Забери мою власть — подари свою боль

      Жанна её не остановила. Она проводила взглядом чужую спину, и лишь когда стук каблуков утих где-то за дверью, опомнилась. Кто она? Эта знакомая незнакомка. Человек ли? Жанна опустила взгляд на конверт, что дожидался её внимания у кромки стола. Как человек мог столь точно читать те эмоции, что были вложены в сдержанные картины и ещё более строгие письма? Она столкнулась с этим впервые и была обескуражена ещё после прочтения первого письма. После четвёртого уже, казалось, попривыкла, и мысль о том, что некто совершенно неизвестный умеет читать её, как раскрытую книгу, не вызывала больше тех опасений и сомнений в ясности собственного разума. Пришлось смириться, что человек этот реален, пишет искренне и не тая ни своих мотивов, ни намерений.       И вот теперь она сидит в собственном кабинете и вертит в руках конверт, и кажется, что она до сих пор видит небольшие вмятинки на плотной бумаге, оставленные чужими пальцами пару минут назад.       Её собеседник по переписке, он ведь всегда вёл странную, ему одному понятную игру. Жанну привлекло лишь то, что правила были совершенно прозрачны, а она сама была в неприкосновенной свободе и полном праве ставить свои условия. Нынче же на периферии сознания звенела мысль, что это была ловушка. И она попалась. Теперь она играла по чужим правилам, и правило на сегодня гласило: откроешь конверт — примешь чужие законы игры и будешь обязана закончить партию.       Жанна отложила конверт на угол стола. Она впервые, находясь на работе, думала о совершенно иных вещах. О чём-то далёком и эфемерном, о том, что как ей казалось, никогда её не коснётся. Демонстрация своих эмоций, открытый диалог с кем-либо никогда не были ни её целью, ни мечтой, ни даже сильной стороной личности. Закрытость была её бронёй, а картины лишь тем небольшим клапаном на теле котла, который не даёт ему взорваться от слишком высоко давления внутри. Жанна непроизвольно усмехнулась. Клапан был небольшим и никому не заметным, но некто попал под поток, и человека сшибло. Это было тем фактором, который останавливал Жанну от уничтожения конверта и прекращения странной игры раз и навсегда. Она вновь взяла его в руки, поддевая ногтем край листа, свободного от воска.       Дело было не в том, что она могла нехотя кого-то приручить.       Тонкая кромка листа впилась в кожу, и эпителий разошёлся как под лезвием ножа. Жанна поднесла палец к багряному воску и провела раненной подушечкой по неровной поверхности, словно оставляя свою метку, смешивая новый красный оттенок, цвет алого безумия.       Загвоздка была в том, что эти письма, — каждое из них, что приходили всякий раз в другое почтовое отделение, иногда и в разных городах — никогда не рассказывали ничего о человеке, который их писал. Все они были словно отчётом дешифратора, личной страстью которого были картины Жанны. Они были описанием тех чувств и эмоций, что испытывал собеседник при взгляде на них. И в то же время Жанне каждый раз казалось, что она по случайности находит свои заметки, по которым писала сюжеты картин. Эти чувства и эмоции были её, целиком и полностью, до мельчайшего трепета сердца и щемления в груди. Однако их описывал некто столь далёкий и неизвестный, что становилось жутко. Действительно ли это незнакомец? Действительно ли я это я, а мои чувства принадлежат только мне? Потому что каждый раз, по бумаге, из-под пальцев, эмоции Жанны крошились и делились, чтобы достаться кому-то другому. Это были одни и те же эмоции.       «Просто одни». Одно алое безумие на двоих.       День тянулся непозволительно медленно. Работа не шла, а вместе с ней отказывалась шагать по циферблату минутная стрелка, чтобы приблизить хотя бы утренний перерыв на кофе и сигарету. Когда всё же стрелка часов под пристальным взглядом Жанны наконец дотянулась до нужной цифры, женщина встала из-за стола, напоследок бросив обеспокоенный взгляд на конверт. И вышла из кабинета. День не задался с самого утра. Шофёр сказал, что автомобиль надо ставить на технический осмотр и Жанна не увидит его ещё пару дней, работать продуктивно не получалось от слова "совсем", а в голове был совершенно непривычный и чуждый её натуре сумбур.       Улица встретила её тишиной рабочего утра. За зданием так и подавно она чувствовала себя как в крепости, стены которой не продувают злые ветра, а недруги никогда не смогут их захватить. Сжимая в ладони пачку сигарет, она прошла на своё любимое место для перекура в предвкушении того, как сможет теперь не на долго расслабиться и подумать о чём-то другом. О чём угодно. Главное, чтобы о логичном и понятном. Однако день, что не задался с самого начала, решил отыграть свою роль антагониста до самого конца, столкнув Жанну с незнакомкой даже там, где она надеялась убежать хотя бы от мыслей о ней.       Небольшая аллея, скрытая платанами от окружающих, обычно пустовала. Местные работники слишком привыкли к ней, чтобы замечать, пришлые же считали это место слишком несуразным, чтобы тратить на него свои драгоценные минуты престижного времяпровождения. Потому Жанна любила это место. Между стеной без окон и старой парковой аллеей. Любила она, а значит, ожидаемо полюбила и незнакомка. Та сидела на старой скамейке точно лицом к Жанне, сидела совершенно неподвижно, никак не отреагировав даже на появление женщины. На переносице плотно сидели крупные солнцезащитные очки, и не было возможности понять, куда она смотрит. Быть может вообще спит, подумалось Жанне.       Незнакомка не шевелилась, и Жанна поняла, что устала. Прошло лишь пару часов с их странного знакомства тет-а-тет, но женщина уже устала строить догадки и теории, постоянно думать о том, что делать дальше и чего стоит ждать. Она открыла пачку и вынула одну из последних крепких сигарет. В отличие от непроницаемого выражения лица, руки суетливо обыскивали карманы и саму пачку в поисках зажигалки. Но сразу замерли, как только Жанна заметила движение перед собой. Незнакомка встала и уверенным шагом подошла к ней, словно собиралась что-то выяснить. Нечто серьёзное и важное, без чего не уйдёт. Однако рука её нырнула в глубокий карман шубки, и через пару секунд рядом с сигаретой, зажатой в губах, вспыхнул ровный огонёк. Жанна, пристально разглядывая лицо девушки, устало прикрыла глаза и потянулась к огоньку, прикуривая. Тяжёлый густой дым полился в лёгкие, и в голове немного прояснилось, улеглось. Всё ненужное ушло на задний план, а мысли, возникающие на ходу, выстраивались в ровные цепочки. —Ты как-то писала, что куришь только когда пьёшь. Незнакомка кивнула и бросила еле слышное "да". —Ты сейчас пьяна?       Девушка спрятала зажигалку обратно в карман, второй рукой снимая с переносицы массивные очки. На Жанну поднялся ясный трезвый взгляд, впившийся аккурат в её собственные глаза. Жанна усмехнулась про себя. Каким простым всё казалось. Она столько времени тренировала себя, чтобы не выдавать эмоции, тогда как другие шли куда более лёгкими путями. Например, как Она. За стёклами очков Её лицо казалось такой же непроницаемой маской, как собственное, но стоило заглянуть в глаза, как тут же всё становилось ясно. Жанна стояла и смотрела точно в глаза Ей. В них было так много эмоций, а Она совершенно не стеснялась этого, смотрела пристально и прямо, словно пытаясь что-то доказать или продемонстрировать свою силу. Была ли это привычка или личный диалог с Жанной, та не знала. Но чувствовала, что человек под Её взглядом сам теряется. Незнакомка носила очки, оберегая не свои эмоции, а закрывая других от их напора.       Жанна едва заметно покачала головой.       Они такие разные. Одна воспринимает эмоции как слабость, другая превратила их в своё оружие. И всё же, эмоции у них были слишком, до пугающего схожи. Жанна чувствовала это. Но, улавливая тяжёлый взгляд незнакомки, не могла понять, как их можно было бы описать. Точно так же, как не могла понять собственные чувства, возникающие при мысли о Ней. — Нет, не пьяна       Она прикрыла веки, а когда вновь открыла глаза, её взгляд уже был устремлён куда-то вдаль и больше не окутывал Жанну чувством, словно некто тянет из её головы нервные окончания, сплетая их с нервами незнакомки в единое волокно. —Тогда зачем тебе зажигалка?       Незнакомка не любила вопросов с очевидным ответом. Не видела смысла ни в том, чтобы отвечать на них, ни в том, чтобы задавать. Напрасное сотрясание воздуха. Ещё больше Она не любила вопросы, на которые сама не может найти ответ, как бы ни старалась. Это заставляло чувствовать себя бесконечно глупо. Так, как перед Жанной в кабинете. Так, как сейчас. —Скажи, для чего ты приехала? —Отдать письмо. —Это ведь не единственное твоё желание?       Надев очки обратно, Она вновь посмотрела на Жанну. Стояла и пыталась понять, читала ли та письмо или нет. Вся важность в письме — эта мысль столь отчётливо вырисовалась в Её голове, что стала ответом на любые, самые каверзные и непонятные вопросы. Даже на вопрос "что особенного в письме" Она ответила бы, что ответ именно в нём.       Значит, Жанна не читала письмо. Раз так, то пора уходить.       Она стянула перчатку с ладони и подняла руку. Женщина немного нахмурилась, но продолжила безмятежно курить. Так, словно это происходило сотни раз и стало привычкой: осторожное прикосновение пальцев к светлой прядке волос, лёгкое движение, заводящее её за ухо. Пальцы заскользили от уха по линии челюсти. Она будто пыталась запомнить черты Жанны для себя навсегда, впитать, зафиксировать в памяти, как выглядит и даже как ощущается кожа и силуэт. А Жанна чувствовала на себе нежный, но отчаянный взгляд. Не пронизывающий и подавляющий, не жадный и похотливый, но падающий на кожу плотным слоем, чтобы захватить как можно большую поверхность. Под таким взглядом становилось трудно дышать. Или может это оттого, что она докуривает уже вторую сигарету подряд, совершенно того не замечая.       Незнакомка развернулась, почему-то пряча перчатку в карман, а не надевая её обратно, когда её остановил тихий, но настойчивый голос. — Стой.       Она немного повернулась. Так, что пронзительные зелёные глаза смотрели на Жанну из-за очков и пугающе сверкали бликами. Жанна смотрела на лихорадочный, безумный блеск глаз и находила в самой себе отражение этого безумия. В котле снова накипело и потребовалось спустить пар. — Я нарисую тебя. Приходи сюда же...послезавтра вечером.       Блеск глаз внезапно притупился, Она ушла в себя, в свои мысли, чтобы переварить только что услышанное. А опомнившись, нашла в себе силы чётко, внятно кивнуть, чтобы ни у неё, ни у Жанны не осталось больше шансов отступить назад.       И Она пришла. Потому что побег стал для неё непозволительной роскошью, которую характер, падкий на безумные затеи и всегда ведомый желаниями, не стал бы воплощать в жизнь во избежание психологических коллапсов. Пришла так же, как и в первый раз, ранним утром, и считала окна, в которых горел свет, потому что оставаться в арендованной квартире весь день не хватало сил. Монотонный интерьер давил так, словно собирался втянуть Её в трясину, лишь бы не пустить никуда вечером. Но отвлекать Жанну Она не решилась. Не захотела, зная, насколько важна для той её работа и настрой перед предстоящим.       Жанна освободилась ожидаемо позже официального окончания рабочего дня. Выйдя через центральный вход под колоннами, она остановилась в дверях, задумчиво рассматривая Её. Она ловила на себе этот слегка отрешённый взгляд и боялась, что вот сейчас Жанна просто окончательно решит что-то в своей голове и пройдёт мимо, словно никто её не ждёт.       Так и произошло. Женщина прошла мимо, и, если бы не едва заметный поворот головы в её сторону, Она подумала бы, что всё на этом и закончится. Но Она уловила этот жест, который осторожно приглашал следовать за собой, и обернулась. Жанна стояла рядом со служебной машиной и держала открытой дверь в ожидании, когда в неё сядет девушка. И Она решила, что больше ни на секунду не позволит себе задержать Жанну из-за трусливых сомнений в том, насколько серьёзны озвученные женщиной намерения. Когда автомобиль, пересёкши весь город, остановился и высадил пассажиров у нужного подъезда, на улице уже совсем смерклось и всё вокруг освещалось приторно-оранжевым светом фонарей.       Жанна оглянулась, держа на прицеле взгляда девушку, следующую за ней по пятам. Фигура, облачённая в чёрное, напоминала грифа, что следует за жертвой в ожидании момента её слабости. Но Жанна совершенно не чувствовала опасности: между лопаток не жгло чужим взглядом, волосы на затылке не становились дыбом. Напротив, сзади словно накинули невесомую вуаль, которая может скрыть и от дурных взглядов, от бури и даже от пуль. Жанна невольно подумала о шутах, таких смешных и беспечных, которых окружающие не воспринимают всерьёз из-за вычурного внешнего вида. И только сами шуты на самом деле не воспринимают всерьёз насмешки окружающих, потому что знают — смысл их жизни не в том, чтобы веселить людей, а чтобы стоять за спиной короля, оберегая её от кинжалов заговорщиков и стрел врагов, не давать ему впасть отчаяние и отвлекать на себя излишнее внимание толпы.       По пути на нужный этаж Жанна вновь обернулась и поймала на себе тяжёлый, но спокойный взгляд девушки.       Нет, это был не шут, но и не падальщик. Это был грозный, наводящий ужас гриф, который, однако, не ждал её сокрушительного падения, а был готов поймать, если Жанна оступится, и защитить от шквалистого ветра, сбивающего с ног. Об этом говорил каждый жест и каждый взгляд девушки, вмещающий в себя обожание, праведный трепет и яростный огонь, направленный ни то на саму Жанну, ни то на всех, кто хочет посягнуть на их совместные чувства.       В квартире разговаривать не хотелось, ни от неловкости, ни то от того, что никто не придумал, что можно произнести в такой странное ситуации и не показаться глупцом, а тем более – не нарушить столь хрупкую идиллию и доверие. Только сейчас Жанна осознала всю странность ситуации и тех эмоций, что бушевали внутри и не давали спокойно работать весь день. Девушка стояла посреди комнаты и молча смотрела в окно. Сняв свою шубку, она осталась в длинной белой накидке поверх чёрного комбинезона, и теперь напоминала Жанне призрак её собственных сомнений. Зачем она позвала Её к себе? Почему захотела зарисовать её вычурный, броский образ, никак не вписывающийся в атмосферу собственных работ? Что вообще Она забыла в голове Жанны, не желая из неё выходить?       Жанна чуть приблизилась к замершей девушке. Застывшее изваяние её фигуры было тонким и словно бы каким-то хлёстким, способным разрезать одним точным телодвижением прочные замки и засовы на тех дверях, открывать которые Жанна ранее не хотела и даже боялась. Иной раз она пугалась и тех эмоций, которые уже были излиты на холсты мазками красок, слишком густыми и насыщенными те были, такими, что не давали Жанне свободно вдохнуть. И теперь вышло так, что не только художница попалась в ловушку этой удушающей лавины эмоций.       Но Она не тонула и не задыхалась. Приняла их в себя так, как амфибии приняли в себя воздух, впервые выбравшись на сушу из тёмных пучин. Она замирала, погружалась в их потоки и заныривала всё глубже и глубже, доставая со дна то, чего Жанна опасалась. Опасалась потому, что не знала, что именно хранится под толщей бушующих эмоций. Именно это смятение толкнуло Жанну к тому, чтобы сблизиться с той, которая, кажется, так легко лавирует в её эмоциях, что практически сливается с ними в единый поток. Во всяком случае, Жанна точно не чувствовала, что Она в потоке её эмоций лишняя. Слишком похожая, слишком понимающая. Сама Она — сплошная эмоция.       Эмоция желания, стремления.       Жанна подошла к Ней и опустила ладони на плечи. Женщина внезапно почувствовала себя обнажённой. Такой, как рассказывала в своих письмах девушка. Потому что та сейчас стояла и смотрела на незаконченную картину и вновь читала, проникала в суть переданных эмоций, пробираясь к самому нутру. Ладони Жанны подцепили накидку и потянули её с голых открытых плеч.       «Правильно ли я делаю?» — этот вопрос мучил Жанну уже столь давно, что она вся извелась и каждый раз, задавая его себе, испуганно замирала и вновь возвращалась к работе, лишь бы забыть о нём. Всё, что она делает в своей жизни — правильно ли? Кто найдёт этот ответ и не станет ли он тем самым сокрушительным ударом? Девушка повернула голову, но не подняла взгляда. Лишь чуть растянула губы в одобряющей улыбке.       "Правильно" — говорила эта улыбка Жанне. И та подумала, что так и есть — Она тот инструмент, что срывает замки. Именно потому Жанна позвала её к себе. Чтобы разрушить очередные преграды и избавить себя от страха перед неизведанным в глубинах собственной души. Потому, что Она не боится неизведанного, а просто принимает, как приняла эмоции Жанны.       Стянув с рук накидку, Жанна отбросила её куда-то в сторону, даже не задумавшись об этом. Прямо перед глазами замаячил крохотный язычок скрытой молнии. Пальцы потянули его вниз, открывая взгляду бледную кожу, особенно выделяющуюся на фоне чёрного бархата комбинезона, что сидел на фигуре девушки как вторая кожа. Пальцы женщины скользнули под ткань, провели по рёбрам практически до груди, а остановившись, оттянули ткань и сняли её. Она застыла, хотя хотелось потечь патокой между тёплых, слегка влажных пальцев Жанны. Сомнения улетучились, и больше не хотелось спрашивать себя, для чего же надо было ехать в этот город, в неизвестность. В тот момент казалось смыслом всей жизни, главным желанием прихотливого ума — почувствовать это прикосновение. Не грубое, не томное, не похотливое или нетерпеливое. Проникающее, сливающееся с её потоком мыслей, выстраивающее новую связь поверх той, что была — более крепкую и более двухстороннюю.       Жанна аккуратно сложила комбинезон на кресле, в котором сама любила отдыхать, пусть даже отдыхом она называла более медленный и вдумчивый разбор документов по работе. Однако такое времяпровождение казалось лёгким развлечением по сравнению с тем, какое странное напряжение обуревало женщину прямо сейчас. По просьбе Жанны, Она прошла к маленькому диванчику у окна и села в указанную позу, да и застыла, не смея ничем отвлекать творца от акта творения.       Жанна скрылась за холстом. Её глаза время от времени показывались сбоку или над подрамником, но как только натыкались на взгляд девушки, тут же возвращались за свой спасительный барьер из плотной ткани. Раз от разу женщина исправляла свой рисунок, не понимая, что не так делает в этот раз. Почему не может уловить не позы, ни самой фигуры натурщицы, а уж тем более — деталей. Ведь вот Она, прямо перед глазами, вся открытая как на ладони, только лишь осмелься разглядеть. Рассчитывая на то, что её не видно за холстом и мольбертом, Жанна положила угольный карандаш и лишь устало потирала переносицу, чувствуя давящее напряжение. И в комнате, и в собственной голове. Она вновь подняла взгляд на застывшую, как сфинкс, обнажённую девушку. Вид её был столь невозмутим, словно ничто в этом мире неспособно Ёё задеть или смутить, Она скорее напоминала кошку-сфинкса, для которой ходить голой столь же естественно, как для птиц — носить перья.       Внезапно Жанна поняла, почему ей не удаётся уловить образ девушки, чего уж говорить о том, чтобы воплотить его на холсте. Женщина поднялась с табурета и, сглотнув ком в горле и стиснув зубы, впилась уверенным взглядом в изящную нагую фигурку.       Проблема в том, что Жанна пыталась изобразить одно, тогда как в реальности всё было совершенно иначе.       Девушка столкнулась спокойным взглядом с каким-то закаменевшим в напряжении взглядом Жанны, решив не давить на неё чрезмерно длительным контактом, и отвела глаза дальше, безмятежно рассматривая детали комнаты.       Жанна была в который раз поражена тем, как один маленький и хрупкий на вид человек может перевернуть жизненные устои целой культуры, пусть не для них всех, но для себя, и при этом чувствовать себя победителем. В то время как все стремятся прикрыть свою слабость, Она выставляет это напоказ, превращая в силу. Заставляя смутиться других. Если увидеть голого человека в неожиданной ситуации, прячется прежде всего не он. Отворачивается тот, кто увидел, потому что смущён и обезоружен.       Всё же не выдержав долго, Жанна перевела взгляд на торшер, свет которого покрывал тело девушки причудливыми узорами теней.       Это как солнце, подумала Жанна. Светит столь ярко, что мы отворачиваемся, не в силах выдержать напора этой энергии. Наверное, только если бы Солнце приоделось, укутало себя в рубашки да пиджаки, с ним можно было бы иметь дело. Просто потому, что теперь оно находится в том же стеснённом положении, что и окружающие. Больше оно не такое же свободное, как было раньше, в наготе. Жанна хотела нарисовать солнце в пыльном тесном сюртуке, потому что сама привыкла носить такой же. Приросла. Хотела изобразить наготу смущённую, уязвимую, вместо открытой и по-животному смелой. Женщина могла бы догадаться об этом ещё тогда, когда Она впервые сняла с себя очки, пронзив своим взглядом, однако её не верилось до последнего.       Под потоком этой необработанной энергии Жанне становилось дурно. Словно её пытаются расплавить и вытащить из груди саму сердцевину её естества. Женщина назвала бы это агрессией, но та не была направлена конкретно на неё, а заполняла каждый уголок комнаты густой и вязкой силой. Каждый угол её жилища, её единственной крепости в этом мире.       Жанна подошла к девушке, стараясь охватить взглядом всю фигуру сразу. Та навстречу лишь немного приподняла голову. — Тебе пора. Уже поздно.       На улице стемнело до черноты неба, и женщина подумала, что именно в такой атмосфере смогла, если бы попыталась, уловить внезапно понятый образ девушки.       «Уже поздно пытаться познать её, когда сама попросила уйти».       Девушка как-то обречённо улыбнулась, словно ожидала такого исхода весь вечер, и собравшись, покинула квартиру, в которой нехотя изменила навсегда каждую деталь.