю доступную информацию и прийти к необходимому выводу. — Делайте, что считаете нужным.       Похоже, ответа никто даже не ждал, и Коурзон одним движением лишил меня сферы. Моё дыхание мгновенно участилось, глаза наполнили слёзы, а лёгкие будто связали цепями. Из горла вырвался испуганный хрип, стало тяжело контролировать мысли. — Пятнадцать секунд с момента лишения, раздражение слизистой оболочки, кашель.       Рик сухо констатировал факты о моём состоянии, пока Коурзон что-то списывал с экрана аппаратуры. С каждой секундой становилось всё тяжелее держать образы врачей в голове, мышцы рук напряглись в стремлении вырваться из плена. Кожу легионом копий пробил холод, тело словно опустили в морозилку. — Минута с момента лишения, озноб.       Не знаю, как Рик умудрялся ставить диагнозы с такой скоростью, уже стало плевать, хочется только одного, ВЕРНИТЕ, чёрт возьми, сферу! Глубоко в груди начались острые покалывания, кажется, даже насос не сможет накачать в лёгкие воздух. Со лба стекали горячие капли, попадали в глаза и только сильнее уплотняли заслон зрения. Прошло так мало времени, а я уже забыла обо всём самопожертвовании, пусть это только закончится! — Две минуты с момента лишения, повышенное потоотделение, покраснение кожи, отеки.       Хотелось прокричать Коурзону, чтобы он остановил это, но из горла вырвался неистовый кашель, выплюнувший с остатками воздуха кровь. Слова тяжело достигали сознания, будто меня с якорем опустили на дно океана, после чего попытались докричаться сверху. Кожаные ремни не удержали бы меня, если бы я не обмякла на кушетке и не перестала дергаться. — Пять минут, кровохарканье, слабость. Док... Прогресс? — Мгм, — Коурзон едва слышно пробурчал что-то, что совершенно меня не обнадежило. — Нужно время.       Я уже забыла, почему согласилась на это. Какова бы ни была причина, она не стоит этих страданий! Ад в миниатюре спустился на меня, решив обрушить сразу все круги. Кто-то вцепился в моё сердце и начал безмолвно обрывать его от артерий. Изо рта ручьем стекала кровь, зрение полностью потухло, будто какие-то лампочки в голове попросту лопнули. Пожалуйста, хватит! Я не хочу умирать! — Десять минут... Нарушение сердечного ритма, зрачки почти не реагируют на свет. Кровотечение не прекращается. Док, нужно заканчивать. — Не сейчас! — сквозь агонию я расслышала гнев в его голосе. — Нужно время! Делай всё, что можешь, но она должна быть жива в течение следующих трёх минут! — Я... У нас ещё осталась кровь для вакцины...       Резкая смена ощущений. Полная вымотанность и осознание безысходности, даже боль отошла на задний план. Меня пришибло гигантским камнем с надписью "апатия". Вряд ли это хорошо. Уже понятно, что лучше стать просто не может. Наверняка это — последний сигнал организма перед тотальным истощением. Даже не понятно, что происходит вне замкнутого сознания. Почему я всё ещё здесь, что держит меня? Ветер дует где-то вдалеке, на нём можно сфокусироваться, если он идёт из внешнего мира. Но скоро затухнет... Осознаю ли я это? Смерть не вытягивает из тебя жизнь шаг за шагом, нужен лишь один взмах наточенной косой. И всё отрубится в мгновение. Потом уже ничего не будет. Религии врут — рай не наступит. Не придёт и тьма. Ничего не удостоит тебя своим присутствием. Просто ничего не станет. Не сможешь это осознать, не явится вечность, чтобы помочь тебе обдумать свою жизнь.       Как можно представить пустоту? Как космос? Он слишком живой для чего-то, что может прийти после смерти. Звезды полны надежды и веры в будущее. Этому не место в загробном мире. Может... Океан? Полон смерти, темноты и пролитых слёз. Последние рушат всю картину. Разве признак того, что ты способен на чувства, не отрицает пустоту? Даже самая последняя эмоция, на которую можно опуститься, не уйдет с тобой в могилу.       Забавно... Кажется, я начинаю понимать. Протянутая рука, которая не получила заветный подарок, все равно останется рукой, пусть и без заветного подарка. Невидимый глазу воздух всё ещё несёт животворящий кислород. Не взошедший цветок когда-то был семенем. Разве можно сделать из этого какой-то вывод? Я осмелюсь. Пустоты нет в нашем мире. Действительно смешно. А люди боятся всего неизведанного, чего не знают, верно? Именно поэтому так силён страх перед смертью. Первая и последняя встреча с тем, чего не существует. Кто-то пытался спасти себя тщетными иллюзиями, надеяться на реинкарнацию, ад и рай, бытие призраком на земле... Но от правды не убежать. Она поглотит всех без следа. И мы не сможем понять, что это произошло.       Думать так тяжело... Наверное, потому что я в действительности никогда этого не делала? Глупые, мирские мысли, лишь жалкая тень того, на что способен мозг. Жалко, что осознание этого приходит только перед лицом смерти. Я не хочу исчезать, как пыль на ветру! Может... Я действительно поняла, что нужно делать? Разве не в этом вся прелесть жизни? Осознать своё умение осознавать? — Двадцать минут, Док. Положение медленно ухудшается, мозг уходит в обморочное состояние. Боюсь, что если мы продолжим, возможна клиническая смерть. — Продолжаем.       Слова ускользали от слуха, как вода сквозь пальцы. Дальше пути уже нет, и мне останется только смириться. Я сделала всё, что смогла, не думаю, что меня можно винить. Всё когда-то заканчивается, и нет смысла это отрицать. Книга погибшего автора не получит продолжения.

***

— Доброе утро.       Коурзон сидел передо мной на стуле и подпирал голову в бесцветной шапке нетвердым кулаком. Я тихо вздохнула и осознала, что снова могу дышать. Такое резкое пробуждение оказалось настоящим сюрпризом. Неужели получилось? Вернуться с того света? Сутки пролетели за миг, словно их не существовало. Тело ломит, сердце всё ещё покалывает, но шар привычно лежит на груди. — Рик убежал ночью.       Я вздрогнула. Эти три слова ошеломили сильнее землетрясения. Коурзон лишь кивнул. — Безумец. Звонил его матери. Говорит, что не в курсе о его возвращении. Жалко. Самый талантливый из тех, с кем работал.       Изначальная эйфория быстро угасла. Тяжело признавать, когда исчезает ещё один человек. Особенно когда осознаешь, каково это, хотя бы на миг. — Доктор... — я слабо прощупала границу своего голоса, — у вас получилось? — Возможно, — уклончивый ответ. — Я понял, как манипулировать твоей душой, чтобы извлечь из неё вакцину. — Но проблема в том... — Не знаю, как достать твою душу.       Я вздохнула. Конечно же, ничто не может даться так просто. И у меня совершенно не осталось сил для того, чтобы вызвать душу вручную. — И... Что нам делать?       Коурзон молча поднялся и со скрипом отодвинул кресло. Он стал ходить кругами вокруг кушетки, будто искал что-то на полу. Тот, кстати, уже давно перестал быть таким стерильным, как прежде — в отсутствие ассистентов некому больше поддерживать лабораторию. — Если эта сфера прямым образом влияет на твоё физическое состояние, значит, в ней скрыты средства для изменения конфигурации души. Если я проведу эксперимент с материалом, то, возможно, смогу воссоздать контроллер. — Опять эксперимент? — я закатила глаза, кожа вновь вернула чувствительность и стала ощущать привычный холод. — Неужели нет более надежного способа?       Доктор прекратил движение и встал посреди комнаты. На минуту в воздухе завис лишь шепот оборудования. Однако в ледяном свете здания прекрасно видно, как метаются глаза Коурзона. В нос ударил неприятный запах нашатыря. — Я тоже так думал, — мужчина медленно повернул голову в мою сторону, как мертвец, услышавший подозрительный звук. — Что проверенные методы всегда ведут к положительному исходу.       Он вновь достал из кармана смятую фотографию, жалобно хрустнувшую в пальцах. — Тогда у меня был выбор. Либо я опробую что-то новое, и всю жизнь буду корить себя за то, что не поступил, как по книжке, или же воспользуюсь проверенным поколениями способом. Чужие знания меня подвели. Я не успел.       Доктор обхватил себя руками и затрясся на месте. Меня стал пробирать страх. Обычно спокойный ученый ведёт себя как нервный подросток. Похоже, существует гораздо больше причин для беспокойства, чем казалось раньше. — И сейчас я не могу позволить, чтобы дорогие мне люди снова страдали из-за моей нерешительности.       Ученый развернулся и отложил карточку в карман, после чего стремительно зашагал к лаборантскому столику. Я смогла разглядеть микроскоп и парочку неизвестных инструментов. Взгляд мельком задержался у застывшей на груди сфере — у неё недоставало крохотного кусочка. Похоже, она более хрупкая, чем казалась. — Времени совсем мало... Позвонить, чтобы съехала?.. Бесполезно, дороги из города перекрыты...       Коурзон прислонил глаз к линзе и стал что-то записывать в замызганный блокнот. Мне оставалось только наслаждаться симфонией кочующего по строкам пера да тихого бурчания телевизора, распространявшего по воздуху неуместный джаз. Хотелось бы укутаться в тёплое одеяло, лишь тёплый шарф Папируса давал защиту от непрекращающегося холода. Мне стало… Так одиноко. Где… Где же все? Почему не помогут?.. — Надо будет как-то связаться с начальством... Для этого придётся починить приемник...       Голос Коурзона неохотно вырывался из-за стиснутых зубов, будто старался сохранить как можно больше энергии. Голова над тетрадкой висела очень низко, словно в стол кто-то установил магнит. Я старалась не говорить ни слова, чтобы не отвлекать доктора от работы. — Так много надо сделать... И так мало времени...       Губы мужчины практически не двигались, глаза же, не шевелись они изредка, можно было бы спутать со стеклом. Фиолетовый огонек в зрачках тускло мерцал, то и дело скрывался под набухшими веками врача. Каждый раз, когда Коурзон моргал, его рука на всё большее время оставалась неподвижной, угрожая выронить перо. Листы блокнота давно перестали сменяться — неужели пишет поверх старого текста? Я стала внимательно следить за движениями доктора, с ужасом осознавая, что он поддаётся сну. — Пожалуйста, очнитесь! — Я не сплю, Джейн, — Коурзон уронил голову на стол и лениво подложил под лицо измазанную в чернилах руку. — Как Руперт? Ты дала ему обезболивающее? — Я... Док, что происходит? — Да, почти готово. — кажется, ему абсолютно плевать на мои слова, важен лишь факт их существования. — Всё будет хорошо. Мне скоро на работу, не хочу возвращаться с пустыми руками...       Он провёл по своему лицу пальцем и оставил на маске длинный чёрный след. Я вздохнула. Когда ничего больше не остается, всегда можно погрузиться в мир иллюзий. Но разве можно его винить? Сколько уже прошло дней? Я бы сошла с ума от работы в столь бешеном темпе. Надо дать Коурзону хоть немного времени на отдых. Во время сна перетрудившийся мозг может сам выдать решение.       Иногда кажется, что организм работает только в таком издевательском режиме. Придумать остроумный ответ на давно прошедший спор? Пожалуйста. Понять, как можно было избежать ту позорную ситуацию, имевшую место лет десять назад? Запросто. Но только не найти нужные слова в разговоре с любимым человеком, только не понять, что нужно ценить и радовать родителей, пока можешь...       Я зажмурилась от очередной горькой мысли. Отец давно гниёт где-то в подвале лаборатории, но картина его трупа то и дело всплывает перед глазами. Маму, наверное, постигла та же участь... И нет ни шанса поменять прошлое. Я сама как ходячий мертвец, высосана до дна через трубочку для транспортировки крови. Ни о каком сохранении и загрузке нет и речи, даже вызов собственной души кажется невозможным... — Мы прерываем эфир для трансляции экстренных новостей, — голос диктора отбойным молотком врезался в ухо, — зараженные прорвали кольцо карантина и стремительно распространяются по городу. Центр объят огнём, зарегистрировано несколько случаев ДТП. Жители в страхе бросают дома и пытаются выбраться из блокады, но армия удерживает оборону границ. Нам остается лишь ждать новостей от правительства и дрожать от новых известий с места событий... — Центр... Нет...       Коурзон одним движением перевернул стол с записями, микроскоп вдребезги разбился от столкновения с полом. Мужчина коршуном преодолел расстояние между нами и приставил наточенный скальпель к моему горлу. — Вызывай душу. НЕМЕДЛЕННО!       Сердце подскочило и рухнуло, я потеряла возможность формулировать мысли. Кажется, даже простой вздох заставит лезвие напороться на кожу. Получилось только проблеять: — Я... Н-не могу...       Доктор вцепился измазанными пальцами мне в волосы и треснул затылок о спинку кушетки. Я зашипела от проникающей по нервным окончанием боли. Череп заныл, но что... — Дерись, тварь! — Коурзон взмахом скальпеля обрубил кожаные ремни и воткнул инструмент мне в грудь. Я закричала и согнулась от нахлынувшей волны крови, почему он это делает?.. — Яви мне свою душу!       Он не собирался останавливаться на достигнутом. Подошва сапога врезалась в рваный свитер и с хрустом отправила меня на ледяной пол. Вместе со мной вниз полетела и надоевшая одним фактом существования сфера. Короткий лязг оповестил о её приземлении, но я почувствовала это ещё раньше через взятые в тиски легкие. К носу прилила кровь, она захлестнула раковины и потекла через край. Перед глазами маячил злосчастный артефакт, я протянула к нему руку... Коурзон не позволил. — За это придётся побороться, ничтожество, — в плотно сжатом кулаке покоилась туманная сфера, которая, казалось, заглушала все возможные источники освещения, кроме фиолетовой души Коурзона, горящей ярче любой лампы. — Отбивайся, иначе через несколько минут умрешь, псина.       Во рту засел горький привкус, глаза сфокусировались на одной цели. Внутри меня говорил не разум, и даже не простое желание оставить свою жалкую тушку в этом мире. Это была жажда. Она иссушила горло в секунду и пошла дальше по телу, всасывая остатки жидкости, как губка. Если не вернуть сферу, всё будет кончено. — Зашевелилась, да? — при виде того, как я медленно поднялась и направилась к нему на свинцовых ногах. — Не будешь отбиваться — сдохнешь, как твой никчемный отец.       Он не имел никакого права так высказываться о нём. Да что Коурзон вообще знает об отцовстве?! И если доктор хотел разбудить во мне гнев, у него получилось мастерски. Коурзон будто специально встал в максимально спокойную позу, словно издевался над моей немощностью. Но решимость никогда не оставит своего пользователя в беде.       Прилив сил позволил добраться до Коурзона в считанные секунды. Он держал сферу на вытянутых руках, думал, успеет убрать? Я вцепилась в его ладонь зубами, нечленораздельный крик мгновенно заглушил уши. Его пальцы разжались, позволив мне вернуть заветное сокровище. Мы оба рухнули на пол, он — от боли, я — от просветления. Будто сквозь нутро прошёлся призрак, мной управлял кто-то другой, вцепившись в невидимые рычаги. Обливаясь потом и выплюнув остатки крови, я, дрожа, опустила сферу в карман шорт. И наткнулась на что-то холодное. — Решилась, в-всё же, дать отпор, — Коурзон стянул с лица маску и оголил судорожную улыбку из-под обросшего щетиной рта, — теперь стой на месте, я всё сделаю...       Я пыталась восстановить дыхание, смотря в фиолетовые глаза доктора. Мне... Мне хотелось послушаться его просьбы. Но проблема в том... Что этого не хотел кто-то другой. Я прикусила губы, пытаясь удержаться от вопля, меня словно кто-то пожирал изнутри. Левая рука всё ещё вцепилась в шар, как во второе сердце, и вдруг он завибрировал. Мои зрачки расширились, я поняла, что сейчас будет. — В расход.       Инфернальный голос отпечатался в слуховых каналах, меня бросило в жар, сразу стало понятно, что сделать. Мышцы вздулись и угрожали лопнуть от напряжения, пальцы извлекли из кармана ржавую бритву. Я одним взмахом рассекла горло Коурзона, поток тёплой жидкости брызнул на лицо. Лезвие летало по телу врача, словно в голове внезапно вспомнилось местонахождение каждой артерии в организме. В воздухе только свист. Моё лицо украшала маниакальная улыбка, которая лишь росла от каждой новой капли крови. Коурзон хрипел, из его рта вырывалось лишь бульканье, а мне забавно. Такой серьезный, а стоило разукрасить, будто мрачную корзину — умер простым человеком. Слабым и никчемным.       Разделка заняла мало времени. Пожалуй, даже самый искусный художник потратил бы больше на столь прелестные узоры на коже. Я рассмеялась прямо в лицо умирающему врачу. Какая ирония. — Кх... — воздух со свистом вылетал из распоротого горла. — Дж... Кхх... Про... Ххх ... М..Кхх..       Не знаю, откуда он взял силы, но его разодранная ладонь смогла опуститься в карман халата. Я с интересом наблюдала за его дерганными движениями, за медленно извлекаемой фотографией, застывшей между окровавленными пальцами. Коурзон попытался поднять руку к лицу, но не смог. Попробовал ещё раз, кисть лишь дернулась и с плеском упала в лужу крови. Доктор вздохнул и закашлялся. Его глаза блеснули и застыли, уставившись на меня. Фиолетовое сердце потухло.       Если кто-то играл мной, как тряпичной куклой, то я определенно надоела актёру. Тошнота мгновенно подступила к горлу, потребовались огромные усилия, чтобы сдержать рвотные позывы. Отвести взор представлялось невозможным, дыхание то и дело сбивалось каждый раз, когда зрение отмечало новые подробности моего психоза. Под нами растекся гигантский водоем крови, он заполонял всё, будто бескрайнее море. И во всём багровом океане смерти был только один островок — белая фотография, застрявшая в окоченевших пальцах доктора.       Я медленно, сдерживая рот ладонью, выудила карточку и вгляделась в изображение. И лучше было это не делать. На меня смотрело три улыбающихся человека. Два взрослых, мужчина и женщина, и налысо побритый ребёнок лет десяти. Они смотрели в объектив с неподдельным счастьем, в котором при более подробном анализе отпечатались следы грусти. Не в силах больше смотреть на картину, я перевернула её. Перед глазами всплыло письмо, выведенное заботливой рукой: "Прости за ту ссору, совсем не могла найти себе места. Просто надеюсь, что ты простишь меня за те слова, которые я наговорила. Ты не виноват, правда. Пожалуйста, возвращайся скорее. Мы сможем построить всё с нуля.       С любовью, Джейн. P.S. Не знала, что у нас есть эта фотография. Думаю, тебе будет приятно, если она всегда будет лежать в кармане.".       Я закашлялась и звонко ударила лбом о пол. Разгоряченный воздух неохотно вырывался из ноздрей. Слезы, ручьём стекающие по щекам, без следа исчезали в кровавых лужах. Меня всю лихорадило, в голове ни одной связной мысли, только отчаянное желание исчезнуть. Это всё моя вина. Из-за меня погибли мама и папа... Из-за меня невинные люди превращаются в чудовищ, а монстров изгнали из общества... И Коурзон... Он же хотел лишь помочь другим, и, наверное, был единственным, кто на это способен.       Да, это так. Жизнь, которая не способна на благодетель не заслуживает существования. Как бы мне не хотелось… Остаться… Но я не имею права. Если это поможет другим, значит… Всё сделано правильно. Пальцы, плохо сгибаясь, подняли с липкого пола ржавую бритву. С её лезвия плохо отражается моё лицо, лицо самого ненавистного человека в мире. Я задернула покрасневший рукав. Яркие рубцы будто сами высветились на бледной коже. Я улыбнулась. Будет просто.       Короткий взмах и шов распахнулся, как книга. Алый ручеек потёк по запястью, смывая всю моральную боль. Когда мама и папа постоянно ссорились, это помогало мне сдерживать разрывающееся сердце на непрочных нитях. Теперь я их оборву.       Сначала мелкие шрамы расслаивались под движением клинка, но я переходила на более крупные следы, дрожа от благих терзаний. Тело кололо изнутри, но этого мало. Если я хочу избавить всех от себя, мне стоит повернуть кисть на девяносто градусов. Порежу вену по вертикали, всё кончится очень быстро. И даже если кто-то застанет меня за этим, он не успеет сказать "остановись".       Я прикрыла глаза и вцепилась в собственные губы, пытаясь найти необходимые силы. На это требуется большой дух. Но разве не только слабаки перестают бороться? Чувства при суициде… Нельзя описать одной фразой. Мне никогда не хватало решимости, будто душа просто не выделяла её на подобное. Зубы стиснуты. Последний рывок перед неизбежным.       Красный след просвистел по воздуху. Я зажмурилась. — Остановись.       Меня схватили за руку.