I
21 февраля 2018 г., 01:40
— Понимаешь, мы слишком разные с ней…
Девушка умолкла, сжимая в ладони телефон всё сильнее и сильнее. Замолчала не оттого, что закончила мысль — скорее их, эти мысли, прервало до ужаса отчётливое ощущение шевеления в собственном нутре. Где-то там, где желудок и ниже, скользил, пробирался и ворочался мерзкий, крупный и бессердечный страх. «Мы разные с ней, понимаешь? Ты не нужна ей», — шептал он, подбираясь к потрохам, чтобы удобнее втиснуться туда и напоминать о себе на постоянной основе.
«Откуда ты знаешь, что ей нужно? Может, она сейчас сидит и думает о тебе точно так же», — отозвался динамик телефона, когда стало ясно, что молчание затягивается.
— Всё слишком сложно, ты не понимаешь. Ты не знаешь её.
Страх обжился где-то между кишками и печенью, и теперь вовсю выпускал свой яд, токсином разгонял его по телу. Делал тело слабым и слишком чувствительным к любой мысли на опасную тему. Почему она ещё не занесла её в список своих табу? Давно пора. Она никогда не была мазохисткой, однако в этот раз напоминала себе своих «особо увлечённых подопечных», как обозначала их в разговорах с коллегами. Тех подопечных, которые наиболее сильно нуждались в контроле, а иначе в погоне за болью они вполне могут уничтожить себя. Она не гналась за болью, однако это было похоже на желание тормошить незажившую ранку, срывая корки и растягивая кожу, чтобы та сызнова кровила и сочилась. Чтобы вновь ощутить странный укол ощущений где-то внутри, который словно говорит: «Оно ещё здесь, с этим можно играть, пока есть возможность». Мелкий бытовой мазохизм, чреватый заражением крови и смертью.
«Как же, не знаю. А ты знаешь? Ты с ней ни разу не виделась. Не созванивалась. Вы вели переписку… Переписку! В каком веке ты живёшь? Что с тобой? Твои поехавшие мужики ещё больше сойдут с ума, если узнают, какие сопли развела хозяйка, под которой они ходят».
В трубке напряжённо замолчали, и девушка буквально видела наяву, как сомкнулись брови на переносице у собеседника от нехватки воздуха, когда он закончил свою тираду, вложив в неё все накипевшие эмоции. Молчала и она, искала в себе силы на опровержение таких заявлений. Но не находила, оттого отчаивалась ещё больше, понимая, что проблемы наступают по всем фронтам, а тыл давно захвачен диверсантами.
— Они бы поняли меня. Я не хочу ранить её чувства. Так же, как я не хочу ранить их чувства, потому никогда не нарушаю табу.
Попытка отстреляться в ответ провалилась, ушла «в молоко».
«Нет. Это просто твоё лицемерие».
Страх внутри встрепенулся, когда понял, что яд теперь в каждой клетке организма. И как только это произошло, он тут же пустил в действие катализатор. Тело девушки оцепенело. Ноги-руки задеревенели. Ни сдвинуться, ни сбросить вызов. Тотальный ступор.
«Перед своими грёбаными мазохистами ты власть и закон. А сейчас? Что с тобой происходит? Прояви силу, когда это нужно».
После нескольких секунд молчания собеседник отключился, оставляя девушку наедине со своим смятением. В то же время страх отступил или уснул, оставаясь где-то на периферии, но больше не имея власти над телом. Она двинулась вперёд, туда, куда изначально шла.
Высокое старое здание ранним утром светилось изнутри электрическими лампами сквозь незашторенные окна. Девушка остановилась перед самым парадным входом, выпуская на волю свою эмпатию, прокручивая в голове заученные тексты писем, чтобы ещё раз понять, насколько близко она подходит к установленной грани и не посягает ли на чужие табу.
Полное инкогнито — таковым было условие их эпистолярных взаимоотношений. Условие, которое установила женщина, всецело захватившая внимание девушки, что стояла сейчас и ради успокоения пыталась угадать, какое из окон принадлежит Её кабинету.
Полное инкогнито и абсолютная откровенность — две несовместимые вещи, которые уживались и переплетались в их хрупкой и в то же время нерушимой связи. Слишком много противоречий, от которых шла кругом голова. В прямом смысле. Девушка забыла, как спокойно жить и дышать с тех самых пор, когда увидела на выставке работы художницы под неоднозначным на первый взгляд псевдонимом Mefisto. Гости выставки останавливались напротив картин: кто с усмешкой хмыкал себе под нос «сатирично» и пытался понять мотивы художника, кто с серьёзным видом восклицал «идейно!» и шёл дальше, потому что знал он на своём веку идеи посложнее и поизящнее, иные кривились, бросая небрежное «сколько пафоса из ничего», и отворачивались. Она же стояла, не зная, куда спрятать глаза от смущения, но могла смотреть лишь на картины. Она давно не стеснялась наготы, ни чужой, ни своей. Не стеснялась самых откровенных поз, разговоров, фильмов, потому что сама была зачинщиком в этих явлениях. И не смогла сдержаться, когда перед ней стал обнажать свою душу художник.
Юноша, державший её под руку, уже успел заскучать. Он смотрел со скукой на картины, в которых ничего, интересного его вкусу, не было. Обычные люди, повседневная жизнь, и всё это запечатлено на холстах средних размеров. Полна галерея таких, но приходится стоять именно в этом сером углу. Она же смотрела, стараясь не отвлекаться на заходящееся в аритмии сердце, на головокружение, уже стирающее границы реальности и видимого мира. Всё это было неважно. Стали неважны идеи, посылы. На неё обрушились чистые эмоции, живущие в цельных образах и мельчайших деталях картин. Перед ней вдруг обнажили душу, не тело, и Она впервые не знала, куда себя деть от смятения и магнетического интереса.
Девушка всегда пользовалась своим врождённым даром эмпатии. Думала, что знает всё о том, как он работает, умела направить в созидательное русло. И внезапно усомнилась в достоверности своих ощущений. Не могла понять: изначальные чувства были такими яркими и сильными, или же её дар внезапно сумел проявить себя больше? Она с замиранием сердца перевела взгляд на своего спутника. Выходит, все те, кто окружал доселе, были лишь измельчавшими, обедневшими на чувства прудами? Так вот он, океан, оглянись, протяни руку.
— И зачем только такой пафосный псевдоним?
Она моргнула, словно стряхнув с длинных ресниц невесомую вуаль прострации, и постаралась больше не смотреть в сторону полотен. В этот день.
— Ты не понимаешь.
На сегодня эмоций хватит.
Она не могла сказать точно, смыслит что-то в этих сразивших её картинах или нет. Но Она их читала. Для неё это было равно что самые откровенные и детальные мемуары, в которых автор описывал свои чувства и впечатления. Читала эмоции, реакции, мысли. Узнавала не автобиографию, не мастерство техники, а нечто, без чего не могло быть первых двух. Всё оставшееся на выставке время Она наблюдала за теми, кто смотрит на картины. И в какой-то момент поняла: это не идея и не ода мастерству. Это диалог. С ней говорили, и уровень её эмпатии позволил принять эту беседу. В этот момент Она почувствовала острое и самое правильное желание в своей жизни. Желание ответить.
Отыскать художника оказалось не так сложно, но и совершенно не так легко, как она привыкла это делать. Его не оказалось на самой выставке, а организаторы лишь обречённо разводили руками. На помощь пришла Сеть, холодная и неживая, она отталкивала девушку ровно до тех пор, пока её предложение о бумажной переписке не нашло свой отклик именно там, где это было необходимо.
Абсолютное инкогнито. Столь хрупкая вещь, как чья-то анонимность, рассыпалась пеплом в руках по мере нарастающего общения. Она не узнала о художнике ничего, что могло бы его выдать. И в то же время ей казалось, что Она знает этого человека так, словно жила с ним бок о бок. Имя, возраст, статус — всё это стало столь неважным для неё, и пустая лицевая сторона конверта без имён ни чуть её не смущала, ведь главное, самое ценное было внутри. А внутри была личность. Растянутая в строки и собранная в ровный, строгий и разборчивый почерк. С каждым новым письмом Она убеждалась — самая первая их беседа состоялась тогда, в галерее, и ничего более эмоционального и детального, чем картины, она не добьётся. Сухой деловой тон писем словно бы соблазнял её на борьбу за близость, как соблазняет обнажённая женская щиколотка обхватить её рукой и провести выше, сражаясь за откровенность.
Она крайне редко вступала в бой. Не потому, что боялась или была слаба. Всякий раз Она заранее просчитывала и продумывала, какую выгоду несёт за собой победа. Если это было то, что нужно, Она принимала этот бой. Если же нет — просто не ввязывалась. Она всегда знала, чего хочет, потому не упускала людей и обстоятельства, которые могут дать ей желаемое, а всё ненужное отсекала, чтобы не мешалось. У неё не было ни одного поражения, и не было ни одной победы, которая хоть как-то её разочаровала. Всё было точно выверено благодаря полному контролю ситуации.
В этот раз Она сама начала этот бой и впервые не могла, как бы ни старалась, предугадать, что её ждёт в конце. Она потеряла контроль, и прежде всего — над собой. Но действовать было необходимо, а иначе неведение ситуации ещё более губительно, чем проигрыш.
Именно поэтому, перейдя в наступление, Она смогла разузнать о родном городе и примерном месте работы художницы. Приехала, но отсутствие стратегии сводило шансы на победу к нулю.
За пересчётом окон прошло столько времени, что в них постепенно гас свет. На улице становилось всё светлее по мере поднимающегося солнца, и эти гаснущие огоньки казались ей исчезнувшим с горизонта маяком. Капитан стоит на носу и не может понять: что же дальше?
Из ощущения потерянности выдернул пронзительный скрип тормозных колодок где-то рядом. Автомобиль остановился бы плавно и тихо, но влажное росистое утро решило придать его образу налёт усталости и изношенности, заставляя металл скрипеть. Пассажирская дверь открылась, и из салона вышла женщина, напоследок нежно погладившая крышу автомобиля, что служил ей исправно уже много лет. Её взгляд был преисполнен такой тоски, будто она только что отдала своего верного коня неизвестным, чтобы те увели его в новое стойло. Женщина развернулась, и на ту долю секунды, за которую взгляд её мазнул по броскому силуэту незнакомки у парадного входа, в нём вспыхнуло подозрение. Слишком отчётливо, ощутимое даже на коже. Словно женщина знала, что эта незнакомка кого-то выжидает. Под окнами этого здания обычно все ищущие особы не сулили ровным счётом ничего хорошего. Первая половина приходила жаловаться, вторая половина — просить. Никто и никогда не наведывался сюда, чтобы предлагать и делиться. Женщина вздохнула. Почти незаметно, медленно подняв мощный разворот плеч и так же неспешно их опустив. И пошла к дверям. Во взгляде не осталось ни намёка на подозрение. Словно как только настало время работы, всё остальное перестало существовать для неё в окружающем мире. Женщина прошла мимо незнакомки не быстро, но весьма стремительно. Так, что звук каждого шага словно вбили молотом в голову оторопевшей девушки.
Говорят, жизнь проносится перед глазами тогда, когда ты на грани смерти. И девушка поверила. Готова была доказать это каждому неверующему, неся неоспоримые доказательства в своей памяти. Вот она, жизнь, квинтэссенция её смысла и предопределённости, промчалась мимо, словно чужая. А девушка поняла, что Она точно на грани смерти. Сердце рьяно забилось под рёбрами, в глазах потемнело, и только образ мимолётно проскочившей жизни был в поле зрения, в той единственной точке, в которой можно было хоть что-то разглядеть. Свет. Блондинистые пряди мелькнули перед глазами, очертили силуэт прямой, гордой осанки, и вновь скрылись из виду, оставив наедине с одной мыслью: «Она».
«Она» вновь, в очередной раз, выбила почву из-под ног, которые, казалось, уже давно научились стоять твёрдо даже на самых высоких каблуках. От строгого выражения лица сердце болезненно сжалось, от вида величественной фигуры, твёрдой походки и ровной осанки — затрепетало. Словно сердце Пигмалиона, увидевшего, как оживает созданный им образ.
«Точно она».
Уверенно выведенные одинаковые буквы в письмах оживали в точном чеканном шаге, осторожные откровенности текста — в том мимолётном настороженном взгляде, брошенном в самом начале. И, несмотря на всё это, та сокрытая мягкость, что пронизывала каждое слово в письме, — в мягкости лежащих на плечах волос, едва-едва волнистых.
Шаги утихли, и в голове незнакомки осталась лишь пустота. Впервые за долгое время Она почувствовала привкус сомнений: неприятный, желчный.
«Важны только желания» — таков был её девиз день ото дня. Однако впервые грани желаний были столь размытыми, что Она не могла поймать их, внять им и начать действовать. Мысли и мотивы приходилось собирать по крупицам, чтобы окончательно не потерять саму себя в том безумном водовороте чужих эмоций.
Она вошла в здание следом. Следом за единственным ясным своим желанием — встретиться. Остальное было неведомо ей, однако сейчас и неважно.
В её распоряжении было только имя. Имя, которое Она не произносила ни разу вслух, словно боясь растратить его значимость. И это имя привело её к прикрытой двери кабинета на последнем этаже. Тишина. Только в ушах шумела неуёмная кровь, да так громко, будто решила обрушить ярость своего потока на перегруженный и без того разум. Такого с нею раньше не бывало. Ни в свой первый публичный выход, ни в первую ночь напополам с другим человеком.
Она поправила пушистую чёрную шубку из меха ламы, пригладила торчащие во все стороны ворсинки, словно в последний момент решила придать своему виду хоть толику цивильности и строгости. Но это вряд ли помогло бы ей хоть на долю меньше выделяться в строгом казённом помещении, которое будто вычертили под огромную линейку.
Рука в шёлковой перчатке постучала аккурат под табличкой, в которую Она впилась взглядом. Вновь усмешка растянула накрашенные губы. Какие же они разные. Она модельер, ночной житель вседозволенности и творец постоянных экспериментов. Её собеседница — слуга народа, закованный в рамки правил и кодексов. Но взаимопонимание и эмоции достались одни на двоих, как поделённый между ними ещё до рождения фрукт.
После глухого «да», брошенного по ту сторону, Она осторожно приоткрыла дверь и вошла.
— По какому вопросу?
Она оторвала взгляд от деревянной двери и перевела его на женщину. На её невозмутимое, строгое лицо. И вновь почувствовала, как тепло разливается где-то в груди, такое же, что и при взгляде на картины. На строгие, доведённые до идеала полотна, в которых запечатана нечеловеческая экспрессия.
— По личному, Жанна Александровна.
Она прикрыла за собой дверь с тихим щелчком замка и встала прямо перед нею, незаметно вжавшись в деревянную поверхность. Так, чтобы если Её захотят выгнать, придётся проделать куда больше действий. Но женщина молчала и даже не изменилась в лице. Так, словно каждый день к ней в скудно обставленный кабинет заявляются особы с неясными намерениями и личными вопросами, имея вид теневых сутенёров.
— Я смогу ответить только на те, в которых у меня есть полномочия, и которые касаются моей работы.
Девушка стояла спиной к двери, а по ощущениям, что лицом. Лицом к абсолютно непроницаемой эфирной стене между ними, что выстроена стальной выдержкой хозяйки кабинета. Она поняла, наконец, почему в картинах было такое феноменальное количество чувств и эмоций. И теперь была абсолютно уверена, что не ошиблась ни городом, ни зданием, ни кабинетом. Твёрдой походкой Она подошла вплотную к широкому столу, выудила из сумки-саквояжа конверт из плотной бумаги и положила его над документами.
Она любила пафос и ни капли этого не стыдилась. Внутри неё было достаточно энергии, чтобы смотреться гармонично в пафосной одежде, на вопиюще гламурном мероприятии или совершая вызывающий поступок. Но сейчас, кладя плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный воском, она чувствовала себя бесконечно глупо в своей ламовой шубке, вышитых перчатках на руках и придерживая свой маленький брендовый саквояж. Ведь сейчас Она стояла перед женщиной, закутанной в строгий чёрный костюм, а пальцы всё ещё прижимали конверт к столу. Ей казалось, убери Она их, и тут же упадёт на подкошенных ногах, видя, как медленно поднимаются в удивлении брови Жанны. Та узнала конверт, такой же, как и десятки предыдущих, замороченных и дорогих. И узнавание как никогда ясно читалось на её лице несмотря на все традиции сокрытия собственных эмоций. Просто потому, что её впервые в жизни застали врасплох. Раскрыли.
— Просто хотела передать это Вам лично.
Пальцы, обтянутые шёлком, с шорохом соскользнули с конверта, и девушка развернулась, покидая кабинет уверенной походкой. Жанна её не остановила.
