Город

      Снаружи начинался дождь. Он блекло и лениво стекал по тонкой преграде запыленного автобусного стекла, размазывая в кляксы желтые огни. Люди дремали. Ей не спалось. В наушниках кто-то пел о ветре непонятными словами. Это было лучше всего. Это позволяло не думать ни о чем. Просто смотреть на зарево мегаполиса через трафареты бетонных коробок. Сколько еще? – полчаса? час? - и люди разбегутся: по уютным норкам квартир, по холодным номерам гостиниц, по вокзалам и аэропортам. Жизнь вряд ли сведет их еще раз.       Да, собственно, плевать.       Она для них никто. И они – даже не попутчики, ведь попутчики – товарищи по случаю, люди же вокруг – никто, просто декорация. Она забывает их лица, затирает в памяти голоса и запахи. Только если это не хорошие духи. Да и то навряд ли.       Ей хотелось бы, чтобы дорога никогда не кончалась. Чтобы вечно мелькали перед глазами дома, люди, города и деревни, перевязанные линиями проводов. Но рано или поздно водитель глушит мотор, и приходится выходить навстречу ветру, дождю и холодным фонарям.       Нет ничего лживее фонарей. Такие теплые из-за стекла, они обжигают ледяным холодом, стоит только коснуться их пальцами. Люди похожи на фонари. Лгут, что не любят одиночек, и сами же потом отворачиваются, пересаживаясь на другую ветку метро. Потому что они сами одиноки. И сами, словно магнит, отталкиваются от других.       Глупые люди. Глупые фонари. Глупый город. Глупая жизнь.       А на улице все-таки слишком холодно.       Она кутается в куртку и быстрым шагом идет в подземный переход. Стука каблуков не слышно за завесой музыки. И вода из луж холодит ноги в тонких осенних сапожках. Так и простыть можно… А все из-за того, что водитель решил, будто это конец его маршрута. Нет, это не конец. Это тупик.       И она в который раз вернулась сюда.       Где ее в затертой коммуналке ждут плед и предательски мигающая лампа. От нее так мало света… Может, контакт отходит? Лень смотреть.       Она быстро спускается по лестнице. Здесь сыро и противно пахнет промокшей побелкой. К грязной стене, обклеенной старой рекламой, клонится сонный парень. На нем затертая толстовка и серая лыжная шапка, надвинутая на лоб и натянутая на уши. Он что-то играет на гитаре. Наверное, фальшивит. Она не слышит.       А в футляре у него лишь пара мелких бумажек да десяток монеток. Едва хватит даже на кофе.       Кофе… Она даже слабо улыбнулась при этой мысли. Да, горячий сладкий кофе из промерзшего старого автомата. Именно то, что ей сейчас нужно.       А метро скоро закроется. И людей почти нет. Она любит это время. Когда никто не толкает локтем в бок и не норовит оттоптать ноги. Когда еще задолго до того, как понесутся с потусторонним воем полупустые вагоны, ты слышишь тихий гул, и дрожит недопитое пиво в смятом стаканчике.       Ей никто не мешает. Она сама по себе.       Поезд пролетает со свистом, и ветер лохматит ей влажные волосы. В вагонах сонные люди безразлично невидяще смотрят в окна. Все хотят поскорее спрятаться в свои раковины и уснуть, позабыв обо всем. Это так хорошо – просто спать и не думать. Нет ничего тяжелее ночных мыслей.       В вагоне так же сыро. Разве что немного теплее. Она садится у окна, слыша, как бодрый девичий голос предупреждает о закрывающихся дверях. И они тут же с лязгом захлопываются. Она, эта девушка, наверное, уже спит в теплой постели... или пьет «Мимозу» в каком-нибудь тесном баре. А ее голос – тут. И даже если она исчезнет из этого города, из этой жизни, ее голос все равно будет предупреждать о закрывающихся дверях… Интересно, что она чувствует, когда слышит свой голос на станциях?       Нет, это ложь. Все равно.       А люди выходят и заходят – с виду неспешно, но на самом деле торопливо. Спешка стала привычкой, образом жизни. Это яд, который впускает огромный паразит. Город.       За окном летит темнота. Лететь в ней вечно – тоже неплохо. Но снова начинают мелькать огни, и поезд снова вылетает на пустую станцию. И опять темнота. Вот бы весь мир соединить паутиной метро – тогда, возможно, она бы никогда не выходила из него. Просто садилась бы на другую ветку, проезжала бы пару сотен станций - и вновь пересадки. И лица, лица, лица – белые, желтые, темные, детские, влюбленные, грустные, тревожные и, может быть, счастливые…       Очередная станция. Свет дробится на темном стекле стен. В вагон заскочила припозднившаяся влюбленная парочка. Она встала. Это не ее станция. Но она выйдет.       За ее спиной захлопываются двери. На холодной скамейке подремывает усталая пожилая женщина. На ней безвкусный костюм и штопаные колготки. Она здесь чужая. Из пригорода? Возможно. Ритм мегаполиса утомляет таких людей. Пусть поскорее уезжает в свой невысокий кирпичный дом с облупленной краской на дверях, к детям, может, к маленьким внукам. Тут ей не место. И город отторгнет ее.       По стеклу каблуки стучат громче – их слышно даже сквозь музыку. Тут чище. И не так сыро. Устало жужжит эскалатор. Пустой лабиринт переходов. И вновь послушная череда ступеней. Здесь, наверху, веет холодом из улиц. Она толкает стеклянные двери и ежится от ледяных капель, брызнувших в лицо. Дождь обмельчал, стал садиться на плечи противной моросью. И люди прячутся по шумным полуночным кафешкам, прыгают в автобусы и исчезают в мириадах городских огней. Желтые, белые, неоново-синие, красные – люди летят на них, словно бабочки на огонь. И она тоже – мотылек-однодневка, без цели и надежд.       Призывно мигает кофейный автомат, и она, обрадовавшись, чуть ли не бежит к нему. Две кнопки, горсть мелочи – и крохотный стакан обжигающего сладкого кофе в замерзших ладонях. Что-то более ценное, чем коробка спичек в руках замерзшей девочки из старой сказки. И пар поднимается от темной поверхности и, витая теплым облачком, тянется вверх. Она поднимает глаза ему вслед. Там, наверху, под самой крышей красивого дома, в большом треугольном окне горит свет… За старой, выгоревшей кружевной занавеской ничего не видно. И все-таки в такое время она точно еще не спит, предпочитая валиться на кровать под самое утро, часам к трем или четырем.       Продрогшие ноги сами несут ее в неприметную арку, в тихий дворик, на железную, громко звякающую под каблуками лестницу. Неприлично заявляться в гости под полночь? Может быть. Не все ли равно?       Подниматься высоко. Ступеньки такие скользкие от дождя, что приходится цепляться за холодные, мокрые перила, да еще и кофе не разлить бы… Помянув дурость, заставившую селиться под самой крышей, да еще и без какого-нибудь приличного лифта, она поднимается на последний пролет. Здесь уже чувствуется холодный ветер, норовящий залезть под куртку и добраться до самых костей. Наверное, и тут, в комнатке на чердаке, холодно.       Ничего, у нее есть кофе.       Она стучит. Пелена дождя и гул близкой дороги прячут звуки, но она прекрасно слышит шлепанье босых ног по деревянному полу. Шаг. Два.       - Привет, - она слабо улыбается. Как легко говорить шаблоны фраз.       - Я думала, ты и не зайдешь. – Широкая улыбка в ответ. Она как всегда чуть растрепана, ненакрашена и боса.       - Я просто купила кофе.